Текст книги "Санитар (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
– Идею я понял, только ты ведь тоже не первый год в органах, как, по-твоему, обычный гражданский человек с ворами будет сражаться? Допустим, воевал, оружие держать умеет, как и полстраны, только бандиты люди подлые, они дуэли устраивать не станут, сунут перо в живот, или бритвой по горлу полоснут, и поминай как звали. Ну повезло один раз, а на второй ещё один труп получим, только теперь уже с нашей, так сказать, стороны. Прокурор в курсе?
– Пока нет.
– На мой взгляд, непорядок, но это ваши дела. Подозреваемый у вас главным свидетелем проходит, нужно его допросить здесь раньше, чем следователь вызовет. Так может ты и займёшься?
– Займусь, – кивнул Островский, и поднялся, показывая, что разговор окончен.
Помощник прокурора вышел от Емельянова в двойственных чувствах. С одной стороны, Василий Васильевич был прав, неподготовленного человека на такое дело посылать рискованно, а с другой, таких неподготовленных половина МУРа была, кто от станка, кто по комсомольскому набору, а кто вообще после школы. К тому же Травин этот в бандитскую среду уже вживался, не впервой, деловых знал не понаслышке. Островский решил, что вместе с Осиповым найдёт доводы. У себя в кабинете он даже тезисы набросал, и в голове прокручивал, как их лучше преподнести, когда зазвонил телефонный аппарат.
От Большого Гнездниковского переулка до Большой Лубянки можно было дойти минут за двадцать быстрым шагом, но помощнику прокурора по морозу тащиться не пришлось, за ним прислали автомобиль. Водитель вырулил на Большую Дмитровку, около Большого театра повернул налево, на Театральный проезд, заехал во двор бывшего доходного дома страхового общества «Россия», и проводил Островского к дежурному.
– Третий этаж, кабинет 12, – дежурный выписал пропуск, помощнику прокурора не отдал, а передал провожатому, который ждал тут же.
С 20-го года, когда Аркадий Борисович здесь работал, почти ничего не изменилось, разве что знакомых лиц поубавилось, на лестнице и в коридоре всего лишь двое встретились из прежних сослуживцев. В 12 кабинете Островского ждал мужчина средних лет, с усиками и в пенсне.
– Райнис, – представился он, – да вы садитесь. Чаю хотите?
– Хочу.
– Вот и отлично. Коля, сообрази-ка нам чай и что-нибудь из буфета.
Провожатый кивнул, и исчез.
– Вы ведь здесь не первый раз? – как бы невзначай поинтересовался Райнис.
– Да, в 20-м следователем тут начинал, в МосЧК.
Усатый равнодушно кивнул, наверняка биографию Островского он уже успел изучить.
– Придётся подождать несколько минут, к нам ещё один товарищ присоединится. Сразу скажу, Аркадий Борисович, никаких претензий к вашей работе у нас нет, хотим посоветоваться по одному вопросу, прежде чем с товарищем Емельяновым обсудить, так что не беспокойтесь.
– Хорошо, – помощник прокурора улыбнулся, люди, может быть, поменялись, а повадки остались те же.
Очень скоро вернулся Коля, он принёс три стакана в подстаканниках, бутерброды с маслом и сахар, а следом за ним в комнату вошёл невысокий подтянутый мужчина лет шестидесяти, с военной выправкой, в иностранном костюме и с золотой оправой на тонком хищном носу.
– Александр Игнатьевич Меркулов, – представился он, усаживаясь напротив помощника прокурора, – особоуполномоченный секретно-оперативного управления. Сегодня утром из уголовного розыска нам передали на опознание фотографию вот этого человека.
Он достал из кармана и протянул Островскому карточку, на которой запечатлели труп с чердака.
– Не поведаете нам, Аркадий Борисович, как этот персонаж оказался у вас?
Островский второй раз за день вкратце изложил события вчерашнего дня.
– Очень интересно, – Меркулов внимательно выслушал, – так значит, бандит Лука Ростовский?
– Так нам его назвали.
Меркулов и Райнис переглянулись. Усатый кашлянул, кивнул.
– Прошу вас, товарищ Островский, отнестись к моим словам очень серьёзно, потому как разговор предстоит обстоятельный, – сказал особоуполномоченный. – К вам мы обратились, как к бывшему работнику ЧК, специфику нашего дела вы знаете и понимаете. То, что я скажу, сейчас будете знать только вы, а ваши коллеги из МУРа свою часть информации получат в своё время. Вот этот человек, на фотокарточке, наш агент, который некоторое время назад пропал и вестей о себе не подавал, поэтому важна каждая мелочь, с ним связанная.
Глава 11
Глава 11.
29 января 1926 года, пятница
– Дядя Серёжа, а ты так можешь? – Боря Измайлов сделал колесо, потом сальто, высоко подпрыгнул, и замер на шаре на одной ноге, расставив руки в стороны.
– Нет.
Травин не напрягаясь поднял здоровую гирю, переставил с ковра на подставку, туда же поставил точно такую же, но эта далась немного сложнее. Объяснялось такое различие просто – первая гиря была внутри полая, с оболочкой из папье-маше, её силач легко подбрасывал в воздух, а потом швырял в клоуна. Вторая гиря весила четыре пуда, её предлагали поднять зрителям, которые в силача не верили.
– А вот так? – мальчишка соскользнул с мяча, сделал кувырок, и стоял теперь уже на одной руке, подняв ноги вверх.
– И так не смогу, – Сергей поднатужился, засунул на стеллаж ящик фокусника, отряхнул штаны, и закурил.
– А к льву слабо в клетку залезть?
Лев лежал тут же, за толстыми металлическими прутьями, на затёртом ковре, бил хвостом по выпирающим рёбрам и скалил жёлтые зубы, в углу клетки валялась обглоданная до блеска кость, похожая на человеческую. На льва выделялись строгие лимиты, которые его аппетит совершенно не учитывали. Вдоволь хищника кормили три раза в неделю перед представлением, после чего дрессировщик Туманский заставлял его прыгать через обруч, поднимал на плечи и засовывал голову в пасть. Царь зверей служил тут уже пятнадцать лет, в былые, сытые времена с трудом запрыгивал на тумбу, а теперь смотрел на Травина голодным и в то же время надменным взором.
Примерно так же смотрел на Травина человек по фамилии Островский в прошлый четверг, когда допрашивал в кабинете в Столешниковом переулке. Островский представился помощником прокурора при уголовном розыске, и сказал, что ему поручено надзирать за расследованием дела о смерти бандита Луки Ростовского, который, по словам помпрокурора, только осенью освободился из мест заключения, и тут же принялся за старое. Этим он как бы давал Травину индульгенцию от преследования – какой спрос может быть с советского человека, который убил бандита и взломщика, и заранее соглашался, что Сергей расправился с Лукой, пытаясь защитить имущество жильцов. Травин стоял на своём, мол, отыскал мертвеца, сразу позвал дворника, и вообще, к этому никак не причастен, но Островский хитро улыбался и недоверчиво качал головой.
– Хватит ваньку валять, – помощник прокурора не выдержал, устало вздохнул. – Товарищ Панов все детали нам изложил, и даже письменно, так что разговор наш формальность простая. Он ведь ввёл вас в курс дела?
– Какого?
– Опять вы отпираетесь. Речь о цирке идёт, где старика зарезали. Так вот, товарищ Травин, пока вы на этого мертвеца, как говорите, не наткнулись, риска там никакого не было, походили, поспрашивали, рассказали адвокату, а он нам передал. Но теперь прознают, что вы сделали, и могут отомстить. Это мы экспертизы проводим, суды устраиваем, а у бандитов на такие развлечения времени нет, пырнут ножом, и с концами.
– И так могут пырнуть, – возразил Сергей, – что же теперь, из дома не выходить? Мы уже сорок минут тут сидим, товарищ помощник прокурора, а вы всё темните. В чём дело?
Дело было в убитом бандите, очень Островского интересовало, за что Загоруйко собирался ему деньги заплатить. Лука мог рассказать об этом буфетчице, с которой отношения романтические поддерживал, и Травину нужно было женщину разговорить. Но если Мошкина была связана с бандитами, то могла им на молодого человека показать, и с ним бы расправились.
– По-хорошему я вас отговорить должен, – сказал Островский, – и послать туда подготовленного агента уголовного розыска. Но есть риск, что узнать могут, да и время это займёт какое-то. Что скажете?
– Так мне согласиться надо или отказаться? – улыбнулся Травин.
– Это уж вам решать.
Травин решился. Во-первых, ему самому стало интересно, что же такое скрывал Загоруйко, и во-вторых, в неприятности с бандитами он уже ввязался, на свою голову, а бегать от опасности Сергей не привык, она, опасность, в спину так и норовит ударить, к ней лицом надо поворачиваться.
На следующий день, после ночной смены, Травин зашёл на биржу труда, оформился грузчиком, и с квиточком заявился в цирк. Администратор Куперман быстро и без излишних вопросов оформил бумаги, устроил молодому человеку короткую экскурсию по закулисью, сразу определил фронт работ. На фронте кроме Травина сражались с беспорядком ещё двое, один из которых, по фамилии Сёмушкин, был старшим. Увидев здоровяка, Сёмушкин обрадовался, дождался, когда администратор уйдёт, и попросил Сергея убрать реквизит, который оставили гимнасты. Молодой человек за десять минут сложил тумбы, рассортировал булавы и шесты, а потом распутал канат.
– Нет, не пойдёт, – резюмировал Сёмушкин, – ты, мил человек, спорый, вопросов нет, токма старательность эта негожа. Эдак ты всё уберёшь вмиг, а Куперман поглядит, и с нас спрашивать станет. Не торопись, делай всё с расстановкой, основательно, артисты – они люди творческие, швыряют свои реквизиты куда ни попадя, так что, нам за ними прислуживать? Дулю с маслом, вот что им. Революция, она не для того делалась, чтобы рабочий класс за всякой интеллигенцией прибирал!
И повертел большим пальцем, просунутым между средним и указательным.
Как ни странно, почти то же самое сказал Травину бывший субинспектор, к которому Сергей зашёл после первого рабочего дня. Загоруйко явно в цирке какие-то делишки проворачивал, но следователю Панкратову, о котором Панов был невысокого мнения, найти ничего не удалось. Судя по протоколу осмотра, который оказался у адвоката не иначе как от их общего знакомого Островского, в рабочем столе счетовода лежали конторские книги, на столе стояли карандаши, чернильница и дырокол, а единственной личной вещью была подушечка на стуле, и в ней старик ничего не хранил – подушечку распотрошили в первую очередь. Ещё нашли карты с голыми женщинами, потрёпанные, и склянку успокоительных капель, которые старик глотал от сердца и нервов. Сослуживцы ничего внятного сказать не могли, или не хотели.
– Вся надежда на нас с вами, Сергей Олегович, – адвокат самодовольно вертел большими пальцами сложенных в замок ладоней, – люди из обслуживающего персонала, они знают куда больше, чем кажется, жизнь учит замечать разные вещи, которые какому-нибудь артисту кажутся несущественными. А мы должны эти их наблюдения собирать и анализировать.
Однако пока анализировать было нечего. Цирк жил простыми вещами – артисты репетировали, ссорились и строчили друг на друга кляузы, выбивая себе лучшее время для выступления, животные ели и гадили, реквизит ломался и портился, из преступлений разве что толченого стекла насыпали клоуну Пателю в ботинки, за что потом виновных песочили на профкоме. Травин облазил все коридоры, кладовые и прочие закоулки вдоль и поперёк, курил с осветителями и лонжерами, даже пофлиртовал с буфетчицей Катей, которая снова перешла работать в дневную смену, потому как Мошкина, другая буфетчица и враг Бори Измайлова, лежала с нервным приступом после внезапного исчезновения лже-военного. Некоторые Сергея помнили по случаю с Загоруйко, и охотно делились своими мыслями, но вообще о местном «Кащее» рассказывали мало что – старик при жизни человеком был скучным, нелюдимым и въедливым, лишний раз с ним связываться боялись.
– Серёга, пойдём, поможешь, – Сёмушкин появился внезапно, поманил Травина за собой, – шар надо поднять. Что, на Кинга любуешься? Совсем оголодала животина, Кащей-то его не балует больше.
– Кто?
– Да старик тут один работал, который Загоруйко, ты ж за ним приезжал на скорой. Он эту тварь подкармливал, чуть ли не по голове гладил, а Кинг, паразит такой, жрал и руку лизал. Мы ещё смеялись, мол, если сожрёт, костями подавится, а вон как вышло. Царствие ему Небесное, старой сволочи.
Сёмушкин грустно вздохнул, но быстро вернулся в привычное хорошее настроение, благо было на кого тяжёлую работу свалить.
Конструкцию из сваренных металлических прутьев и сетки привезли в цирк чешские артисты. Номер назывался «Шар смерти», два гонщика, брат и сестра Бейда, крутились внутри шара на мотоциклах, почти замирая в верхней точке и заставляя зрителей задерживать дыхание от страха. Казалось, они вот-вот разобьются, но нет, лихая парочка продолжала бесстрашно выделывать петли. В конце номера обмотанную вокруг прутьев паклю ещё и поджигали, зрелище было феерическое, так что народ валом валил на представление.
Пятиметровая конструкция весила больше двух тонн, поднимать её приходилось с помощью сложной системы тросов и блоков, для того, чтобы провернуть ручку, требовалась немалая сила. Которая, по мнению Сёмушкина, из всей их бригады была только у Травина.
Чешские артисты уже ушли, оставив после себя удушливый запах масла и бензина, на манеже разминались жонглёры, а на бортике стояли «Братья Мильтонс», силовые акробаты, которым для репетиции нужно было место. Они растягивались и готовили реквизит. Этот номер под названием «Акробаты-снайперы» Травин уже видел, один из «братьев», чаще всего Мельченко, стрелял из мелкашки в мишень с помощью маленького зеркальца, балансируя на стопах другого «брата Мильтонса», Запашного, который в свою очередь стоял на голове.
Шар наконец повис под самым куполом, позволяя другим артистам отрабатывать свои номера, времени у них оставалось минут сорок, затем сюда придут дрессировщики, и начнут гонять цирковых животных в хвост и в гриву – сперва лошадей, затем тигров, а в конце подтянется животинка помельче, навроде попугаев, кошек и парочки енотов. Ещё один манеж ремонтировали, и из-за очереди на репетицию часто случались скандалы.
Молодой человек вернулся к клетке с хищником и задумался. Про любовь Загоруйко ко льву он уже слышал, и даже клетку осматривал на всякий случай, вдруг старик спаивал животное своими каплями, о которых говорил Панов, а потом как-то его пристанище сдвигал. Сюжет через головную боль вспомнил о сокровищах, которые хранились под таким же вот животным. Но пыль, лежавшая по периметру, говорила о том, что льва не то что не двигали, тут и не убирались нормально уже давно, к тому же ключ от замка был только у дрессировщика Туманского.
– Борька, – Травин позвал пацана, – держи деньги, сбегай на рынок, купи мяса кусок, фунтов на шесть-семь. У них обычно лежалое есть, подешевле, его и возьми. И пусть порубят по полфунта.
– Будет сделано, командир, – пацан отсалютовал, и исчез.
Его не было с полчаса, за это время Сергей успел расставить на манеже тумбы, подставить ладонь гимнастке, которой нужна была опора для прыжка, и поймать недовольный взгляд её партнёра. Своих здоровяков в цирке хватало, так что тут Травина не особо боялись.
Лев первую порцию мяса сожрал в одну секунду. Зацепил клыками, сжал одной стороной пасти, и проглотил. Для этого ему пришлось поднять тощую задницу, Сергей поручил Боре кидать оставшиеся куски, а сам подошёл с другой стороны клетки к ковру, на котором обычно лежал Кинг, потянул. Лев заворчал, обернулся, Травин сделал шаг назад, в принципе, он увидел достаточно. Под ковром обнаружилась крышка из отполированных досок, запертая на замок.
Часы показывали шесть тридцать вечера, в гараже смена начиналась только на следующее утро. Травин через служебный коридор вышел к гардеробу, взял программку на сегодняшнее представление, перелистнул. Лев Кинг выходил во втором отделении, после иллюзионистов Эмиля и Гарри Ренардов, которые должны были распилить женщину, а потом сразиться на дуэли, во время которой ловили пули ртом. На свои репетиции фокусники никого не пускали, но и так было понятно, что вместо крови будет клюквенный сок, а пули заранее подготовят. Оставалось дождаться десяти вечера, когда Туманский заберёт Кинга из клетки, и проверить, что скрывается под ковром. Целых три с половиной часа сидеть и ничего не делать Сергей не хотел, на этот вечер у него были большие планы.
Вера освобождалась в пять, до семи занималась с учеником, и в восемь уходила на работу в театр. Затем молодой человек хотел встретиться с Пановым, и рассказать про люк, который наверняка ведёт в какое-то помещение. Адвокат в первый же день достал старые планы цирка Саламонского, но Сергей не помнил, чтобы на них было изображено нечто подобное.
А ещё надо было подготовиться. Молоток, клещи и верёвка лежали в подсобке, мощный электрический фонарь Травин решил взять у кустаря Усольцева, а отмычки – в тумбочке возле кровати.
* * *
Василий Тестов слово «нэпман» не любил, как и изысканные развлечения. До революции он торговал писчебумажным товаром в универсальном магазине, после – заготавливал дрова и привозил в Москву. Дрова были товаром ходовым и пользовались отличным спросом, особенно в холодные зимы рубежа 20-х годов, на этом Тестов скопил капитал, который инфляция почти обесценила. В 22-м он открыл на паях пивную с бильярдом и небольшой сценой, где выступали куплетисты и лилипуты по программе, утверждённой Губполитпросветом, а ещё входил в артель «Лефортовский шнурок», делающую, как это понятно из названия, обувные шнурки, тесьму и хирургический шёлк.
Тестов был человеком простым, и вполне бы собственной пивной с куплетистами обошёлся, но судьба, зараза такая, подкинула ему в качестве предмета ухаживания женщину из мира искусства. Месяц назад в цирке на Садовой он увидел Капу Маслову, которая танцевала, бесстыдно задирая стройные ноги, и ассистировала индийскому фокуснику. Капа сразу дала понять, что она личность образованная и возвышенная, поэтому совместные вечера она желала проводить не иначе как среди известных поэтов, артистов, писателей и прочих больных на голову личностей. Люди эти зачем-то собирались в дорогих ресторанах гостиниц первого и высшего разряда, в моссельпромовской «Праге», или в кооперативной столовой клуба Большого театра, где цены были совсем не пролетарские. Васе позволяли распускать руки, но до большего не допускали. Капа строила из себя женщину строгих правил, это Васю раздражало, он считал, что если платит деньги, то и на остальное имеет полное право. Пока что расходы ограничивались едой, выпивкой, несколькими цацками, припрятанными с дровяной коммерции, и манто из соболя, купленного на аукционе за недорого. Иногда в ресторанах к ним присоединялись знакомые Капы, которые были не прочь пожрать и напиться за счёт коммерсанта, тот терпел, но всё чаще задавал себе вопрос, стоит ли овчинка выделки.
Недавно краем уха Тестов услышал, что у Капы есть кто-то ещё, какой-то пролетарий, который, наверное, пользуется женщиной забесплатно и в полной мере, владельца пивной это выводило из себя, но любовь, подлюка, не давала сделать решающий шаг и порвать. Последней каплей стали часы на запястье артисточки, золотые, хоть и с треснутым стеклом, но явно дорогие, на вопрос, откуда они, Капа загадочно молчала. Руку с часами она словно нарочно выставляла напоказ, так, чтобы все заметили. В этот вечер Тестов сидел, вполуха слушая какого-то визгливого певца, и накачивался водкой, чтобы окончательно определиться в отношениях. К концу ужина он уже лыка не вязал.
– Похоже, ваш кавалер премило нализались, – услышала Капа незнакомый голос.
Молодой человек с невзрачным лицом, изуродованным мощной роговой оправой, и чёрными блестящими волосами, зачёсанными на прямой пробор, уселся напротив, похлопав осоловевшего Тестова по плечу. Тот икнул, и выпил ещё рюмку.
– Станислав Кнопп, – представился очкастый, – работаю в газете «Гудок» ответственным корреспондентом. Да вы, наверное, читали мои статьи, я вот про Садовского из Малого театра писал только на прошлой неделе, видите, вон там сидит. А я уже который раз за вами наблюдаю, третьего дня с этим гражданином в «Праге» видел, только подойти никак не решался.
Его нахальство Капе неожиданно понравилось. Она обернулась, чтобы полюбоваться на заслуженного артиста Республики Прова Садовского, который ужинал в компании импозантной дамы. Статью женщина не читала, газету «Гудок» не покупала, но признаться в этом постеснялась. Станислав тут же процитировал на память несколько строк из пьесы Островского, в которой блистал Садовский, рассказал несколько забавных историй из жизни артистов, которых он называл не иначе как по именам, и даже пальцем в них тыкал, если находил взглядом в зале столовой. При всей своей неврзрачности Кнопп оказался человеком обаятельным и с хорошо подвешенным языком, уже минут через двадцать Капа хихикала, строя ему глазки, на столе стояло ведёрко с шампанским, на закуску принесли чёрную икру и дорогущую клубнику, официанту Кнопп дал три рубля на чай из толстой пачки дензнаков.
– У вас замечательные часы, – неожиданно сказал Станислав, когда бутылка шампанского опустела, и вместо неё появилась другая, – превосходный вкус, это же настоящий Картье, любимый хронометр северо-американских артистов. У Рудольфо Валентино точно такие же, и у Мэри Пикфорд, они удивительно идут и мужчинам, и женщинам. Вот эти выступы, Картье сделал их, словно гусеницы танка, часы так и называются – Танк, а камушек на заводной головке, это сапфир. Позвольте, я рассмотрю их поближе.
Капа отдала часы, брезгливо поглядывая на Тестова, который сопел головой в тарелке. Станислав покрутил хронометр, прочитал по-французски надпись на крышке, и предложил ещё выпить, за кинематограф.
– Когда я вас впервые увидел, подумал, что не иначе как артистка из знаменитого фильма, – объяснил он. – Вы вылитая Лилиан Гиш.
Девушка довольно покраснела. Она как бы невзначай упомянула имя режиссёра, который вот-вот предложит ей главную роль, для храбрости, и чтобы врать было проще, выпила ещё пару бокалов шампанского, что случилось дальше, помнила плохо. Проснулась женщина одна в номере гостиницы 1-го разряда «Балчуг», на тумбочке возле кровати стоял букет цветов, а рядом с ним оставили открытку с пошлой фразой и без подписи. Капа потянулась, поморщилась от головной боли, и с четверть часа вспоминала, что же после ужина произошло. Кавалер, определённо, был при деньгах, и вообще обходительный, о чём-то таком они там говорили, когда сюда ехали. Да, верно, Станислав выпытывал, кто именно подарил Капе часы, а она выложила ему всё о своих отношениях с Травиным. Вообще всё.
– Дура, – сказала женщина, недовольно глядя в зеркало на помятое лицо.
Кнопп за номер расплатился, но не оставил свой адрес ни на открытке, ни внизу, на конторке, и Капа его отлично понимала, кому понравится выслушивать про шуры-муры с другим мужчиной, да ещё не из мира искусства. Или хотя бы журналистики.
* * *
Газетчик проснулся затемно, и оставил женщину без сожаления, Капа Маслова была стройной, привлекательной и не слишком умной, таких он мог найти на каждом углу пачку. Кнопп заехал домой, а потом взял извозчика, и отправился к Тверской заставе. Нужный ему дом находился на Башиловке, возле Петровского парка. Пришлось стучать, а потом ждать ещё с минуту, пока ему открыли.
– Это они, – сказал он хозяину комнаты, который спросонья тёр глаза.
– Кто?
– Часы. Я их отлично рассмотрел, те самые, что Лука в карты выиграл. И камушек тот же, и стекло разбито, и надпись сзади, говорю тебе, точно они.
– Да не части, – собеседник почесал короткую бородку, – где она их взяла?
– Говорит, поклонник подарил, так сказать, в знак примирения.
– Ревнуешь?
Кнопп фыркнул, небрежно махнул рукой.
– Ладно, разузнай побольше об этом поклоннике, к Луке вопросы были сурьёзные, а теперь задать некому, может, он ответы знает. Имя, где живёт, что делает. Только осторожно, не спугни, прикончить всегда успеем.
