Текст книги "Микенский цикл"

Автор книги: Андрей Валентинов

...А еще болтали, что не один Пандар-клятвопреступник стрелу к тетиве прилаживал. Другой был, тоже целился, только троянец первым успел.

Другой.

Уж не из своего ли знаменитого лука целился ты, Любимчик? Из того, о котором ты мне в Калидоне все уши прожужжал? Ничего, с Пандаром я уже переведался...

– Во! Готова повязка, не хуже Асклепиевой будет. Слушай, давай тебя все-таки в лагерь отправим! Мы тут с Эвриалом сами...

– Нет, нельзя. Ты же видишь, как они обнаглели!

Да, обнаглели! Вон снова собираются, впереди две колесницы, за ними толпа в широких белых плащах, покрытых медными бляхами. Пеласги? Пеоны? Да какая разница! Быстро Ирида-вестница обернулась! Все узнали в Трое: и про нелепую ссору дурака с малышом, и про Паламеда, и про Панику-дочку. Узнали, спесью-наглостью до ноздрей налились. А у наших точно душу вынули. И теперь они давят, не мы. Они наступают, они заливают Скамандр нашей кровью. Уверен в себе Гектор-лавагет, даже на ночь войско за стены не уводит, того и гляди до кораблей наших доберется.

Что мы можем? Что и раньше – бить вождей, разгонять толпы варваров. Договорились меж собой: Аякс Большой Гектора на себя берет, Аякс Локриец – его брата Гелена, я – Энея.

...А кого же еще? Кто ЕЕ сын?

Держимся, деремся. Скверно деремся, ежели честно. А тут еще этот Рее...

– Капанид, колесницы видишь? Правь на левую! Ну чего скис? Мы – Аргос, басилей Сфенел! Ну!

– Арго-о-о-о-ос! Уноси тепленького-о-о-о!

Война сходила с ума.

– Да мы! Да мы тоже!.. Мы их!.. Гипенора-царя убили, Демакоона Приамида убили, Антифа Приамида убили, Ферекла-корабелыцика убили, Пироса-фракийца, Гипсенора-долопа, Сарпедона-ликийца, Симоисия-дардана, этого... пеона, у которого колесницу ослы возили...

– Ослы! Ослов одолеть просто! Убить-то убили, да только сами... Считай: братья Доклесиды, Орсилох и Крефон, погибли, Менесф и Анхиал, дружки Аяксовы, погибли, Левк-итакиец погиб, Диора Амаринкида фракийцы проклятые пополам разрубили...

– Точно, точно! А кто жив, почитай, все переранены: и Агамемнон, и Диомед, и Одиссей, и Менелай...

– Вот мирмидонцам хорошо, трусам этим. Сиди в лагере, живот чеши...

– Да не живот они чешут!

– А еще этот Рес-фракиец. Слыхали? Бог он, вот кто! Не хуже Арея-Ярого бог! Стоит ему до Трои добраться, на Фимбрийскую равнину ногой стать...

– Да ну, и не таких Ресов резали!

– Не скажи! Рее не прочим чета. Чистый бог! Уже все знают: стоит ему коней, значит, своих волшебных в Скамандре напоить, то все! Никогда нам Трою эту проклятую не победить – даже если три Лигерона в бой пойдут.

– Бог... кони... Чего ты мелешь, пень амбракийский?

– Сам ты пень амбракийский!

Над Фимбрийской равниной – черное звездное небо. Отражается небо в земной тверди, рассыпается тысячью блесток-костров. Недобрый огонь на небе, недобрый огонь на земле...

Близко, совсем близко звездочки-костры. Они уже за желтым Скамандром, за могилой амазонки Мирины, где дрался с Парисом белокурый Менелай Атрид. Совсем рядом враг. Притаился у огня, не спит, ждет, старую желтую траву палит. А за блестками-кострами, за черной зыбкой тьмой – Троя.

Крепкостенная.

Неприступная.

Троя-Армагеддон.

Сквозь вязкое забытье. Сквозь безвидную бездну... ...Мама целует, мама гладит по щеке – как тогда, в невозможно далеком детстве, когда папа был жив и все были живы...

Зачем ты мне снишься, мама? Зачем?

– Я здесь, маленький...

Холодный пот на лбу, холодный пот на ладонях, холодные угли погасшего костра. Мама сидела рядом – незнакомая, чуть сгорбившаяся, в тяжелой темной хлене.

– Мама?!

И даже сквозь радость, сквозь растерянность и ужас – боль. Мама... С ней что-то... С ней что-то не так!

– Постарела, правда? – улыбнулась она. – Теперь уж точно Совой звать будут.

Постарела... Тонкая кожа-пергамент в сетке морщинок на костистом лице, чужие огромные глаза... совиные. Волосы... Неужели седина? Что за глупость? Это же мама!

– Неправда! Ты... Ты самая!..

Тонкие сухие пальцы, пальцы старухи, осторожно коснулись моего лица.

– Конечно, маленький! Ведь я твоя мама, а ты – мой сын. Но все рожденное старится. Даже МЫ. Всему есть свой предел. А здесь, в Кроновом Котле...

В Кроновом!..

И тут я проснулся окончательно. Проснулся, дернулся, рывком сел на расстеленный по траве плащ. Это не сон. Это – Троя. Моя мать, Афина Паллада, Афина Промахос, Афина Сальпинга Победоносная, пришла ко мне, своему сыну. Своему врагу.

– В Кроновом Котле? – повторил я. – Ошибочка, значит, вышла? Хотели выморить нас, а попались сами?

Она кивнула – спокойно... обреченно.

– Да, сынок. Только не ошибка. МЫ знали, на что идем. Но выхода не было. Смерть следовало запереть, не дать ей вырваться. Время – лучшая стена, Диомед.

Смерть? Это мы – Смерть?! Мы – ИХ дети?! Кто же тогда ОНИ?

– Ты ведь знаешь, сынок, я была против Гекатомбы. И многие из НАС были против. Родители убивают детей – что может быть страшнее? Можно было подождать несколько веков, ведь вы, увы, смертны. Ваши правнуки будут уже обычными людьми. Но Отец... Твой Дед узнал что-то. Говорят, это «что-то» сообщил ему Прометей в обмен на свободу. Медлить было нельзя...

– Вот даже как? – оскалился я. – Может, объяснишь – мне... напоследок?

– Нет, – все так же спокойно ответила она. – Мы все поклялись водами Стикса. Ты знаешь, что это такое, мальчик!

Я отвернулся, чтобы не видеть ее лица. Отвернулся, до боли сжал пальцы. Лучше бы мама не приходила – никогда, никогда! Я бы запомнил ее... настоящую.

– Могу лишь намекнуть, Диомед. Ты же умный мальчик, ты – Сияющий. Твой дядя... Геракл не рассказывал тебе о Флеграх, о Гигантомахии?

– Да при чем тут Флегры? – не выдержал я. – Гигантомахия – скажешь еще!..

Не договорил. Замер. Гигантомахия... Армагеддон на Флеграх... ОНИ – против змееногих и змееруких чудовищ. А Щербатый в бреду вспомнил...

...Титаномахию!

– Все равно не понимаю! – вздохнул я. – Мы не гиганты, не титаны. Мы просто больные выродки. Нас убивают, мама! Каждый день, каждый час!

Она молчала – долго, невыносимо долго. Наконец послышался голос – незнакомый, чужой.

Страшный.

– Ты проклянешь меня, мальчик, ты никогда мне не простишь. Но я скажу. Тогда, под Фивами, не Меланипп-фиванец убил твоего отца. Тидея убила я – убила человека, которого любила больше жизни, больше бессмертия. Убила, потому что ТОТ, кем стал твой отец, не имел права жить.

– Неправда, – даже не думая, вздохнул я. – Этого не было, мама.

И снова молчание – долгое, тягучее. Темная мамина хлена словно оделась камнем.

– Зачем ты пришла, мама? Думаешь, мне стало легче? Ты убила отца, скоро убьют меня... Можно было просто сказать: «Прощай!»...

Безмолвствовал камень. Шумела где-то совсем рядом невидимая река.

Плещет, плещет...

– Завтра будет тяжелый день, Диомед. Страшный день. Ты ранен, сынок. Прошу... Нет! Приказываю... заклинаю... молю! НЕ ИДИ В БОЙ!

Ее тихий голос был еще тут, со мной, но мама уже исчезла. Никого!.. Измятая трава, угли погасшего костра, ледяной холод в сердце... Лучше бы ты убила меня, мама! Лучше бы ТЫ убила меня...

* * *

Страшный день начинался совсем не страшно. Привычная суета, наскоро проглоченный кусок холодного мяса, серебряный голос трубы... Война торопила, подталкивала в спину. Враг уже строился, собирался возле колесниц, готовясь к броску.

Еще один день Армагеддона...

Менелай догнал меня в лагерных воротах, когда арги-вяне быстро, привычно разворачивались фалангой.

– Тидид! Погоди...

«Годить» было некогда. Колесница (та самая, адрамитской работы) уже ждала, Капанид-возница нетерпеливо притоптывал, поглядывая на приближающегося врага.

– Диомед! Елена... Она ночью приходила! Я вначале подумал, что это сон... Она запретила мне сегодня идти в бой! Понимаешь? Она запретила...

«...НЕ ИДИ В БОЙ!»

Отвечать было некогда, да и что тут ответишь? Бой уже начался, Кера прокричала, и страшный день вступил в свои права.

– Вы!.. Вы недостойны своих отцов! Да! Ваши отцы были героями, а вы!.. Они... под Фивами!.. А вы!..

Дий Подземный принес сегодня Агамемнона! Добро б еще молчал, щеки надувал (нарумяненные!), как и положено Зевсу – а заодно и верховному вождю. Так нет же, носится на колеснице, орет...

– Трусы!.. Вперед, на врага! Вперед! Вашим отцам стыдно за вас в Аиде!

Зарычал Сфенел, оскалился Аполлоном Волчьим. Я только отмахнулся. Пусть орет! Две атаки мы отбили, сейчас начнется третья, дарданское полчище разворачивалось, неуклюже пытаясь выстроиться «вепрем»... Вояки!

– Диомед! Ты недостоин называться...

Еще... Еще чуть-чуть, пусть смешают ряды, знаю вас, дарданы, строиться вы не умеете, и шаг держать не умеете, а за такие вещи полагается бить – и крепко бить!.. Сияющая золотом колесница, подпрыгивая на ухабах, выкатилась вперед.

Эней!

Я махнул рукой. Пора!

– Арго-о-о-ос!

– Эй, аргивяне, племя отважных!

Азия нас вызывает на битву.

Но от Олимпа до вод Океана

Всех аргивянский Арей побеждает!

Аргос – Победа! Аргос – Победа!

Отдохнувшие за ночь кони рванули с места. Я иду к тебе, Эней!

На этот раз они не успели отступить. Эвриал оказался молодцом – бросил свои сотни вдоль берега Скамандра, отрезая путь к бегству. Дарданы попали в котел – надежный, не хуже Кронова. Им осталось одно – умирать. И они умирали.

Золоченая колесница Энея Анхизида досталась нам, и торжествующий Деипил-толстозадый (увязался за Сфенедом, паршивец!) повел под уздцы кровных дарданских коней. Слева и справа наши тоже дожимали – Гектора, раненного еще в самом начале боя, увезли на колеснице к Скейским воротам, спартанцы Менелая погнали пеласгов, а ревущий от гнева и азарта Аякс Теламонид домолачивал воинство какого-то лидийского басилеишки. Самого басилея он уже домолотил – вбил в землю чуть ли не по плечи. То-то!

Оставалось одно – главное. Эней!

Сын Пеннорожденной, ТОЙ, что убила мою Амиклу, не хотел умирать. Его уцелевшие гетайры стояли серебристой, ощетинившейся копьями стеной, их было еще много...

– Эней! Это я, Диомед! Эне-е-ей!!!

– Я здесь!

Серебристая стена расступилась. Высокий, широкоплечий детина в дорогом панцире, в гривастом шлеме выступил вперед.

– Я здесь, сын Тидея!

Он был не трус, наследник дарданский. Жаль, я не мог увидеть его лица – только глухую личину с прорезями для глаз.

Все стихло. Старый, древний обычай, все еще чтимый в земле Светлых Асов. Поединок вождей – последний, решающий. Остальные ждут, им нечего делать, когда скрещивают мечи владыки. У нас, в Ахайе, такого уже нет давно, еще с Персеевых времен. Война – не Истмийские игры! Но сейчас обычай оказался к месту. Незачем проливать аргивянскую кровь. Дарданы сдадутся сами – когда их вождь упадет на окровавленную траву.

Он ударил первым – умело, сильно. Копье пробило надежную бронзу щита, раскололо деревянную основу. Эней чуть пошатнулся, пытаясь вырвать застрявшее острие...

– Дарданы-ы-ы!

...Мое копье вошло ему в бок.

– Арго-о-о-ос!!!

Он был еще жив, еще пытался стать на колено, огромная ладонь хлопала по рукояти меча... Я поднял копье, даже не целясь, почти не глядя.

...Я ведь клялся, что попробую ТВОЕЙ крови, Пеннорожденная!

Вот и все! Бронзовое острие вонзилось...

...в пустоту.

Я вновь размахнулся, не веря, все еще не понимая...

Ветер ударил по глазам.

Вихрь.

Ураган.

Вместо окровавленной земли, вместо горячего белого неба – ничто. Клубящееся, сбивающее с ног НИЧТО.

– Назад! – заорал я, срывая горло. – Все назад! Отступать! Отступать!..

Поздно! Холодный мокрый шквал обрушился со всех сторон, вбивая людей в землю, раскатывая кровавыми пятнами по тверди...

– Наза-а-ад!!!

На какой-то миг я смог вырваться – к солнцу, к небу. Вырваться, оглянуться...

Темное облако клубилось там, где мы скрестили копья с Энеем. Тяжелое, наливающееся плотью с каждым мгновением. И вот из кипящего мрака медленно, неотвратимо выступила ОНА...

...Грузная, короткошеяя, многогрудая, косоглазая.

Афродита – Владычица Любви.

А слева, совсем близко, там, где только что бились саламинцы Аякса, крутился огненный смерч. И кто-то высокий, выше самого огромного дерева, хохотал, потрясая громадным копьем. Я узнал ЕГО, хотя и не видел ни разу. ЕГО нельзя было не узнать – Арея Эниалия, Арея-Ярого, Губителя Смертных.

Война кончилась. Началась бойня.

ОНИ пришли убивать нас.

«ОНИ нетерпеливы, ОНИ жаждут, ИХ Грибницы сохнут. Настанет день, когда ОНИ сами начнут убивать нас. И тогда начнется последний бой, последняя битва...»

«Завтра будет тяжелый день, Диомед. Страшный день...»

Странно, но страха не было. Ничего не было – только ледяное, надмирное спокойствие. Я знал, что делать. Первого же пленника – хотя бы того, что привязан к моей колеснице, – развернуть лицом к себе, взять за липкий от пота подбородок...

«Я приношу жертву богу Дамеду, великому Дамеду, Дамеду Дурная Собака!..»

ВЫ еще не встречались с богом Бешеный Пес, владыки Олимпийские?

Я выхватил меч – тяжелый, аласийской бронзы, поглядел на тянущиеся ко мне черные клочья тумана, на многогрудое чудовище, медленно поднимающее острый серп... Успею! До колесницы – два шага. Вот он, трясущийся от страха мальчишка, жертва богу Дамеду! Всего один удар...

«Тидея убила я – убила человека, которого любила больше жизни, больше бессмертия. Убила, потому что ТОТ, кем стал твой отец, не имел права жить».

Я понял. Я все понял.

Тогда, под Фивами, раненый отец расколол череп врага, вцепился зубами в горячий мозг... Он не был безумен в этот миг, Тидей Непрощенный. Он перешагнул через огонь, как я – через невидимую реку. Отец выбрал – как и я. Успел ли он сказать: «Я приношу жертву богу Тидею...» ?

Кто знает? Наверное, только мама. Она была рядом, она поняла...

«ТОТ, кем стал твой отец...»

Я вновь поглядел на неторопливо ступающую ко мне грудастую Смерть, на сжигающий все огненный Смерч... Ты права, мама! Я – человек. Я не стану таким, как ВЫ!

Копье внезапно стало легким, невесомым. Камышинка – не копье. И все вокруг стало легким, простым, прозрачным.

Я рассмеялся. Смерть и Смерч шли ко мне. Я шагнул навстречу.

 
Прямо уставив копье, Диомед, воеватель бесстрашный,
Ярость вознес на Киприду, на дщерь Эгиоха.
Острую медь устремил и у кисти ранил ей руку
Нежную: быстро копье сквозь покров благовонный, богине
Тканный самими Харитами, кожу пронзило до длани
Возле перстов; заструилась бессмертная кровь Афродиты,
Влага, какая струится у жителей неба счастливых.
Громко богиня вскричав, удаляется с скорбью глубокой
Во мраке чувств от страданий; померкло прекрасное тело!
Грозно вослед ей вскричал Диомед воеватель:
«Скройся, Зевесова дочь! Удалися, да жива покуда!»
Смертных губитель Арей между тем усмотрел Диомеда героя,
Быстро и прямо пошел на Тидида, смирителя коней.
Только лишь сблизились оба, летящие друг против друга,
Бог, устремяся вперед, над конским ярмом и браздами
Пикою медной ударил, пылающий душу исторгнуть.
Но не возмог – и богам не все в мире подвластно.
И тогда на Арея напал Диомед нестрашимый
С медным копьем, всею мощью своею ударив
В пах под живот, где бог опоясывал медную повязь;
Там Диомед поразил и, бессмертную плоть растерзавши,
Вырвал обратно копье; и взревел Арей меднобронный
Страшно, как будто бы девять иль десять воскликнули тысяч
Сильных мужей на войне, зачинающих ярую битву.
Дрогнули все, и дружины троян, и дружины ахеян,
С ужаса: так заревел Арей, ненасытный войною.
Тяжко стеная, вознесся он к сонму богов Олимпийских,
Молвив: "Беда! Будь на волос я меньше бессмертен,
То, пробеленный, страдал бы меж страшными грудами трупов
Или живой изнемог под ударами гибельной меди!"
Так обуздал Диомед истребителя смертных Арея.
 

– Тидид! Тидид! Да чего ж это было? Да половина наших мертвыми лежат! Говорят, боги...

– Да брось, Капанид, какие там боги!..

Страшный день никак не хотел кончаться. Но мне было уже все равно. Почти все равно. И когда я перестраивал, приводил в чувство немых от ужаса аргивян, когда наскоро договаривался о малом перемирии (до первой звезды) с такими же неживыми от страха троянцами, когда мы уносили в лагерь окровавленные, изуродованные тела наших товарищей, одна мысль не отпускала, Стимфалийским птенцом стучала в висках...

Не все!

Это еще не все, Диомед. ОНИ больше не сунутся, ОНИ будут зализывать раны, ИМ тоже страшно, ИМ больно, но это не все, враг не только тот, кто ударяет в грудь копьем, враг – тот, кто бьет в спину сапожным шилом... Твои хозяева получили свое, Любимчик. Хозяев прогнали – пора высечь раба! Или они тебя на Олимп возьмут, Одиссей, сын Лаэрта?

А день все тянулся, снова орал Агамемнон («Почему?.. Ворота открыты!.. Трусы!.. Дождика испугались!»), снова хвалился бычок Аякс («Это я! Арея! Да не боялся ни!..»), снова резал Калхант-предатель очередную жертвенную овцу...

Я ждал. Знал – дождусь.

А вечером по лагерю пролетел-прошелестел слушок:

Рес-фракиец уже возле Идских предгорий. И сам он, и воинство чубатое, и кони его волшебные.

Значит, тут нам всем и конец!

* * *

С моими гетайрами я бы никому не советовал спорить. Даже Агамемнону. То есть не так – в особенности Агамемнону. Любят его чернобородые!

– Э-э, ванакт Агамемнон! Не пропустим тебя, да! Отдыхает Диомед-ванакт, да! Ближе не подходи, плохо будет, понимаешь, да?

Слушать бульканье нашего Зевса я не стал. Но сон все равно не шел, а страшный день еще не кончился...

Встал, потер ноющее ухо (бронзовый щит, конечно, лучшее изголовье для настоящего воина, но...). Та-ак! Куреты плечи сомкнули, а за ними... Ото! Агамемнон, Менелай, Нестор Сивая Борода, оба Аякса!

– Значит, так, Диомед? Почиваешь, значит, беспечно? Забыл, что троянцы рядом, уже на холмах, уже у самого частокола?

Это не Агамемнон. Нестор это, конник Геренский, пешеходящий. .

– Слишком заботлив ты, старец, – вздохнул я. – Трудов никогда ты не бросишь!

– Погодите, – поморщился Зевс-Агамемнон. – Тидид, не время ругаться...

...Да ну? И от кого я это слышу?

– ...В лагере... Паника в лагере, Диомед! Болтают, будто боги на нас сегодня напали, значит, Трои вовек не взять. А тут еще этот Pec...

– Рес действительно пришел, – перебил брата Менелай. – Войско у него небольшое, но дело не в войске. Все боятся, болтают, что завтра утром Рес напоит коней в реке...

Я кивнул. Дело, конечно, не в чубатом фракийском царьке. Все устали, всем страшно. Испуганный и усталый поверит даже в волшебных коней, пьющих на нашу погибель грязную желтую воду Скамандра.

...Помрут, бедняги! Ox и грязная вода! И трупы гниющие на дне...

– Кажется, дошло, – усмехнулся я. – Надо убить Реса? А может, еще и коней его увести? Чтобы все увидели?

– Ну-у-у-у... хорошо-о-о-о... бы-ы-ы-ы!.. И погляде-е-е-еть... бы-ы-ы-ы... где-е-е-е... враги-и-и-и... страш-ные-е-е-е!

Славно спели – хором!

– Возьми с собой кого хочешь! – заторопился (а вдруг передумаю?) старший Атрид. – Кого хочешь, сколько хочешь!..

Я понял – дождался. Есть!

– Одного, думаю, хватит, – пожал плечами. – Сами знаете, в таких делах надо парой работать. Товарища ранят – вытащи, а если побежит – зарежь... Есть у меня друг самый наилучший – Одиссей Лаэртид, любимец богов, басилей итакийский. Если сопутник мой он, из огня мы горящего оба к вам возвратимся!..

Вот и все, Любимчик!

От желтого Скамандра несло гнилью, земля выскальзывала из-под ног, словно кровь, пролитая задень, еще не успела впитаться. И трава пахла кровью – застывшей, спекшейся черной коркой. Не скоро здесь смогут пастись кони... Я шел не спеша, постепенно замедляя шаг. До утра еще далеко, куда дальше, чем до смерти.

Тихий шелест травы, тихий шелест крыльев Таната...

Спешить было некуда. Пусть Любимчик спешит! Ишь, дергается, с шага сбивается.

Чует! И верно чует!

Наконец не выдержал Лаэртид – обогнал, нарочито хрустя стеблями, пошел впереди. Спина в легком полотняном панцире – не защищена, открыта – мишенью для верного удара. На что он надеется, умник? Что его дружок из Аргоса в очередной раз проявит дурацкое благородство? Поздно! Вот сейчас, не думая, выхватить короткий хет-тийский меч...

Шаг.

Шаг-декат [97].

Шаг-гекатост [98]. Звезды путались в ледяной росе.

– Не могу...

Я остановился, подождал, пока рыжий обернется...

– Не могу бить в спину!..

Странным было его лицо. Будто не он, я изменник. Будто не он, я – гадюка в мокрой траве.

– Ты предатель!..

Это не я сказал, это он, Одиссей Лаэртид.

– Ты предатель, Диомед!

– ...Тише, троянцы услышат!..

Мы ругались шепотом, мы кричали шепотом, шепотом проклинали друг друга. Я припомнил ему все, и он тоже – мне. У Любимчика оказался свой счет.

И никто не взялся за меч.

Вернее, не так. За меч взялся я. За рукоять, не вынимая. Он не заметил. Или сделал вид.

– Диомед, вчера мы могли взять Трою. И опять не взяли. Надо говорить, почему?

Я лишь поморщился. Стратег-воевода нашелся! Лучший ученик дядюшки Алкима!..

Впрочем...

– Скажу! Потому что ОНИ, эти людоеды, которые купили тебя, Лаэртид, с потрохами, решили САМИ убивать нас. Обожглись, правда... И ты обжегся, Любимчик. Мы отдали долг дружбе – высказались как хотели, от души. А теперь у тебя осталось ровно десять слов. Я буду загибать пальцы, а ты говори. На одиннадцатом я убью тебя – если не успеешь убедить, что подлец и предатель – это не ты!

Он кивнул, помолчал какой-то миг. Острые глаза блеснули вызовом:

– Жена, сын дороже всего мира. Если убьешь Олимпийцев – начнется Титаномахия!

Слов было ровно десять. Но хватило и одного.

«Титаномахия! Новая Титаномахия! Мы... Наш Номос... Мы все как тельхины с гелиадами... ЭТИ, на Олимпе, не ведают, что творят! Нельзя! Надо что-то...»

"Перед смертью Эвмел Адрастид велел передать: «...Они – часть Номоса, убивать нельзя...»

Не они! ОНИ – часть Номоса! Бестолковый у тебя ученик, дядя Эвмел! Как все просто! Просто – когда знаешь...

– Я тебя. понял, Лаэртид. Мы, полубоги, становимся богами – быстро, незаметно, неотвратимо. ОНИ ошиблись, и Крон-мертвец ошибся со своим дурацким Котлом. Стоит нам сделать последний шажок, и тогда...

...Это уже случилось, когда Зевс восстал на Крона Всесильного, и погиб Номос Золотого Века. И это не случилось – совсем недавно, на Флеграх, где дядя Геракл помог остановить гигантов. А кто остановит нас, воинов Армагеддона?

Рыжий вновь кивнул, почесал нос, поморщился.

– Все-таки ты герой, Тидид! Тебе бы троянские стены лбом крушить!..

Вздохнул я, руками развел. Ну, герой. Ну, крушить...

ЭПОД

– ...Помер, – вздыхает седатый кентавр. – Помер Хирон. И Фол помер. И Несс помер. И все померли...

– А я говорю – Хирон, – не отстает козопас. – Хирон его, Лигерона, воспитывает. Геракла воспитывал – а теперь его, Лигерона. Потому что Лигерон – это Геракл сегодня! То есть, э-э-э, завтра!..

Даже во сне я не выдержал – улыбнулся. Редко так бывает, чтобы снилось все одно к одному, как и было. Хороший сон, словно бы и не про меня. Да и про меня ли? Это сон про счастливого самоуверенного (ой-ей-ей!) молодого парня, у которого одна беда – кентавров не встречал. А вот сейчас – встретил!

...Амикла тогда была еще жива. Еще несколько дней...

– ...Помер Хирон, – вздыхает кентавр. – Пусто на Пелионе... Помер!

Вздыхает – даже хвост его гнедой подрагивает.. Но козопаса не пронять.

– Не помер, говорю! Он это... прячется. По воле богов. Вот боги к нему Лигерона и привели, чтоб не хужей Геракла воспитал. Потому что мамаша ево... евойная сжечь его,

Лигерона нашего, хотела! На жертвеннике! Насилу папаша отбил!

– Ик! – охотно подтвердил второй. – Отбил! Только (ик!) не сжечь хотела, а богом сделать...

Я знал, что сплю. Знал, что спать еще долго, что этим утром можно не спешить, спокойно строить ряды и даже позавтракать не на бегу. Троянцам не до нас. Рес убит, его коняги (неплохие, хоть и волшебные!) жуют сено прямо посреди площади для собраний, дабы все узрели, все убедились.

...Ох и хвалили нас с Любимчиком эти храбрецы!

– ...Помер Хирон! – вновь сообщил седатый. – Помер...

– А я говорю... – начал было первый козопас, но раздумал. – Ну и ладно! Значит, кто другой воспитывает. Потому как Лигерон должен к самой войне поспеть. Он полгода назад родился, а ему у же вроде как пять лет. А через полгода – десять будет. А еще через полгода... Это потому, что он Фетиды сын. А Фетида – богиня, из первых богиня! Она эта... титанида! Папаша – Пелей, человек, значит, а мамаша – строго богиня! Так что теперь он уже почти что бог! А может, и вообще – бог!

Смешно! Этот пьяница-козопас угадал. Вот уж верно, что с пьяными боги откровенны!

...Амикла тогда была еще жива. А если бы мне предложили, как и Любимчику, служить ИМ – за ее жизнь? А я еще ругал Одиссея!

– ...Эй, ты! Тебе говорят!

Думал – меня. Оказалось – нет, другого. Того, что нос в доски уткнул.

– Выпить хочешь? А-а, хочешь! Ну, тогда спой! Спо-о-ой! Про баб! А мы нальем!

– О-о-о-ох!

Долго-долго голову поднимал, долго-долго лиру из сумы, что под столом стояла, вытаскивал...

– Про баб! Про баб! Как Зевс баб из свиней сотворил!

– О-о-о-о-ох-х!

– Про баб! – уже втроем, с кентавром вместе. – Про ба-а-а-аб!

– Тре-е-ень...

И вдруг что-то изменилось. Поначалу показалось – струна лопнула (да как ей не лопнуть-то было?). Или все струны сразу. Или крыша на нас свалилась.

Нет, не крыша! Тишина! Замерла толпа, застыла, словно кто-то всем пьяные их глотки запечатал.

А пьяница-аэд уже не сидит – стоит, и лира в руках, и пальцы не трясутся...

 
– К вам я пришел, о друзья, с достославной войны,
Что затеял дурак-рогоносец.
Да его братец свихнувшийся, хлыщ, для которого конь
Самых славных героев дороже.
С дюжину было еще там таких, как они, горлопанов...
 

Что такое? Ведь не о том была песня. Ведь он тогда пел...

 
– Грабили мы каждый день беззащитные Азии села!
Вдоволь там было жратвы, для разгула всего нам хватало.
Лучшие Лемноса вина и женщин, прекрасных, как Эос,
Нам корабли доставляли. Вот только иной раз
Стычки случались – тут нам не везло.
Так попался и я с перепою – враг меня глаза лишил.
 

И тут я увидел, что нет никакой харчевни, и кентавра нет, и пьяных мудрецов-козопасов. Одни мы с аэдом. Таким знакомым аэдом...

Поглядел на меня Лже-Эриний, подмигнул.

– Значит, снимся, дядя? – вздохнул я. – А песню я где-то уже слышал!

– Снюсь, – согласился тот, кто любил, когда ЕГО называли Пустышкой. – Ты у нас стал таким страшным, племянник, – прямо жуть! А песня... Ее сочинят не скоро, но кто знает, может, ее уже пели когда-то? Все идет по кругу в этом лучшем из миров! Впрочем, ежели не нравится, могу иным потешить. Как раз про тебя!

Опять подмигнул...

– Кто бы он ни был, могучий, погибели много нанес он Ратям троянским; и многим, и сильным сломал он колена! Разве не есть ли он бог, на троянский народ раздраженный [99]?

– Угу, – кивнул я. – Как есть раздраженный. Только на троянцев – во вторую очередь. Что ты там насчет коленей пел, Психопомп? Не чешутся?

– Я не захватил пальмовую ветвь, – озабоченно молвил ОН. – Кленовую тоже, даже дубовой нет [100]. Так что представь, будто я весь в ветвях, как дуб Додонский Ну что, Тидид, – мир?

– Перемирие, дядя! – хмыкнул я. – А условия будут такие...

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

МАЛАЯ ИЛИАДА [101]

СТРОФА-I

Земля исчезла, остались лишь люди. Никогда еще я не видел столько народу на Фимбрий-ской равнине. Толпа половодьем подступила к белым Идским скалам, заполнила истоптанные берега Скамандра, а из открытых Скейских ворот все лилась нескончаемая река. Воины в сверкающих панцирях, старики в пестрых хеттийских плащах, женщины в темных хленах, полуголые мальчишки. Река не шумела – люди шли молча, не поднимая головы. Даже птицы стихли, словно онемев. Странная, непривычная тишина повисла над Крепкостенной Троей.

Хоронили Гектора.

Третий день перемирия, третий день прощания. Все это время над городом стоял неумолчный крик, отчаянный, безнадежный, словно Троя оплакивала саму себя. Но в это утро все стихло, будто само Горе потеряло голос.

Мы были тут же – на другом берегу проклятого, залитого нашей кровью Скамандра, уже ставшего для очень многих Флегетоном. Никто не просил, не приказывал, пришли сами – все войско, все уцелевшие. Мы тоже молчали. Не было сил ни радоваться, ни проклинать. Слишком дорого стоили нам эти дни.

Скамандр-Флегетон разделял врагов, хотя неписаные, вечные законы перемирия не запрещали переходить реку. В первые дни так и было. Разговаривали, сидели у чужих костров, кое-кто (Любимчик!) умудрился побывать в самой Трое. Перемирие! Но эти времена кончились. Враги стали врагами, и теперь мы сходились с ними лицом к лицу только в бою.

Толпа-море за желтой рекой раздалась в стороны, образовав небольшой островок, посреди которого чернела неровная громада погребального костра. Где-то там – Приам, упрямый старый козел, где-то там его уцелевшие сыновья, вдовы и дети тех Приамидов, кто уже ушел дымом в троянское небо. Где-то там Елена. Мне даже показалось, что неподалеку от золоченого трона мелькнула знакомая синяя хлена. ? Показалось...

Я оглянулся. Да все мы были здесь – выжившие в Армагеддоне. Пока еще выжившие...

Седой грузный старик, стоявший рядом со мной, внезапно по-детски всхлипнул, дернул носом, размазал слезу огромной ладонью по грязному лицу.

– Меня тоже так, дядя Диомед? Перемирие, все соберутся, да? И троянцы будут смотреть?..

– Что за мысли, лавагет Лигерон Пелид? – рявкнул я как можно бессердечнее. – Приказываю думать о победе!

Ничего не ответил мне старик. Опустил голову, вновь вытер слезу...

Малыша уже никто не называл Малышом. Его даже не узнавали – огромного, страшного, старого. А после гибели Патрокла к Лигерону даже боялись подходить – и после боя, и в бою. Особенно в бою. Обезумевший Ахилл убивал всех, кто оказывался рядом. Убивал, а потом, опомнившись, хватался за седую голову, падал на землю, выл...

...Как тогда, над трупом Патрокла. Дорого обошлась малышу его обида. А нам всем – еще дороже!

Война сходила с ума – и мы сходили с ума. Никто уже ничему не удивлялся – даже когда озверевший Аякс бросал во врага глыбу, которую потом не могла оттащить дюжина быков, когда горели белым огнем мои латы (Капанид-бедняга только головой покачал), когда голос Любимчика заставлял бросать оружие целые толпы. Недобоги сходили с ума. И мы, и троянцы. Резня шла на равных, но после того, как Лигерон все-таки убил Гектора...

– Как думаешь, Тидид, теперь сдадутся?

Я вздрогнул. Уж слишком незаметно подобрался ко мне муж, преисполненный козней и мудрых советов.

– Сдадутся? – Одиссей нетерпеливо кивнул на противоположный берег, где на острове-костре уже резали обреченных овец. Гекатомба на Гекатомбе...

– Парис, – вздохнул я. – Парис и... еще НЕЧТО. Так сказал Гелен.

– Ну, с Парисом просто будет... – наивно моргнул Одиссей-лучник. – А вот НЕЧТО...

С Геленом Прорицателем, младшим братом Гектора, меня свел во время очередного короткого перемирия Главк-ликиец. Познакомил – а на следующий день погиб сам, в страшной резне над трупом Патрокла.