Текст книги "Эра Мангуста. Том 11 (СИ)"

Автор книги: Андрей Третьяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

К вечеру мне разрешили сидеть, с опорой на спину и без попыток вставать. Ксению уже увезли к подготовленной операционной. Подорожников сообщил, что сосуд удержали, но обещать полное восстановление ноги пока не станет. Я принял новость, не требуя более приятной формулировки. Она была жива. Остальное предстояло делать, а не желать.

Пришедшее от Хора сообщение Рем прочёл дважды. Потом дал Сергеевичу сверить перевод. Проверку признавали допустимой для местного разбирательства, однако требовали восстановить командный доступ. Кантор не восстановил. Вместо этого направил результаты и заявление о прекращении прежнего подтверждения. Под собственной ответственностью, без подписи нашего княжеского собрания.

Это ещё не было договором. Орден оставался снаружи, наши миры оставались за закрытыми границами. Напасть на них иным способом он, наверное, мог. Я не собирался утешать себя картинкой двух растерянных доспехов у ворот. Но и привычного права спокойно воспользоваться нашими переходами у него больше не было.

Переговоры заняли следующий день. Я присутствовал недолго, остальное слушал из соседней комнаты. Анжелика говорила за своих людей, Аива передавала решения первого уровня, Ковчег отвечал за собственную границу. Михаил отдельно подтвердил северные условия. Никто не подписывал всю гроздь одним моим княжеским росчерком.

Рем предъявил предел своих полномочий. Он мог принять местный порядок наблюдения и отвечать за свои подтверждения, но не изменить все правила Пепельной Розы во всех мирах. Поэтому соглашение относилось к нашим согласованным направлениям. Не вечный мир во вселенной, вполне рабочая защита от продолжения этой очистки.

– Подозрение закрывает спорный переход до проверки, – кантор придержал страницу, которую шевельнул сквозняк. – Само по себе оно не разрешает выжигание населённой области. Но подтверждённый действующий канал должен быть устранён. Не спрятан за вашим отказом пустить наблюдателя.

– Наблюдатель входит по согласию хозяина, – Анжелика подвинула ему поправку, не повышая голоса. – Можно согласовать другого наблюдателя или проверку без входа. Пока согласия нет, проход остаётся закрытым. Нарушите эту границу, потеряете доступ и к остальным разрешённым участкам.

Они спорили о каждой формулировке. Кто сохраняет записи, кто принимает сообщение об опасности, какие действия считаются устранением, как отзывается разрешение. Мне хотелось объявить, что все всё поняли, и пойти спать. Потом я вспомнил меч, который опустился после принятого к сведению результата. Дождался окончания спора.

В соглашении появились добровольные наблюдатели с правом отказаться от работы, раздельные журналы проверки и обязательное сообщение хозяину о каждом обращении. Миры принимали обязанность закрывать подтверждённые системные каналы. Орден прекращал исполнение прежнего приказа и не получал постоянных дверей под видом санитарного пропуска.

Граф вылез из-под моего кресла, когда принесли чистовой экземпляр. Прошёлся по краю одеяла, заставил убрать с него чернильницу и оскалился на кантора. Я уже приготовился объяснять, что мнение кота не отменяет достигнутых условий.

– Чо, убогие, договорились жрать по очереди? – он ткнул лапой в пустую тарелку возле меня. – Тогда начните с тех, кто эту хрень пережил. Подписи у них, бле… благородные, а мяса коту второй день никто нормально не даёт.

Лори молча положила перед ним кусок с собственной тарелки. Кот объявил порцию издевательством, но съел. Рем проводил его взглядом и вернулся к последней странице. Ни один пункт про чрезвычайные права семимерных нахалов в договор не попал. Маленькая, но важная победа цивилизации.

Приказ остановили не от нашей убедительности. Разомкнутый исполнительный узел, закрытые границы и подписанная ответственность теперь лежали в основе нового решения. Рем получил подтверждение по своей пластине и показал его всем, кто ставил подпись. Только после этого два золотых исполнителя сложили оружие и ушли с внешнего рубежа.

Отдельное сообщение пришло из изолированного мира. Того самого, чью погасшую точку мы когда-то приняли почти за доказательство гибели. Жители не соглашались немедленно распахнуть все проходы. Им требовались лекарства, продовольствие и возможность проверить груз раньше, чем он пересечёт границу. Людей с мечами они пока видеть не хотели.

– Это не отказ от соглашения, – Рем провёл пальцем по переведённому сообщению и посмотрел на Лори. – Они выбирают ограниченное снабжение. Я могу подтвердить снятие прежнего запрета с этого маршрута. Остальное решайте с ними, не со мной.

К первому грузу меня не повезли. Никто даже не предложил. Лори согласовала перечень, Ковчег проверил упаковку, север передал подтверждение готовности существующего пути. В ответ мы получили не парад благодарности, а замечание о двух неправильно собранных лекарских ящиках. Их перепаковали. Я вдруг понял, что именно так и выглядит возвращение нормальной жизни.

Вечером Сергеевич положил возле моего кресла папку Львовича. Я сперва решил, что следователь прислал ещё один список повреждённого имущества. Однако на первой странице стояла дата заседания, ниже шли фамилии Дмитрия и Лидии. Отдельными строками, с отдельными защитниками.

– Тебя вызывают свидетелем, – старик поправил угол папки, чтобы я мог прочитать, не наклоняясь. – Лекарь разрешит, поедешь. Не разрешит, примут показания здесь. И нет, отбить мир у костра не значит расписаться за все прежние дела.

Я посмотрел в окно. За воротами больше никто не стоял с золотым мечом. Во дворе двое рабочих собирали сломанные крепления, ругаясь из-за потерянной гайки. Очень хотелось объявить, что теперь всем можно отдохнуть и стать хорошими людьми с чистого листа. Но в папке лежали фамилии тех, кому такой чистый лист уже однажды обещали.

Я открыл её здоровой рукой. С костром мы закончили. Теперь предстояло не перепутать спасение с прощением.

Глава 19

Дмитрий попросил убрать из его дела моё ходатайство. Я узнал об этом за десять минут до заседания, когда пытался застегнуть манжету и очень старательно не звать Наташу на помощь. Ближайшие две секунды показывали, что пуговицу я оторву. Замечательная способность. Мир спас, а одеться без постороннего вмешательства по-прежнему проблема.

– Я просил учесть помощь при эвакуации, – я отложил рубашку и посмотрел на Львовича, стоявшего у двери. – Там ни слова про освобождение от ответственности. Он прочитал документ или сразу решил проявить характер?

– Прочитал, – следователь протянул мне копию с пометкой защитника. – Просит оставить свидетельство о действиях, а рекомендацию по наказанию убрать. Ему не нравится, что суду предлагают ориентироваться на твоё отношение. По-моему, хорошая просьба.

За двенадцать дней после сворачивания ловушки я научился вставать без чужих рук, ходить по лестнице с остановкой и не обещать лекарю невозможного. Последнее давалось труднее всего. Подорожников отпустил меня в суд на два часа, выделив сопровождающего, которому велел игнорировать княжеские угрозы. Мы с этим человеком уже успели неплохо познакомиться.

Я вычеркнул рекомендацию. Оставил, что именно делал Дмитрий, где находился и почему без него створка закрылась бы раньше. Ни нового брата, ни чудесного перерождения в безупречного человека из текста не получилось. Зато получилось то, под чем я действительно мог подписаться.

Зал оказался небольшим. Нам с Натальей отвели места сбоку, ближе к выходу. Дмитрий сидел рядом с защитником, Лидии в помещении не было. Её дело слушали отдельно после перерыва. Даже скамейку на двоих им не приготовили, и почему-то именно это сразу расположило меня к здешнему порядку.

Обвинитель начал с событий, о которых я предпочёл бы не вспоминать. Подготовленное знакомство с Наташей, поручения, наблюдение, участие в её удержании после турнира. Дмитрий не стал изображать человека, который все эти месяцы жил исключительно чужими командами. На одном из вопросов попросил дать ему время, выпил воды и подтвердил запись собственного доклада.

Наташа сидела прямо. Я положил ладонь на край скамьи, оставив ей возможность самой взять меня за руку. Она не взяла. Смотрела на седого парня, который когда-то изображал её спасителя, и слушала. Сейчас ей требовалось не моё утешение, а его ответ.

– Тогда я понимал, что делаю, – Дмитрий отодвинул стакан и повернулся к судье. – Считал, что девушка выберет меня, если правильно устроить знакомство. О том, что её собирались использовать для переноса, не знал. Но это не делает похищение заботой.

Защитник возразил против следующей формулировки обвинения. В ней поступки Дмитрия до глубокой закладки и после неё стояли одним длинным рядом. На стол легли дневник, показания освобождённых и заключение по подменённым воспоминаниям. Я впервые по-настоящему оценил, зачем Львович столько раз заставлял нас уточнять даты. Без них сейчас можно было убедительно доказать что угодно.

Одного свидетеля не привезли. Он согласился дать показания в лечебнице, но от встречи с Дмитрием отказался. Суд заслушал запись, а обвинитель объяснил, какие её части подтверждаются журналами. Никто не предложил Наталье залезть человеку в память ради ускорения заседания. Её пригласили как потерпевшую, не как бесплатное оборудование.

– Вред был, – жена поднялась, когда ей дали слово, и на секунду коснулась спинки скамьи. – Я не отказываюсь от показаний потому, что он помог нам выжить. И не прошу считать его виновным в приказах, которым он не мог сопротивляться. Это разные вещи. Мне нужно, чтобы они остались разными.

Я проводил её взглядом до места и придвинул стакан. Наташа отпила совсем немного. Пальцы у неё не дрожали, но после заседания она, наверное, опять долго будет молчать. К счастью, мне уже хватало ума не пытаться немедленно исправить это разговором.

Решение касалось доказанных эпизодов, не всей сети КРАБа сразу. Суд отдельно перечислил добровольные действия и отдельно те, по которым принуждение подтвердилось. Сотрудничество, уничтожение допусков и помощь в спасении людей учли. Слова «всё искупил» я так и не услышал. Наверное, впервые радовался отсутствию красивой формулировки.

Дмитрию назначили ограничение свободы с обязательным проживанием по утверждённому адресу и надзором. Самостоятельная работа с пострадавшими запрещалась. Защитнику разъяснили порядок обжалования, а вопросы по остальным эпизодам оставили в продолжающемся расследовании. Ни род, ни прежнее положение к парню не вернулись.

– Предложение помогать с поиском носителей сохраняется, – Львович говорил уже после оглашения, раскладывая перед ним отдельные бумаги. – Но это не право допрашивать людей и не способ торговаться за приговор. Маршруты, журналы, узнавание оборудования. Если согласишься, работаешь с сотрудником. В чужое сознание не лезешь.

– Согласен на разбор записей, – Дмитрий подвинул к себе лист, не торопясь брать ручку. – На встречи отдельно посмотрю условия. И хочу, чтобы отказ конкретного человека записывали до того, как меня к нему приведут. Не после.

Денег на возмещение у него почти не осталось. Уничтоженные счета никто не восстановил по доброте суда, а восемнадцать миллионов не возникли в ведомости из-за того, что о них было удобно помнить. Следствие предъявило другое имущество: оборудование и активы, связь которых с преступлениями удалось доказать. По нему шло отдельное взыскание в пользу потерпевших.

Среди спорных вещей оказались и лабораторные устройства. Ахмад потребовал сохранить часть до окончания проверки, защитники владельцев спорили с изъятием, Львович возражал против поспешной продажи. Мне хотелось выплатить всё самому и закрыть неприятный вопрос. Однако от такой щедрости виновные остались бы при своём, а я опять купил бы себе ощущение, что справился.

В перерыве Дмитрий подошёл к нам с сопровождающим. Не просил пожать руку, не пытался заговорить с Натальей на правах старого знакомого. Отдал сотруднику лист с пометкой о помещении, которое вспомнил во время слушания. Затем посмотрел на меня.

– За колесо благодарить больше не надо, – он усмехнулся, разглядывая мою повязку. – Я хотел оттуда выйти. Очень. Это не было решением умереть за тебя.

– Вот и отлично, – я поправил руку, которую уже начинало тянуть. – С красивыми смертями у нас и без тебя перебор. Показания менять не стану, ты помог. Остальное суд уже объяснил лучше меня.

Лидию ввели после перерыва. При ней был собственный защитник, другой, не тот, кто сидел с Дмитрием. Она увидела его в дальней части зала и сразу отвела глаза. Никакого молчаливого обещания дождаться друг друга я между ними не заметил. Да и хотел ли замечать? Достаточно людей уже придумали им отношения за них самих.

В её деле показывали не только приказы Виктора. Были эпизоды, где способ воздействия выбирала она. Были записи о попытке запереть худшую команду, а рядом данные о том, какой ценой это делалось. Защитник настаивал на принуждении. Обвинитель требовал не растягивать его на каждое решение женщины за несколько лет.

Лидия один раз поправила собственного защитника. Не повысила голос, просто указала на дату и признала, что тогда приказа не получала. Я посмотрел на Львовича. Тот продолжал записывать. Никакого ободряющего кивка за полезную честность. Только точная запись того, что суд должен был учесть.

Её наказание предусматривало заключение и дальнейшие ограничения на применение ментальной магии. Срок был существенно больше Дмитриева. Сотрудничество учли, но освобождения за полезность не предложили. Возможные консультации требовали отдельного согласия, присутствия защитника и определённых вопросов. Работать с памятью потерпевших ей не разрешили.

– Я не прошу возвращать прежнее, – Лидия посмотрела на Дмитрия, прежде чем её увели. – И не стану называть то, что делала с тобой, любовью. Даже там, где сама в это верила.

Он сжал пальцы, потом разжал. Ничего ей не обещал. Я отвернулся к Наташе и увидел, что она устала гораздо сильнее, чем показывала. Мой сопровождающий уже стоял возле прохода, выразительно поглядывая на часы. На этот раз спорить с лекарским приказом мы не стали.

Домой ехали молча. Только возле ворот Наталья попросила не заходить сразу к остальным. Мы посидели в остановленной машине, пока водитель ждал снаружи. Жена положила голову мне на плечо, осторожно выбрав здоровое. Я не заговорил ни о Викторе, ни о справедливости. Просто побыл рядом.

На следующий день Надя повезла меня к отцу. Коброва-старшая встретила нас сама и предупредила, что он помнит не всё. Особенно плохо давались последние недели плена. Если начнёт путаться, не поправлять хором и не требовать собрать воспоминание к вечеру. Очень разумная просьба. Я поймал себя на том, что уже готовил уточняющие вопросы.

Александр Степанович сидел возле раскрытого окна. Запястья прикрывали широкие манжеты, а стакан он держал двумя руками. Увидев дочь, улыбнулся. Она остановилась в двух шагах, словно боялась спугнуть это узнавание, потом подошла и обняла его.

Он помнил поиски людей, ходивших к Фоксу. Помнил английскую речь и помещение, где окно было нарисовано на стене. Не помнил, как оказался в лодке. Когда попытался рассказать про верёвку, стакан стукнул о блюдце, и Надя помогла поставить его на стол. На этом рассказ закончился.

– Можно я побуду здесь? – она присела рядом, держа руки у себя на коленях. – Не буду помогать вспоминать. Просто посижу. У меня сегодня время есть.

– Побудь, – отец накрыл её ладонь своей, чуть промахнувшись с первого раза. – Ты ведь раньше всё убегала. Хотя, может, это я помню неправильно.

Документы подтверждали плен в сети Виктора после попытки выяснить дела Фокса. Медицинские номера совпали с записями перевозки, один из сопровождавших дал проверяемые показания. Его не объявили виновником прежних покушений только потому, что когда-то он интересовался скалой. И не потребовали вспомнить всё, чтобы заслужить право считаться пострадавшим.

Я оставил их вдвоём. В коридоре Елизавета Александровна долго поправляла уже ровную салфетку на столике. Потом поблагодарила за то, что я не стал расспрашивать. Мне было неловко принимать благодарность за настолько простую вещь. Но, похоже, именно простые вещи мы последнее время чаще всего забывали делать.

Светлана поймала меня у лестницы через два дня. Не буквально, хотя я сначала именно этого испугался. Она преградила дорогу и сунула под нос бумагу с печатью академии. Преподавание за ней сохранили, охрану снимать пока не собирались. Девяносточетырёхлетняя белка сияла так, словно ей наконец разрешили не сдавать математику.

– Ты прочти середину, – она нетерпеливо ткнула пальцем в сложенный лист. – Вот здесь, про подтверждённое время ухода. Не только потому, что я клянусь и плачу. Теперь у них есть независимые записи!

Следователи сопоставили показания возницы, расчёт заведения и движение амулета из партии поставщиков Пустынниковых. Ложное воспоминание свидетеля появилось уже после смерти их отпрыска. Прибор нашли, след воздействия сверили с изъятыми образцами. Торговые связи сами по себе никого не оправдывали, зато дали возможность найти подмену и проверить обычное алиби.

Обстоятельства пьяного приставания не вывесили на академической доске. Их зафиксировали в закрытой части дела. Светлана не должна была публично унизиться ради доказательства того, что ушла из кабака живой и оставила там живого человека. Претензии к ней сняли, а законность угроз со стороны рода продолжали разбирать отдельно.

– И не вздумай теперь объявить, что я тебе обязана всем, – учительница убрала бумагу и поправила мне воротник, который съехал набок. – Защитил, спасибо. Но радужный щит ты всё равно держишь расточительно. Как лекарь разрешит, продолжим заниматься.

– Вот же неблагодарная, – я покачал головой, осторожно проверяя, не кружится ли она от этого. – Я рассчитывал хотя бы на месяц без домашних заданий. Можно справку, что мой мозг занят спасением мира?

Она пообещала лично проверить, осталось ли там что-нибудь после спасения. Я рассмеялся и неожиданно почувствовал себя студентом. Не богом на испытательном сроке, не передатчиком, не владельцем целого склада проблем. Обычным двоечником, которому хочется увильнуть от полезного занятия.

С хозяйкой усадьбы в Павловском Посаде было совсем не весело. Её показания я давал в помещении следствия, сидя перед столом, потому что стоять долго ещё не мог. Сильная магичка держалась прямо и говорила о финансировании опытов так, будто представляла неудачный проект. На слове «поезд» обвинитель попросил её назвать действие без хозяйственных сокращений.

Она назвала. Деньги, посредники, требование устроить проверку моих возможностей. Потом уточнила, что не заказывала столько пострадавших. За соседней дверью ждал человек, который после крушения заново учился ходить. Львович специально не ввёл его в комнату для красивого эффекта. Его показания уже находились в деле.

– Я могла бы рассказать о нём больше, – женщина повернула голову ко мне и на секунду перестала изображать деловую невозмутимость. – О его прошлом. Обстоятельствах, которые многое объяснили бы вам. Но готова не распространять это.

– Мы сейчас о ваших действиях, – следователь закрыл одну папку и открыл следующую, не взглянув на меня. – Условия защиты показаний разъяснит ваш защитник. Свободу в обмен на молчание здесь не предлагают. Продолжайте про вторую выплату.

Я не стал обещать ей ничего. Тайна моего происхождения не превращала людей в вагоне в допустимую цену. Её сотрудничество помогало искать участников опытов, но она оставалась под стражей, а обвинение по покушениям никуда не исчезло. Приговор ещё предстоял, и я впервые не хотел подталкивать следствие к быстрому красивому финалу.

Львович проводил меня до машины сам. У двери задержался, оглянулся на охранника и предложил пройти к скамейке. Я почти обрадовался, думал, передумал и сейчас принесёт кофе. Однако он сел рядом с таким видом, что я приготовился к очередной неприятной новости.

– Ты ведь давно догадался, – он пригладил волосы и остался смотреть на собственные руки. – Про меня. Не про службу. Про то, что я тоже когда-то умер не здесь.

Я вспомнил колодец и удар битой. Вспомнил, как тогда пытался понять, что вижу, и насколько быстро решил спрятать знание. Сейчас передо мной находился не сюжет из чужого прошлого. Человек, которому, похоже, впервые за долгое время захотелось перестать уворачиваться.

– Вовка Колючий? – я произнёс имя тихо и сразу пожалел, что начал с него. – Прости. Я увидел случайно, раньше. Не искал специально и никому не рассказывал.

Он долго молчал, затем кивнул. Не стал пересказывать всю первую жизнь. Объяснил только, что слишком хорошо знает, как легко превратить подозрение в чужом происхождении в удобное обвинение. В своих делах он будет добиваться проверки поступков, а не охоты за теми, кто просто пытается жить. Для начала уже отделил сведения о происхождении нескольких свидетелей от общедоступных материалов.

– Это не обещание закрывать глаза на всё, – Львович поднял голову и посмотрел на меня своим обычным следовательским взглядом. – И не пропуск для твоих знакомых. Но человека не должны сжигать за то, откуда он помнит песню. Буду делать то, что могу подтвердить своей подписью.

Я протянул руку. Он пожал её без торжественности и тут же напомнил, что моё время на улице закончилось. Очень характерное признание в дружбе. Впрочем, мне понравилось. Кофе он так и не принёс, жадина.

С Максом мы встретились в мастерской Ахмада. Обещанная оболочка стояла на низком постаменте, и внешне я принял её за очень странный манекен. Без лица, без готовой чужой памяти, без человека, которого следовало бы сначала выкинуть из тела. После лабораторий Виктора это было первым, что я уточнил.

Макр пятого уровня доставили из прежнего запаса по согласованному маршруту. Специалисты Ковчега подготовили устройство управления, Ахмад собрал удерживающую оправу. Макс подключал к ней собственное присутствие. Ни одного пункта «пожелать, чтобы работало всегда» в инструкции не нашлось. Я даже немного проникся уважением к объёму исписанной бумаги.

Первое испытание он провалил. Оболочка сделала шаг, качнулась и села мимо стула. Я дёрнулся помочь, но Макс поднял ладонь из своего обычного облика, остававшегося рядом с постаментом. Новый носитель пока двигался хуже начинающего грузчика после банкета.

– Точнее, это уже неплохо, – он с интересом осмотрел согнутое колено оболочки и показал Ахмаду на нижнее крепление. – Удержание не распалось. А ходить научим. Мне ведь обещали устойчивость, не умение танцевать с первой попытки.

Повторный опыт прошёл лучше. Он оставил в оболочке только подготовленную часть своего проявления, и оправа выдержала отключение вспомогательного питания. Ахмад записал ограничения. Макс поблагодарил его, потом меня, уже за выполненную сделку. Я не просил взамен починить Ксении ногу или отменить чужие приговоры. Некоторые долги наконец можно было закрыть, не заводя вместо них следующие.

Кошкина принимала нас в комнате над лекарским крылом. Стол передвинули к кровати, под раненую ногу подложили опору. Ходить ей пока не разрешали. Она сообщила об этом раньше, чем я успел спросить, и тут же велела не делать сочувственное лицо. Я убрал лицо настолько, насколько получилось.

На столе лежал проект Службы свободной воли. Не моё распоряжение с красиво вписанным именем, а её собственный текст, уже испещрённый возражениями Львовича и замечаниями лекарей. Ксения показала страницы с порядком проверки жалоб. Никакого права обыскивать голову только потому, что сотрудник почувствовал неприятное.

– Нужны заявление, основания и независимый специалист, – она передвинула лист здоровой рукой и посмотрела на Надю. – Потерпевший может отказаться от вмешательства. Тогда ищем другие доказательства. Нельзя сначала вскрыть память, а потом радоваться, что подозрение подтвердилось.

Надежда забрала копию и начала читать. Наташа задержалась на разделе о мёртвых свидетелях, потребовала отдельно записать пределы работы с душами. Ксения достала карандаш. Никто не клялся никогда не ошибаться. Они разбирали, кто остановит работу, если ошибка всё-таки начнётся.

В соседнем разделе стояли ограничения для Дмитрия. Лидию не включили в штат. Возможные консультации проходили отдельно, без доступа к потерпевшим и без отмены приговора. Мне нравилось, что учреждение не начиналось с привычного набора очень полезных преступников, которым ради общего блага снова позволили всё.

– Руководить согласна я, – Ксения отложила карандаш и посмотрела прямо на меня. – Но сейчас по часу в день, из этой комнаты. До разрешения лекаря полевую работу ведёт Егоров. Мою способность в перечень обязательных средств не включать. Связь с Кошкой размыкаю только по собственному решению.

– Ты мне не должна за спасение, – я придвинул стул, чтобы не разговаривать с ней сверху вниз. – И это не место, которое я приготовил вместо извинений за рану. Если захочешь отказаться, будем искать другого руководителя.

Она посмотрела на свою ногу. Долго, без привычной усмешки. Потом перевела взгляд на папку и вытащила из-под неё список людей, ожидавших проверки. У нескольких возле фамилии стояло простое «боится приходить». Мне стало совершенно не до подбора убедительных слов.

– Я знаю, – Кошкина положила список передо мной и расправила загнувшийся угол. – Поэтому согласна. Не потому, что должна стать полезной, пока не могу ходить. Я умею замечать то, чего не замечают остальные. Хочу, чтобы этим пользовались не так, как Виктор.

Под кроватью завозился Граф. Высунул голову, обозвал нас убогими любителями бумажек и потребовал жрать, пока суп не превратился в исторический документ. Ксения велела ему убрать хвост с лекарского звонка. Кот обиделся, но хвост убрал. Договороспособность существ высшего порядка росла на глазах.

Перед уходом я подписал свою часть расходов. Обычная зарплата, оборудование, отдельная помощь пострадавшим. Ни просьбы признать меня хорошим человеком, ни права заглядывать людям в душу за мой счёт в договоре не было. Ксения поставила подпись последней и сразу взялась за первый отказ от осмотра.

Она не велела привести человека силой. Попросила передать ему, что можно пока поговорить через дверь.