Текст книги "Санитар (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Глава 19
Глава 19.
Часы показывали семь тридцать вечера, на то, чтобы искать Клепача, времени у Травина не оставалось. Оставленная на стене угрожающая надпись теперь, через короткое время, казалась мальчишеской выходкой – в своей жизни, особенно в той, другой, Травин всегда действовал по тому принципу, что угрозы только вредят, угрожать врагу, значит, рассказать ему о своих планах и дать время подготовиться. Он забежал к Панову, которого дома не оказалось, открыл его дверь отмычкой, сложил добычу на стол, подождал полчаса, написал записку и ушёл на работу – самоубийцы и любители экстремальных развлечений ждали его к девяти часам.
Примерно в это время адвокат вернулся домой. Перед этим он выступал в губсуде, защищая ревнивца, который чуть не задушил свою жену, по отзывам соседей, гулящую и безотказную, да ещё из бывших. Это как раз решило исход дела, судья и заседатели приняли во внимание моральный облик задушенной, её происхождение, то, что душитель имел прочные пролетарские корни, на работе характеризовался положительно, и вообще – женщину не убил, а припугнул, чтобы неповадно ей было шляться ночи напролёт, и потом ещё опросил прощения. Панов то взывал к пролетарскому сознанию, то приводил красочные и не очень приличные примеры, от которых зал свистел и аплодировал, как на кинокартине, то почти скатывался на шёпот и выворачивал семейную жизнь подзащитного наизнанку. Наум Миронович явно был в своей тарелке, даже судья слушал, раскрыв рот. Народные заседатели, те и вовсе под конец готовы были осудить не ревнивца, а развратницу, мешало только то, что женщина отдыхала в больнице.
– Да вы просто Цицерон, – не удержался от похвалы представитель прокуратуры.
– Совершенствуюсь, – ответил самодовольно Наум Миронович, – раньше думал, что призвание моё уголовный сыск, а теперь вижу, что и с другой стороны этого процесса есть своя начиночка.
Выигранное дело грело душу, Панов всю дорогу домой улыбался и насвистывал лёгкие мелодии, и даже на радостях дал лифтёру мелкую монету, хотя лифт уже неделю как не работал. Он зашёл в комнату, и уставился на портфель, стоящий на столе.
– Что за чертовщина?
За свою недолгую сыскную карьеру Наум Миронович нажил много врагов. Кого-то расстреляли, другие всё ещё сидели в ДОПРах или лагерях, но были и те, кто оказался через какое-то время на свободе. Панову часто угрожали, но никогда эти угрозы не осуществлялись.
Однако всё когда-нибудь случается в первый раз. Портфель мог быть начинён ядовитым газом, или скрывал бомбу, или… Адвокат задумался, что ещё может находиться внутри, и только тогда заметил записку. А поскольку её автор к врагам не относился, смело расстегнул замки.
Стопку фотографий Панов отложил, то, что на них было изображено, интереса не представляло, повертел в руках томик Фейхтвангера, развернул. Ещё одна фотокарточка внутри тоже никаких эмоций не вызвала, люди на ней были ему незнакомы. А вот то, что внутри излагалось округлым почерком, очень даже кое-что напомнило.
В последние два года по Москве прокатилась волна краж. Грабили людей известных, и явно по чьей-то наводке, выносили все ценности, даже те, что знаменитости скрывали в сейфах или тайниках. Каждый раз дело шло о десятках тысяч, к примеру, знаменитого крестьянского поэта Тимофея Сиротского обнесли на тридцать шесть тысяч рублей, столько стоили драгоценности, картины, меха и редкие издания. Список украденного Панов нашёл в записях под номером 11, однако и список, и сумма различались примерно вдвое, видимо, или грабители взяли не всё, или Сиротский решил, что некоторые вещи лучше не «светить».
Адвокат пролистал ещё несколько разделов, и вернулся к фотографии. Видимо, Травин положил её отдельно неспроста. Панов перевернул карточку, там химическим карандашом было написано – «слева Зеленин, в центре Кнопп, справа?».
Кто такой Кнопп, и кем является личность под знаком вопроса, Панов не знал, значит, в его практике они не попадались. Наум Миронович взглянул на часы, быстро оделся, взял портфель, спустился вниз, к лифтёру, наудачу вызвал уголовный розыск.
– Скажите, Саушкин на месте ещё? – не особо надеясь, спросил он.
Однако дежурный ответил, что начальник справбюро до сих пор на работе околачивается, разве что проскользнул мимо. Панов настоятельно попросил его Саушкина задержать по срочному делу, и что есть мочи ринулся через метель на Большой Гнездниковский, благо бежать нужно было совсем недолго, минут десять средним шагом.
Саушкин, начальник регистрационного бюро МУРа, регистрировал новые отпечатки пальцев. Каждому присваивался номерной код, который определял, сколько и каких завитков содержится на отпечатке. Такой порядок позволял не пересылать между управлениями уголовного розыска фотокарточки, а отправлять номера телеграммой, совпадения от разных личностей были редкими, и тогда уже данные уточняли.
– Наслышан, Наум Миронович, – вместо приветствия сказал он, – вы теперь мавров защищаете, что жён своих душат.
Но Панов на колкость внимания не обратил. Он раскрыл портфель, и достал фотокарточку. Саушкин взял её небрежно, но потом пригляделся повнимательнее.
– Откуда она у вас?
– Потом расскажу, история занимательная. Что, узнали кого?
– Да, – начальник справочного бюро обладал феноменальной памятью на лица, – вот этого молодого человека вы тоже должны знать, он у нас в двадцать первом году проходил, Вениамин Краузе. Талантливый был молодой человек, надежда науки, но по кривой дорожке пошёл, занимался спекуляцией, сколотил банду, и тряс других спекулянтов, которые по бросовым ценам у жителей Москвы ценности скупали. Неужели не вспоминаете?
Панов кивнул, самого Зеленина он действительно не узнал, но помнил, что банду эту поймали, двух человек расстреляли, а Краузе исчез, сбежав от конвоя.
– А вот этого вы, наверное, и не знали, – продолжал Саушкин, – его зовут Станислав Кнопп, проходил у нас свидетелем по делу об ограблении балерины Екатерины Гельцер. Помню, приводили его на опознание, домработница грабителя видела и запомнила. Только указала на совсем другого человека, а этого отпустили. Третьего не припомню, но что-то похожее было в свидетельских показаниях.
И начальник бюро посмотрел на Панова, почему-то в глазах его сверкал лукавый огонёк.
– Владимир Матвеевич, – вздохнул адвокат, – я старый и больной человек, в это время должен лежать в постели, а не бегать с уликами. И тем не менее, я здесь, так что не мучайте.
– Ну как же, на вашем участке, ограбление страхкассы на Преображенском валу, вспоминайте. Там ещё свидетель Аспида описывал, что стрелял, так он точь-в-точь как этот третий, не находите? Нуте-с, что вы ещё принесли?
Панов торжествующе улыбнулся, и раскрыл томик «Еврея Зюсса».
* * *
08 февраля 1926 года, понедельник
Василий Васильевич Емельянов мучился от головной боли. Мигрень приходила внезапно, и в самый неподходящий момент, перед глазами появлялись белые пятна, виски сжимало, в кость над глазами вонзалось невидимое сверло. Доктора говорили, что это сердце пошаливает, и что надо товарищу Емельянову больше спать и меньше волноваться, твердили о жирах и углеводах, о прогулках перед сном и распорядке дня. Только какой там распорядок, если каждый день новые сюрпризы преподносит. Вот, казалось, поймали банду «прыгунцов», схватили хозяйку квартиры, где краденные вещи хранили, очистили город от ещё одной кучки мерзавцев, живи и радуйся. Так нет, дело получилось с продолжением.
Вчера бывший работник уголовного розыска Панов принёс целый портфель улик, словно с барского плеча скинул, и сразу по нескольким делам у МУРа появились конкретные подозреваемые. К примеру, по ограблениям известных артистов – свидетель, проходивший по делу, превратился в участника кражи. И не только кражи, хозяйку квартиры, где «прыгунцы» прятали награбленное барахло, в тот же вечер допросили, и она узнала в Кноппе того самого фраера, который приходил к главарю банды, Моне Кривому. Только тогда он был без очков.
Или ограбление страховой кассы на Преображенском валу, тут тоже появился вероятный убийца, точнее, лицо убийцы. Выходило, что свидетель, которому никто не поверил, был прав.
Эти дела вели столы отделений милиции, и уполномоченные по районам, и теперь им предстояло заново совместить свои усилия, потому что преступления эти оказывались связаны одной бандой.
И одним именем.
– Так кто же из них Аспид? – Емельянов раздражённо бросил отпечаток на стол, – кто из трёх? Аркадий Борисович, что скажешь? Ты какой-то смурной сегодня.
– Зеленина-Краузе мы знаем, – тем не менее твёрдо сказал он, – давно в наших краях промышляет, сволочь, укрылся хорошо, ничего не скажешь, прямо под носом. Но это не он, мне кажется. И не газетчик, уж больно манерный, и про него мы тоже кое-что знаем, свидетелем по делам об ограблении проходил, может, и участвовал. А вот третий, тёмная лошадка, я бы на него поставил.
– Ты прям как на ипподроме, – усмехнулся Емельянов, – Николай Филиппович, твоё слово.
– Согласен, – кивнул Осипов, – я этого Кноппа помню, когда свидетелей опрашивали, он с виду уверенный, но чуть ковырнёшь, посыплется. На него тогда никто не подумал, потерпевшая утверждала, что они близкие друзья, чуть ли не в драку полезла, так он её очаровал, исполнителей нашли, двух хануриков, и они Кноппа не знали, так что следователь не стал дальше копать. А нужно было.
– Что тогда со словами Кривого?
– Ну так Кривой же не говорил подельникам, что фраер – это Аспид, сказал, идея Аспида, так может третий эту идею через Кноппа и донёс до «прыгунцов».
– Резонно, – Емельянов задумался, – вот что, давай-ка, Коля, подымай своих ребят, и ищите третьего. Сексоты пусть разговоры послушают, не проходил ли кто с этими приметами в шайках воровских, раньше у нас только описание было, а теперь и портрет имеется, можем показать. В отделения надо раздать отпечатки, в каждый уголовный стол, на месте всегда больше информации. Твои ребята уже видели?
– Да, говорят, не знают такого.
– Немудрено, вы по верхам работаете, а тут нужно под самый низ залезть. Откуда Панов портфель получил, сказал?
Островский и Осипов кивнули синхронно.
– Травин Сергей Олегович, если помните, мы его задействовали в деле об убийстве Загоруйко, конторщика из первого госцирка, который оказался барыгой, вещи скупал у Мони Кривого, – сказал Осипов, – я вам докладывал, что вещи он отыскал, и должен был передать барыге. Другому.
– Передал?
– Да, сразу установили наблюдение, но пока что ничего оттуда не вывозили. Панов говорит, что у этого Травина возник конфликт с Кноппом, тот его пытался шантажировать, и Травин залез к нему в квартиру, чтобы найти фотопластины. А вместо этого вот что отыскал.
– Любопытный у нас помощник сыска, – иронично улыбнулся Емельянов, – ты со своими ребятами землю роешь, отыскать ничего не можешь, а он бац, и на блюдечке приносит. Как так?
– Всё, что он делал, мы документировали, – пожал плечами уполномоченный, – да, кое-где за рамки выходил, но так, ничего особенного. Разве что со смертью Луки Ростовского вопросы остались, но эксперт ещё раз тело проверил, утверждает, сам напоролся, так, Аркадий Борисович?
Островский кивнул.
– Ясно, – начальник МУРа потёр виски, онемевшие щёки, постарался держать глаза открытыми, хотя свет причинял физическую боль, – Травина задержать, и взять письменные объяснения, пусть каждый день распишет, что и как делал, дело нешуточное, у нас не просто карманники какие под носом бегают, целая банда, которая убийствами не гнушается. Так что отправляй кого-нибудь из своих, Коля, пусть его везут сюда.
– Можно Клепача, от него всё равно сейчас толку нет. Или лучше Гришу Свистунова пошлю, – кивнул Осипов, – они вроде как знакомы, Травин его до госпиталя довёз полумёртвого после стычки с бандой Мони Кривого.
– Помехой это не будет? Вдруг благодарность чувствует, мягкость проявит.
– Гриша? Нет, он же тогда сообщил нам про Загоруйко, и то, что старик Травина Аспидом назвал. Кстати, с этого всё и завертелось.
Островский слушал, и внутренне холодел. Если Травин напишет всё, как было, то и про тротил не забудет указать, а этого допустить не следовало. Судя по всему, Райнис так и не сказал Емельянову о взрывчатке и о том, что она пропала, возникнет конфликт, который отношения между ЦАУ и ОГПУ обострит. А крайним будет он, помощник прокурора. Райнису сегодня он уже звонил, кратко доложил ситуацию по телефону, не называя деталей, уполномоченный понял и обещал вмешаться. Только успеет ли.
– Такое дело, Василий Васильевич, – начал он, – давай я Травина приведу, только не сюда, а на Столешников, он там уже был, ему и в голову не придёт, что мы его подозреваем.
– Мы его пока ни в чём не подозреваем, – Емельянов на секунду прикрыл глаза, – если бы подозревали, арестовали, а мы задерживаем. Но ты прав, Аркадий Борисович, бери это на себя. А вы, Николай Филиппович, всю Москву мне переройте, но эту троицу найдите. Кровь из носу.
Кровь из носу и правда потекла, начальник МУРа промокнул её платком, запрокинул голову назад. Как ни странно, стало легче.
Осипов собирался ответить, но тут дежурный агент заглянул в кабинет.
– Товарищ Емельянов, к вам товарищ Райнис из ОГПУ, вы просили никого не впускать, но он говорит, что дело срочное.
– Давай его сюда, – Емельянов глубоко вдохнул, медленно выдохнул, закашлялся, – продолжим позже, товарищи, жду вас с результатами.
Помощник прокурора и уполномоченный, встали, вышли, а дежурный впустил в комнату мужчину средних лет, с усиками и в пенсне, одетого в английский костюм.
– Дело действительно срочное, Василий Васильевич, – Райнис пожал протянутую руку, уселся в кресло, положив на колени портфель. – Вы сейчас расследуете дело «прыгунцов», так?
– Да.
– Товарищ Островский держит нас в курсе, я прямо говорю, чтобы лишних вопросов не возникло. В расследовании участвует санитар скорой помощи, лицо постороннее.
– Травин, – кивнул начальник МУРа.
– Так есть. Хочу немного предсказать, нет, как это, прояснить, – Райнис чуть волновался, от этого латышский акцент становился гораздо заметнее, – товарищ Травин у вас ещё в одном деле участвовал, про убийство Пилявского. Подсел в банду Радкевича, и выдал вам Лукашина, который Пилявского убивал. Вижу ваш вопрос, с чего бы это нам интересно, так товарищ Травин и нам помог, только в деле совершенно секретном. Вот, прочтите, и верните.
Уполномоченный ОГПУ протянул Емельянову лист бумаги. Тот пробежал его глазами раз, потом второй. Хмыкнул.
– Да, способный молодой человек, хоть своевольный, – Райнис чуть улыбнулся, оценив произведённый эффект, – строго секретно, да. Давайте.
Он забрал бумагу, засунул в портфель, и вытащил оттуда фотографию. Пододвинул Емельянову.
– Вот это кто.
– Лука Ростовский, – после кровопускания боль отступила немного, и Емельянов постепенно приходил в себя, – бандит, которого мёртвым нашли.
– Бандит, да не бандит, – уполномоченный снял пенсне, протёр стёкла, – фамилия этого убитого Жилкин, и он был наш агент. Сейчас я сделаю рассказ, как началось, а потом кое-что покажу.
Слухи о том, что в Москве нашли крупный схрон с взрывчаткой, появились в сентябре прошлого года. Проболтался один из блатных в пересыльной тюрьме, он же утверждал, что речь идёт не о ящике гранат – такой товар до сих пор находили в подвалах домов, когда делали ремонт, а о действительно большом количестве. Деловые с взрывчаткой связываться не хотели, одно дело за гоп-стоп на пять лет уехать, а другое, за терроризм и контрреволюцию под монастырь. Все белые ячейки у ОГПУ находились под присмотром, осведомители докладывали, что им ничего не предлагали.
Жилкина нашли в Томске, чтобы в Москве агент не наткнулся на кого-нибудь из знакомых. Ему срочным образом придумали легенду, посадили в ростовскую тюрьму, а оттуда организовали побег. Первое время всё шло превосходно, агент вжился в роль и стал в московском криминальном мире одним из своих, если и подозревали что-то насчёт него, то вскоре сомнения развеялись. Жилкину дали липовые документы, которые позволяли носить военную форму, подсунули пару верных наводок, сперва он обнёс ювелирную лавку на Кузнецком мосту, а потом, в декабре, вместе с подельниками ограбил писчебумажный магазин. При ограблении одного из конторщиков легко ранили, но Жилкину это простили, потому что спектакль требовал натуральности.
Однако никаких сведений о взрывчатке он так и не передал, и вообще, слишком втянулся в роль бандита, его видели с женщинами лёгкого поведения в ресторанах и варьете, где агент кутил, словно нэпман какой. На еженедельных встречах с Райнисом вёл себя наглее, требовал, чтобы управление давало больше наводок, иначе, мол, дружки могут от него отвернуться, и тогда прощай легенда. И вообще, как оказалось, многое не договаривал. О том, что Жилкин внезапно полюбил цирк и буфетчицу, в ОГПУ узнали, только когда агент погиб. То же касалось денег, которые Боря Измайлов у Жилкина вытащил, о них агент не сказал ни слова.
Райнис не стал всё это говорить Емельянову, ограничился краткой и очень неполной версией, но и сказанного хватило.
– Значит, свидетель убийства в цирке – ваш агент? – уточнил начальник МУРа.
– Как оказалось – да. Но помните, что я сказал? Про бомбы?
Уполномоченный снова полез в портфель, и вытащил брикет тротила. Емельянову хватило одного взгляда, чтобы узнать его, такие в войну сбрасывали с аэропланов. Детонатор из брикета не торчал, значит, особого риска тротил не представлял, наверное, поэтому человек из ОГПУ так небрежно таскал его с собой.
– Вот это искал Жилкин, – Райнис даже расвеселился, – а Травин нашёл. Что скажете?
– Скажу, что всё это подозрительно.
– Так и есть. Наши агенты работают вовсю, но результата нет, думаю, это из-за контингента. Мы больше по террористам и контрреволюционерам, а тут, похоже, бандиты. Прошу, товарищ Емельянов, про взрывчатку никто не должен знать, но ваши агенты будут искать этого, как там, Аспид, и что-то узнавать. Как только получите информацию, тут же сообщите, а агентов, которые это узнавали, изолировать, чтобы слухи не пошли.
– Не получится, – покачал головой Емельянов, – если их изолировать, слухов ещё больше будет.
– Тогда что-то придумайте. Дело серьёзное и очень секретное, ну да у нас других не бывает. Вызывайте вот этот номер, – Райнис протянул карточку, поднялся, – в любое время дня и ночи, меня тут же отыщут. Да, вот что ещё, этот Травин, он тоже может узнать. Построже с ним, дисциплина. До свидания.
Глава 20
Глава 20.
Кнопп с трудом разлепил левый глаз, поднёс левую руку с оттопыренным указательным пальцем к лицу, и попытался попасть себе по носу. Закрыл глаз, попытался ещё раз, и ещё, палец тыкался куда угодно, но не в нос.
– Развлекаешься? – раздался голос.
Зеленин сидел перед ним на корточках. Навряд ли бывший студент забрался на табуретку, значит, он сидел на полу, и, следовательно, сам Кнопп тоже лежал там же. Способность мыслить логически привела наводчика в восторг.
– Перебрал вчера, – сказал он, глупо улыбаясь, – уж очень события волнительные. Не в службу, а в дружбу, в холодильном шкафу бутылка зельтерской стоит, ты уж принеси. И аспирин, он в тумбочке, в столе, что в ларабото… лаборатории.
Мозг услужливо воссоздал образ стола, стоящего в соседней комнате, с тумбочкой, валяющейся на полу, и разломанной потайной стенкой. Кнопп застонал, со стороны могло казаться, что это от головной боли, но на самом деле Станислава охватил ужас, такой, что похмелье как ветром сдуло.
Вчера, пока он рассказывал о визите Травина, тот залез в его жилище и основательно здесь поразвлёкся. Пропали припрятанные деньги, почти десять тысяч рублей в бумажных червонцах, это первое, что обнаружил Кнопп, когда вернулся. Он, помниться, очень разозлился, но дальше червонцы показались мелочью. Вор унёс все отпечатки, которые он не успел рассортировать и припрятать в надёжное место, что там было, газетчик помнил, вроде бы ничего стоящего, но не был в этом уверен. И неуверенность пугала куда больше, чем если бы в карточках было действительно что-то важное.
Потом стало ещё хуже. Каким-то образом гад нашёл его записи, помнится, Кнопп очень гордился тем, что ведёт дневник, который никто не может обнаружить – однажды в шутку он предложил Зеленину найти что-нибудь в комнатах, тот рылся два часа, но книгу так и не нашёл. Точнее, нашёл, но даже не посмотрел на содержимое. И это берлинское издание Станислав тоже должен был отвести в схрон, буквально на следующей неделе, а дома держал из дурацкой бравады. Навряд ли Травин в том, что там написано, что-то поймёт, но ведь зачем-то забрал, сволочь такая. Зато фотографию, которую Кнопп хранил внутри, тут же срисует, там они трое как на картине представлены.
Карточку нужно было вернуть обязательно, на ней были не только он сам и Веня, но ещё и третий человек, о котором Травину знать никак не следовало, что предпринять для этого, Кнопп не представлял – денег, чтобы нанять людей и угрозу ликвидировать, не осталось, а прийти к Зеленину или, что ещё хуже, обратиться к Аспиду за помощью, значило подписать себе смертный приговор. Возможно, следовало сбежать, и как можно быстрее, куда-нибудь на Кавказ или Дальний Восток, там границу перейти, как говорили, раз плюнуть, языки иностранные Кнопп знает, не пропадёт. Только до заграницы ещё доехать нужно, на это деньги нужны, а они лежали у Травина. Получался замкнутый круг, из которого Станислав выхода не видел. Хотелось выть от тоски и ужаса, газетчик всегда бравировал тем, что смерти не боится, но сейчас, когда старуха с косой наклонилась над ним и руку протянула, стало очень страшно.
Пока Зеленин ходил за лекарством, Станислав дополз до кровати, поднялся, помогая себе руками. Мягкая перина, продавившаяся под весом тела, породила ассоциации с сырой землёй, куда его опустят, когда Аспид узнает про ограбление, газетчик сжал зубы до скрипа, чтобы не разрыдаться.
– Держи, – гимнаст протянул Кноппу две таблетки аспирина и открытую бутылку минеральной воды, изнутри сплошь покрытую крохотными пузырьками, – ты с чего это, братец, ужраться решил в зюзю? Это всё из-за полюбовничка твоей ненаглядной дамы сердца? Ревность взыграла, или ещё какие чувства? Выглядишь, краше в гроб кладут.
– Скажешь тоже, – Станислав проглотил таблетки, вода щипала язык и горло, он мужественно разыгрывал похмелье, думая, как бы спровадить гостя, – он как дверь рванул, я чуть было не перетрусил, хорошо, эта дура выскочила, нас увидела, он сразу на попятную, мол, выследил, да я рассказывал вчера, ты же помнишь, умный, гад, сразу сориентировался. Ну да ладно, решили же, что она не нужна больше, а то липнет ко мне, как банный лист. Но согласись, Веня, если бы я часы не заметил, которые Луке Ростовскому проиграл, то ничего бы у вас с Травкиным не вышло.
– С Травиным, такая у него фамилия. Да, тут тебе не откажешь, сориентировался. Что дальше делать собираешься?
– Спасибо, что зашёл, выручил, сейчас соберусь, умоюсь, и в редакцию, работы невпроворот. Времени-то сколько уже, опоздал, главред опять орать будет.
– Неприятность выйдет, – фальшиво посочувствовал Зеленин.
Когда Кнопп встал, опираясь о никелированную спинку кровати, Веня заехал ему кулаком поддых.
– За что? – спросил газетчик, когда откашлялся, ударил гимнаст сильно, так, что аж дыхание перехватило, и живот теперь ныл, – ты что, сдурел? Вчера же всё порешали.
– Всё, да не всё, – Веня вытащил нож, демонстративно опробовал заточку на ногте, – скажи-ка мне, друг любезный, где карточка, на которой ты, я и Кока вместе красуемся? Ты её, помнится, сжёг, так ведь?
Зеленин был человеком подозрительным и очень наблюдательным, цеплялся к любой незначительной мелочи, у Кноппа теплилась надежда, что Веня просто увидел пустую лабораторию, и решил таким образом его, Стасика, на понт взять.
– Конечно сжёг, я же говорил, – на ходу соврал он.
И тут же получил второй удар, от которого не только дыхание спёрло, но и в глазах тёмные пятна появились. Газетчик упал на пол, и тут же последовал удар ногой в живот, Кнопп не мог вдохнуть и выдохнуть, его вырвало желчью.
– Брешешь, падла, – снова, как в начале разговора, Станислав лежал на полу, а гимнаст сидел перед ним на корточках, только теперь у него в руках был нож, – скажи мне, болезный, тогда как эта карточка в сыске очутилась? Наши с тобой портреты там уже срисовали в лучшем виде, меня добрым словом вспомнили, и Кока тоже, считай, у легавых на заметке. Что он еще взял?
Кнопп сломался на третьем ударе, и всё рассказал, про ограбление, про то, что деньги все исчезли, похвастался, что успел почти все отпечатки и все негативы сжечь, и вору они не достались. Про дневник сдержался, не упомянул.
Гимнаст улыбался, кивал головой. Когда Кнопп выговорился, приставил нож к горлу.
– А теперь ответь без вранья, – очень серьёзно сказал Зеленин, – откуда легавые узнали про твои делишки с артистами? По всем делам, даже тем, что сорвались, у них какой-то талмуд есть, от руки написанный.
Газетчик похолодел. Выходило, что Зеленин знал всё, только прикидывался, играл с ним. Лезвие ножа холодило кожу на шее, он чувствовал, как от острого металла верхние слои кожи расходятся, обнажая сосуды и сухожилия. Кнопп сглотнул, и рассказал всё без утайки. Даже больше, чем собирался.
– Молодец, – Веня потрепал его по щеке, локтем ударил по печени так, что внутри что-то взорвалось, схватил Кноппа за шкирку, потащил в лабораторию.
Стасик шестым чувством понял, что его сейчас будут убивать. Он пробовал сопротивляться, но Зеленин был гораздо сильнее, газетчика прижали коленом к полу, гимнаст положил одну руку на шею, другой чуть развернул голову, примиряясь, как бы ловчее сломать позвоночник. Смертельная опасность подстегнула мыслительные способности, Кнопп и так дураком не был, а тут, в критической ситуации, мозг заработал в полную силу, подкидывая варианты спасения.
– Я знаю, как отомстить, – прошипел Кнопп, – мне Капа рассказала. Я сделал, как просили, всё выяснил.
Хватка ослабла.
– Излагай.
Слова из Стасика вылетали как вода из брандспойта, гимнаст держал его прижатым к полу, но шею уже не пытался сломать. Наконец, когда не только основная мысль, но и детали были изложены, Зеленин вздохнул.
– Ладно, от мёртвого тебя всё равно толку пока нет. Умывайся, гадёныш, собирайся и поехали.
– Куда? – испуганно пролепетал Кнопп.
– На кудыкину гору, да не трясись ты, как цуцик, поживёшь ещё немного, потому как, – Веня поднялся на ноги, вздохнул с сожалением, – сказано было не убивать тебя пока, чтобы ты кровью искупил, сволочь, кровью своей поганой. Ох, с каким бы удовольствием я тебе брюхо вспорол, да нельзя, не велено. Зато смотри как придумал быстро, может, каждый день бить нужно? А ну пшёл в уборную, гнида, рожу зелёную в порядок приведи.
– Да, конечно, сейчас, в лучшем виде, – забормотал газетчик, нацепил на нос очки, подхватил полотенце, и трусцой побежал умываться.
Страх постепенно исчезал, накатывала обида, выходит, Веня его убивать не собирался, на понт брал, сволочь такая. Ну ничего, они ещё сочтутся, надо только пережить.
* * *
Травин, о котором сегодня где только не говорили, за день ни разу не икнул, двойная смена заканчивалась, он крутил рулевое колесо, завершая последний вызов. В санитарной кабине лежала женщина, отравившаяся дихлофосом из-за несчастной любви к товарищу по работе, по счастью, муж вернулся домой пораньше, и бедняжку спас, на свою голову. Подробности Люся Незванова выпытала у неудавшейся самоубийцы, пока её везли – та ничего не скрывала, потому что плохо соображала.
– Гриша спрашивал, почему не звонишь, – послышался голос Незвановой, женщина потеряла сознание, и фельдшерице требовался новый собеседник.
– Что? – Травин объехал сугроб, который непонятным образом намело прямо на дороге, – прости, задумался.
– Вы с Гришей договорились посидеть, чаю выпить, он тебя отблагодарить хотел, а ты, невежа такой, пропал и не объявляешься.
Травин прогнал посторонние мысли, вспомнил, что уже второй или третий день Людочка ходит какая-то уж слишком весёлая и про нытьё своё забыла.
– Так вы сошлись, что ли?
– Не сошлись, а съехались. То есть, – Незванова смутилась, – я ему предложила, а он не отказал. Так чего ты человека игнорируешь, он всё-таки ответственный работник уголовного розыска, на работу сейчас вышел, так вечно пропадает где-то, ты бы хоть узнал, служба такая или ещё что.
Сергей рассмеялся, и даже доктор Агамалов улыбнулся, что-то пробормотал про себя.
– Нет уж, в чужие драмы я не полезу, – сказал молодой человек, – а зайти, поговорить время найду.
Он аккуратно остановил автомобиль возле приёмного покоя, помог санитару выгрузить рабу любви, похлопал по карманам в поисках курева. Люда вытащила портсигар, протянула.
– Вот, держи.
– Роскошная вещица. Откуда у тебя это, ты же не куришь? – Травин повертел серебряный футляр с золотой монограммой, раскрыл, достал папиросу.
– Это Гришина, он у меня забыл. Говорю же, вместе живём, у него обстоятельства стеснённые, пока что у меня ночует, – Люда поняла, что сказала лишнее, и покраснела, – отдай, а то сломаешь, вон ручищи какие.
– Как сломаю, так и починю, – Сергей вернул ценную во всех смыслах вещь, выпустил клуб дыма, – ну всё, прощаемся на двое суток.
– Спать пойдёшь?
– Ага.
На самом деле Травин спать хотел, но не собирался. У него было назначено свидание с Верой, та обещала отпроситься в театре на 2–3 часа, пока идёт спектакль, и сходить в киношку. Сергей нет, да и поглядывал на часы, но времени оставалось с запасом.
– Горячий привет.
Сергей бросил окурок, залез в автомобиль, и погнал в сторону Миусской площади. В четверть десятого он стоял возле Художественного театра, почти не запыхавшись от бега. Вера появилась через десять минут, кутаясь в шубку из кролика, и молодые люди, взявшись за руки, отправились на площадь Свердлова, бывшую Театральную, во 2-й дом Советов. Травин старался идти помедленнее, делать шаги покороче, и всё равно, Вера временами срывалась на бег, хохотала, тянула назад и требовала остановиться.
На рубеже веков по заказу миллионера Саввы Мамонтова архитектор Вильям Францевич Валькот спроектировал самую роскошную гостиницу Москвы под названием «Метрополь». Над фасадом трудились лучшие художники, Врубель расписывал майоликовые панно, а витражи и лепнина создавали атмосферу европейского шика. Здесь останавливались богатейшие купцы, иностранные дипломаты и звёзды сцены, а в ресторане под блеск бриллиантов играл оркестр и подавали устрицы.
В 1918-м году гостиницу национализировали и превратили во 2-й Дом Советов, жилую коммуну для ответственных работников наркоматов и ЦИК. Роскошные номера разделили перегородками, в бывших салонах разместились канцелярии, а знаменитый ресторан стал столовой для партийной элиты. Часть здания приспособили под культурные нужды, здесь появился кинотеатр «Модерн», переименованный затем во 2-й театр Госкино.
