Текст книги "Санитар (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)
На самом деле здание никто не собирался ремонтировать, основная ценность находилась в подвале. Здесь хранилась часть архива Особого делопроизводства Отдела генерал-квартирмейстера, проще говоря, военной разведки Российской империи.
Бандиты подъехали к зданию на повозке, Брин поглядывал на часы, гимнаст вертел в пальцах монету. Повозка встала на углу, круглоголовый вылез, попинал колесо, демонстративно выругался. Веня достал газету, развернул, будто в мороз вдруг решил почитать. Редкие прохожие на пролётку внимания не обращали, мало ли по каким делам тут стоят.
– Пора, – сказал Брин, – у нас двадцать минут.
Зеленин соскочил с повозки, бросился во двор, прилепил к двери брусок тротила, поджёг детонатор, и кинулся за угол. Внутри, постовой услышал шум, подошёл ко входу, приложил ухо к створке, прислушался. По инструкции он должен был тут же сообщить по телефонному аппарату, но линия не работала. Охранник погиб сразу, дверь разлетелась на куски, второго постового контузило, он тряс головой, стоя на коленях, револьвер валялся рядом. Веня выпустил ему в голову две пули, и побежал в подвал, Брин следовал за ним с тяжёлым рюкзаком.
Подвальную дверь тоже пришлось взрывать, она была ещё мощнее входной, от грохота закладывало уши, недовольные жильцы соседних домов выглядывали из окон – наверняка за заброшенное здание взялись серьёзно, и рушили перекрытия.
За подвальной дверью скрывались несколько рядов книжных шкафов, которые были заполнены серыми картонными папками. Часть шкафов была пронумерована цифрами, обозначавшими годы, часть – буквами алфавита, от первой до последней.
– Берём с двенадцатого по восемнадцатый, – распорядился Брин.
– Велено было с десятого.
– Если успеем.
Папок было много, два террориста бегали от подвала к повозке не меньше пятнадцати минут, прежде чем очистили три нужных шкафа, за это время погибших охранников никто не хватился. Десятый год остался в шкафу, одиннадцатый был опустошён наполовину, Брин решил не рисковать, и не ждать, когда к постовым подтянется подкрепление. Он заложил в подвале взрывчатку, Зеленин обильно полил из канистры керосином вокруг, швырнул жестяную ёмкость в угол, поджёг детонатор.
Меньше чем через минуту повозка тронулась, свернула на Гагаринский, и растворилась в московских улочках. А ещё через несколько минут раздался сильный взрыв, которого дом номер пять уже не пережил.
* * *
Емельянов держал в руках отчёт судмедэксперта. Во взорванном доме нашли пять тел – три в самом доме, и два в сенях, все они обгорели, и определить, кто из них Зеленин, кто Кнопп, а кто Брин, не было возможности. На первый взгляд, бандиты были мертвы, но уж как-то слишком просто, да и зачем им было себя взрывать. Разве что тротил сам бабахнул, только, как утверждали криминалисты и личный опыт Емельянова, такое случалось очень редко. Скорее всего, имела место инсценировка, а лихая троица скрылась в неизвестном направлении. В кабинет заглянул Островский.
– Можно, Василий Васильевич?
– Проходите, Аркадий Борисович.
– Я не один, вот, знакомьтесь, товарищ Травин, который нам помощь оказал.
Начальник МУРа внимательно посмотрел на гостя. Некоторое время назад он посчитал, что фамилия, имя и даже отчество – всего лишь совпадение, и очень на это надеялся, но одного взгляда хватило, чтобы надежды испарились. Перед ним стоял Серёжа Травин, сын штабс-капитана Травина, с которым унтер-офицер Емельянов служил в одном авиаотряде.
Травин тоже Емельянова узнал, подтверждением этому был сильнейший приступ мигрени, который вырывал из забытья обрывки прошлых событий и воспоминаний.
– Что с вами, Сергей Олегович? – Островский обеспокоенно посмотрел на молодого человека.
– Контузия, бывает такое, в голове стреляет. Прошло всё уже.
– Ну и славно. Так вот, Василий Васильевич, Сергей Олегович считает, что у нас, то есть у вас, крыса завелась, и я этому верю.
Начальник МУРа покачал головой.
– Излагайте.
– Пусть лучше товарищ Травин расскажет, его умозаключения.
По мере того, как Травин говорил, Емельянов мрачнел всё сильнее. Он закурил, взял ещё раз отчёт медэксперта, перевернул сначала отпечатанной стороной, потом пустой.
– Предположим, – наконец сказал он, – факты есть, и соответствующие, но чернить товарища попусту я не позволю. Если есть сомнения, перепроверить нужно всё тщательно.
Сергей кашлянул.
– Соображения у него есть, – подсказал Островский, – предлагает сделать вид, будто Кнопп выжил, и сейчас в больничке. Только пока без сознания, слишком много крови потерял.
– И что?
– Если я прав, – Травин положил кулаки на колени, – то он пошлёт кого-нибудь разобраться. Не явится никто, значит, ошибся, зря честного человека порочу.
– А как он узнает?
– Это я обеспечу, – Сергей улыбнулся.
– А если не сработает, – добавил Островский, – придётся вам, Василий Васильевич, или мне, слух пустить, мол, взяли чекисты гражданина Кноппа под особую охрану, потому как он исключительно важный свидетель. Хуже не будет, в крайнем случае помрёт снова Кнопп, и всё, спишем на излишнюю мнительность товарища Травина. Ну а если получится, тут уж, считай, два дела сделано.
– Хорошо, – начальник МУРа хлопнул ладонью по столу, – доказательства шаткие, однако проверить нужно. Так и поступим, я понимаю, что товарищи из ОГПУ в курсе?
Островский кивнул.
– Только что оттуда, – сказал он.
* * *
Больного перевели из Боткинской больницы, и положили в отдельную палату в глухом конце коридора, с забранным решёткой окном. Пускали к нему исключительно доктора Раппопорта и дежурную медицинскую сестру. Первого пациента Евгений Семёнович забраковал, сказал, что выглядит ненатурально для умирающего, и рана слишком свежая, из Ленинграда поездом привезли другого сотрудника, после колотого ранения, тот по жизни был тощим и бледным, потеря крови усиливала эффект. Телосложением он походил на Кноппа, лицом совершенно не был похож, чекисту нацепили на нос массивные очки, в которых тот ничего не видел, и приказали лежать и стонать.
Рядом с палатой дежурил круглосуточный пост из двух бойцов, ещё один боец постоянно находился в палате, даже во время осмотров.
– Эта та сволочь, что электростанцию подорвала, – поделился Раппопорт с Кругликовой, – на ладан дышит, ему бы помереть, но не дают, приказали, чтобы вытащил его, хотят допросить. Только вы уж, Варвара Алексеевна, никому ни слова.
К вечеру о том, что умирающий бандит лежит в Шереметьевской больнице, знал весь персонал. Однако ни в эту ночь, ни в следующую, никто за лже-Кноппом не заявился. Емельянов упомянул о преступнике на совещании вскользь, подчеркнув, что допросить его не выйдет, потому что этим займутся сотрудники ОГПУ. С каждым днём Василий Васильевич всё меньше верил в успех операции, и Островскому об этом прямо говорил.
Однако Травин был уверен, что за Кноппом обязательно придут, особенно после того, как боец доложил по телефонному аппарату, что тот приходит в сознание. И что придут днём. Он сам именно так бы и сделал – постовые сменялись регулярно, раз в шесть часов, были свежими и бодрыми, ночное время никаких преимуществ не давало. Зато днём легко можно смешаться с персоналом, нападения обычно в это время не ждут, почему-то считают, что тёмные личности орудуют исключительно в темноте.
Как только лже-Кнопп пошёл на поправку, медсестру к нему больше не пускали, постовой сам забирал еду и лекарства, Раппопорт, и тот мог видеть пациента только два раза в сутки, в определённое время.
В час дня старшему поста поступил вызов из ОГПУ, его предупредили, что уполномоченный Бронштейн Семён Евсеевич появится в течение часа.
– Проследите, чтобы находился у подследственного не больше двадцати минут, постовой в палате должен находиться там же всё это время, – сказал строгий голос.
Инструкции не расходились с тем, что говорили постовым. Следователь, лысый мужчина с усами щёточкой, в очках и в цивильной одежде, появился без пяти минут два, предъявил удостоверение сперва на посту при входе, затем – возле палаты.
– Уполномоченный Бронштейн, – по слогам прочитал постовой.
– Внутри дежурит сотрудник?
– Да.
– Проследите, чтобы нас никто не беспокоил.
Бронштейн закрыл за собой дверь, махнул рукой дежурному внутри палаты, молодому красноармейцу высокого роста с подвязанной щекой, и уселся на стул перед раненым, положил папку перед собой.
– Гражданин Кнопп, вы меня слышите?
– Не слышит, помер он давно, – раздался голос сзади.
Следователь соскользнул со стула, выдёргивая из-под полы револьвер, папка упала на пол, раскрылась, из неё выкатился шприц. Лже-раненый вытащил руку из-под простыни, нацелился на гостя, красноармеец возле двери делал то же самое.
– Сдавайтесь, гражданин Брин.
Брин тяжело дышал, переводя взгляд с одного вооружённого человека на другого. То, что ему крышка, он понял сразу, лже-Кнопп держал пистолет в руке умело и слишком крепко для умирающего, второй тоже целился вполне профессионально, если он, Брин, сдастся, то его всё равно расстреляют, скорее рано, чем поздно, а если сейчас начнёт перестрелку, то в лучшем случае заберёт с собой только одного. И он был готов это сделать, но вдруг кто-то схватил его за ноги, дёрнул под кровать, и поймал шею в захват. Брин дёрнулся, выстрелил в никуда, и через несколько секунд затих.
– В руку попал, сволочь, – удивлённо сказал постовой, разглядывая пробитый рукав, – чёрт, больно. Вы, товарищ, не перестарались, живой он?
– Живой, – Травин вылез из-под кровати вместе с Брином, – очухается через пять минут, давайте-ка его в одеяло запеленаем. Как младенца.
На допросе Брин не молчал, рассказывал о своих преступлениях с удовольствием, смакуя каждую подробность. Однако кто такой Аспид, говорить решительно отказывался. И только когда перед ним положили фотографию, кивнул.
К главарю шайки выехала группа захвата, но комната, где тот жил, была пуста, вещи все висели на своих местах, а на тумбочке лежал портсигар, точно такой же, как Травин описывал. Островский взял его, раскрыл, прочитал дарственную надпись.
«Иосифу Демьяновичу Аспелину от сослуживцев в день ангела.»
– Аспелин Иосиф Демьянович. Аспид, – прочитал помощник прокурора, достал из портсигара записку, спрятал в карман.
Сообщницу Свистунова-Аспелина на телефонной станции арестовали в тот же день, женщина тут же созналась. Она соединяла Свистунова с нужными людьми, в том числе с Брином, следила, чтобы в журнале звонков не появилось лишних записей, выходила на работу в нужную смену. С неё Свистунов взял заявление о сотрудничестве с уголовным розыском, у мужчины было удостоверение, он оформил её как секретного сотрудника и платил семьдесят рублей в месяц. Этого было достаточно, чтобы телефонистка не задавала лишних вопросов и исполняла всё, что от неё требовали.
Зеленина-Краузе схватили в Тифлисе. Он отстреливался, получил пулю в грудь, и умер через час от потери крови.
Тело настоящего Григория Михайловича Свистунова, комроты 10-го полка Туркестанского фронта, так и не нашли.
Эпилог
Эпилог.
Март 1926
Наум Миронович Панов любил театры, но на этот раз он изменил себе, и посетил цирк, точнее, цирковой буфет. Отзвенел звонок, зрители устремились в зал, на манеже кувыркались акробаты и расхаживал клоун. Адвокат остался в буфете практически один. Молоденькая буфетчица пересчитывала деньги, сидя на табурете.
– Здравствуйте, – Панов подошёл к ней, – мы можем поговорить?
– Простите, не сейчас, я собьюсь, – буфетчица улыбнулась, и снова начала отсчитывать бумажки.
Адвокат терпеливо ждал.
– Вы ведь Екатерина Соломина? – спросил он, – я защитник губсуда по уголовным делам Панов Наум Миронович.
– И что вам нужно?
– Как что, – Панов терпеливо повторил, – я защитник губсуда по уголовным делам. Защищаю подозреваемых в кражах, убийствах и прочем.
– Очень приятно, – буфетчица привстала, сделала подобие книксена, – только не пойму, я тут при чём.
Панов вздохнул, засунул руку в карман, вытащил перстень с красным камнем, положил на прилавок, прикрыл тут же визитной карточкой. Буфетчица смертельно побледнела.
– Гражданин Загоруйко, которого вы зарезали, был так себе человечишко, – сказал он, – жульничал, подличал, воровал, скупал вещи у бедняг за бесценок. Вот этот перстень, что лежит, принадлежал Аркадию Петровичу Кострову, вашему, если не ошибаюсь, деду. Занятная вещица, с внутренней стороны герб изображён, и клеймо ювелира, я, знаете ли, по роду деятельности многих в Москве знал и знаю, Гольцманы, к счастью, из России не уехали, Семён Нахманович и сейчас лавку держит, а папаша его, Нахман Гиршевич, старичок уже, но своё творение признал.
– Как вы узнали? – буфетчица сидела на табурете прямо, однако плечи её поникли.
– Это, барышня, было нетрудно. Юноша, который Загоруйко нашёл, Боря Измайлов, явно кого-то выгораживал. Сперва я подумал, что сестру, но в это время её в цирке не было. Зато были вы, вы ведь его подкармливали, относились хорошо, дети это очень ценят. Они как собачки, не предадут. Ну а остальное совсем пустяки, узнать, кто у Аркадия Петровича в Москве остался во время голода, выяснить про вашу маман, Анну Георгиевну, которую убили бандиты, и про вас. Фамилию изменить, милая моя, это ещё полдела, биографию подчистить куда сложнее.
– Маму не бандиты убили, а он, Кощей, – прошептала Катя.
– Нет, увы, он тут совершенно не при чём. Кольцо наверняка было платежом за продукты, инициалы старику понравились, с его именем совпадали, вот, наверное, и оставил себе. Вы его увидали, подумали, что убийца – он, и решили отомстить. Только зря, убили вашу маман бандиты, на это есть протокол в милиции, со свидетельством.
– И что мне делать теперь? Вы меня арестуете?
– Я? – Панов усмехнулся, – нет. Я – защитник, если вдруг решите с добровольным признанием заявиться, буду вас защищать, тут, на карточке, мой адрес и телефон. Ну а не захотите, дело ваше. Перстень я вернул, дело раскрыл, на этом откланиваюсь. Прощайте.
* * *
Меркулов не любил свой кабинет. Тот выходил окнами на соседнее здание, и Александру Игнатьевичу казалось, что за ним постоянно кто-то подглядывает. Приходилось задёргивать тяжёлые шторы и включать электрическое освещение, от которого лица казались ненатурально-бледными. Настольная лампа под зелёным абажуром светилась мягче, Меркулов посмотрел на часы – он ждал посетителя.
Пока того не было, он достал папку из ящика стола, раскрыл, пододвинул к себе клочок бумаги. Его нашёл Островский, помощник прокурора и бывший следователь, в квартире предателя из МУРа, вот только послание было адресовано не уголовному розыску, а ему, Меркулову.
И теперь, вот уже месяц, Александр Игнатьевич его перечитывал.
'Господину Меркулову.
Уважаемый Александр Игнатьевич, рад сообщить, что материалы, которые вы считаете утерянными, уже на пути в Потсдам. Какие именно, вам ещё предстоит разгадать, но примите мою благодарность – сохранность их безупречна.
Искренне и навсегда ваш, Юрген фон Белов'
Самого фон Белова в Москве в это время быть не могло, значит, с Аспидом поддерживал связи кто-то из германского посольства. Посольскую почту обыскивали, посылки проверяли, однако ничего похожего на утерянные бумаги не нашли.
– Сволочь, – прошипел Меркулов, – играет со мной. Ну ничего, мы ещё сочтёмся.
Потерянные документы были бесценны – личные дела сотрудников разведуправления Генерального штаба, особенно тех, кто ещё колебался, чью сторону принять, белоэмигрантскую или советскую. Все они, эти люди, были отлично подготовленными профессионалами, но Меркулов больше беспокоился о другой части архива, где содержались материалы о контрразведывательных операциях империи, и о первых шагах советской разведки. Если часть из них действительно попала немцам, в будущем, не сейчас, это могло вызвать катастрофу. Может быть, даже, ещё одну мировую войну.
– К вам товарищ Емельянов, – в двери показалась голова помощника.
– Давай. Здравствуйте, Василий Васильевич, спасибо, что нашли время приехать, – Меркулов встал, крепко пожал гостю руку.
Емельянов криво улыбнулся, текст приглашения был недвусмысленным, и время там было поставлено конкретное.
– Чем обязан? – спросил он, усаживаясь на стул.
– Некоторое время назад в уголовный розыск зачислили нового сотрудника, Травина Сергея Олеговича, по которому вы прислали докладную записку. В ней вы пишете, что Травин Сергей Олегович может быть сыном штабс-капитана Травина из того же авиаотряда, в котором вы служили в 1916-м, так?
– Да, – по лицу начальника МУРа было видно, что этот разговор ему неприятен.
– Человек дворянского происхождения не всегда враг, вот к примеру, я, ведь не враг советской власти, даже наоборот, – продолжал Меркулов, – но ведь вы не по этому прислали записку, а потому, что товарищ Травин выдаёт себя за сына крестьянина из Сальмисского уезда Выборгской губернии. Верно?
Емельянов покачал головой.
– Я всего лишь выразил сомнение. Десять лет прошло, мог и ошибаться.
– Похвально, Василий Васильевич, что вы проявляете бдительность. Я вот вас почему вызвал, мы проверили все материалы, опросили свидетелей, и да, действительно, вы ошиблись. Сергей Олегович Травин именно тот, за кого себя выдаёт, из крестьянских детей, поэтому можете не волноваться, всё это есть в его личном деле. Думаю, вопросов больше не осталось?
– Нет, – начальник МУРа поднялся, улыбнулся, – извините, спешу.
– Не задерживаю, – Меркулов выпроводил гостя, вернулся за стол, открыл ещё одну папку.
Здесь лежали протоколы опроса свидетелей из Сальмисского уезда, который теперь был частью другого государства. Переехавшие в СССР крестьяне делились воспоминаниями о мальчике Сергее Травине, закончившем реальное училище, тут же лежали два свидетельства преподавателей.
– Липа, но качественная, – особоуполномоченный усмехнулся.
Горько, радоваться особо было нечему. Всю вину за взрывы свалили на него, так что предстояло поменять место работы. Место, но не характер.
* * *
Несколько дней назад Сергей пришёл к Вере, чтобы похвастаться новой работой – его приняли агентом третьего разряда в уголовный розыск, и сразу зачислили в группу Осипова. Часы показывали четыре, наверняка девушка была занята своими делами. Однако дверь открылась.
На пороге сидел человек. Не на самом пороге, а в инвалидном кресле, молодой парень, которого Сергей уже однажды видел, когда тащил в машину скорой помощи. Через открытую дверь был виден стол, с бутылкой, наполовину пустой, и закуской.
– Вам что нужно? – парень видимо, ждал кого-то другого, – погодите-ка, ваше лицо мне знакомо, Сергей, так ведь? На нашей первой встрече вообще не соображал ничего, в больничке мне вас показали. Веры сейчас нет дома, вы ведь к ней?
Последний вопрос он произнёс с раздражением.
– Ага, – сказал Травин, особого сочувствия к инвалиду он не испытывал.
Румянцев свалился с балкона четвёртого этажа, и не соображал после ничего не только из-за травмы, а потому, что был в стельку пьяным. Сергей отлично помнил запах перегара, заполнивший карету скорой, от него морщились и доктор Кругликова, и фельдшер Людочка, а Румянцев хватал девушку за руки и требовал любви, благо ударился он не головой, а спиной, и снег смягчил падение.
– Здесь теперь живу, – Николай небрежно махнул рукой, – а вы, собственно, товарищ, с чего это к моей невесте подкатываете? Слухами земля полнится, так сказать.
– У нас любовь, – спокойно сказал Травин.
– Любовь, – протянул инвалид, – иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а не то…
– Ногами меня до смерти забьёшь?
Румянцев зарычал от злости, но тут в коридоре появилась Вера, и он тут же усилием воли вернул лицу спокойное выражение.
– Верочка, ты вернулась, как хорошо, а мы с товарищем беседуем о моём здоровье. Имени вашего не помню, гражданин.
Вера беспомощно смотрела на Румянцева, видно было, что внутри девушки идёт борьба, которую она проигрывает. Травин решил ей помочь.
– Что он здесь делает?
– Что я здесь делаю? – возмутился Николай.
– Заткнись.
– Ему некуда было деваться, – спотыкаясь на каждом слове, сказала Вера, – врачи сказали, нужен постоянный уход, и вот я его забрала. Точнее, впустила.
– Не щенок, чтобы забирать. Сюда он как поднялся?
– Извозчик принёс с дворником.
– К тебе переехать, это его идея?
Девушка неуверенно кивнула. Румянцев побагровел.
– Шлюха, – зашипел он, – любовничка привела, стоило мне чуть не помереть, сразу к другому в кровать.
Взгляд Веры стал другим, жёстким.
– Над беспомощным любой может изгаляться, – Румянцев понял, что переборщил, тут же сменил тон, – давайте, выкиньте меня на улицу, пусть поползу и замёрзну в сугробе.
Травин внимательно наблюдал за женихом-инвалидом, когда Коля волновался, его бёдра напрягались, а пальцы ног чуть поджались. Можно было долбануть по колену, стащить за шиворот с коляски и заставить бегать по коридору, но тогда бы в глазах Веры он наверняка выглядел садистом.
– Мне доктор Раппопорт, который тебя лечил, сказал, на поправку идёшь, восстанавливается всё, – с непрошибаемой уверенностью заявил Сергей, – чего тут комедию ломаешь? По палате, значит, носился, а тут безногого корчишь, нехорошо.
По глазам Румянцева молодой человек увидел, что угадал. И Вера это поняла.
– Ничего я не носился, хожу с трудом, ноги отказывают, – Коля решил, что немного правды не повредит, – и вообще, почему вы лезете в нашу личную жизнь, кто вам такое право дал!
– Потому что, – Травин присел перед ним на корточки, и даже так его голова возвышалась над Николаем, – у нас тоже личная жизнь. Ты свои слабости как оправдание не выставляй, на жалость не дави. В войну и руки людям отрывало, и ноги, лечились, кто мог, шли дальше в бой, или другим каким делом занимались, но нюни не распускали, если помощь какая нужна, в стороне не останемся, но и делать за тебя никто ничего не станет, слуги, они в семнадцатом кончились. Ясно?
Он поднялся, похлопал Румянцева по плечу.
– Куда тебя отвезти, туда же, где забирали? Я помню, мама там у тебя живёт и сестра, небось, беспокоятся.
Николай молчал, пока Вера собирала его вещи, пока Травин помогал спуститься вниз, и только когда коляску погрузили на извозчика рядом с лже-инвалидом, прошипел, глядя с ненавистью:
– Сочтёмся мы с тобой, гад, ох сочтёмся.
Нескольких дней хватило, чтобы произошедшее не забылось, но основательно поблекло, Вера почти не вспоминала бывшего жениха, более того, настрого запретила о нём говорить.
Фотограф суетился вокруг пары, усевшейся на скамью. Мужчина был высоким и широкоплечим, девушка – выше среднего роста, с прекрасными глазами, которые фотограф собирался подчеркнуть. Молодые люди были счастливы, и смотрели друг на друга влюблённым взглядом. И этот взгляд, по мнению работника фотокамеры, должен обязательно присутствовать на снимке.
Травин был с ним согласен. Он наконец нашёл себе работу по душе, и девушку по сердцу, сквозь облака светило весеннее солнце, растапливая снег на мостовой. Шёл 1926-й год, жизнь казалась безоблачной и прекрасной, и Сергей был уверен, что так будет всегда.
Конец седьмой книги.
