Текст книги "Санитар (СИ)"

Автор книги: Андрей Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Утёсов поднимал двухпудовую гирю в гимнастическом зале. Увидев Травина, он покраснел, сжал рукоять до белых костяшек, и чуть отвёл гирю назад, словно готовясь метнуть в обидчика. Извинения он выслушал молча, складки на его лице чуть разгладились, а рука расслабилась.

– Ты тоже хорош, – сказал Сергей, – Сёмушкину поверил, тому лишь бы рассорить людей, видел, как он вокруг бегал и хохотал, словно мы ему представление устроили? За уши прости, но, Семён, посуди, если бы я тебе не врезал, ты бы меня задавил насмерть, разве не так?

– Подлый удар-то, – Утёсов ещё злился, но уже гораздо меньше.

– Ну да. Это ж не арена, где зрители смотрят, в настоящей драке и нос можно откусить, и кадык вырвать, потому как не на жизнь, а на смерть.

– Так-то ты прав, а всё равно обидно, ты хоть и здоровый, по сравнению с этими вон букашками, – силач ткнул гирей в сторону воздушных акробатов, идущих мимо залы, – но я покрупнее буду, стыдно мне, люди пальцем тычут, говорят, мол, Утёс уже не тот, подсобному служке проиграл вчистую.

– Хочешь, – предложил молодой человек, – на тренировочной арене сойдёмся, и без всяких подлых ударов, только не сегодня, рука ещё побаливает и рёбра, ты меня знатно приложил.

– Это я могу, – на лицо Утёса наползла улыбка, – Сёма, сволочь, вот не помер бы, я его по полу размазал, наговорил всего, что ты воришка, и что он за тобой давно следит, да и должок у меня был, вот, отработал. Ты смотри, не забудь, реванш хочу взять. Я если тебя брошу, то вполсилы, совсем не расшибёшься, обещаю.

Силач изо всех сил старался выдавить улыбку, но когда сказал про бросок, на лице на секунду возникла злобная гримаса. Травин пообещал, что обязательно с ним поборется, но позже, когда восстановится полностью, оставил Утёсова в зале, и хотел было спрятаться в привычном месте, но услышал рык мотоцикла. На запасной арене пара чешских гонщиков, брат и сестра Бейда, Адам и Катаржина, готовились к завтрашнему выступлению.

Большой шар, сваренный из металлических прутьев, состоял из двух частей. Брат и сестра заходили с мотоциклами в нижнюю половину, верхнюю опускали, крепили на болты, и оставляли так до того момента, как гонщики начинали движение. Ехали они строго симметрично от центра, чтобы шар не раскачивался, когда мотоциклы набирали нужную скорость, конструкцию приподнимали на несколько метров, на уровень глаз зрителей лож. Сейчас, во время репетиции, шар висел в полуметре от манежа. Инвентарь Травин успел рассмотреть, осмотреть и даже прокатиться, Бейда использовали лёгкие мотоциклетки изготовления чешской мастерской Франтишека Поустки, с английскими двигателями Виллерс мощностью в пять лошадиных сил. Этого было достаточно, чтобы разогнать машину с седоком до нужной скорости в тридцать километров в час.

Красные мотоциклы с гонщиками в обтягивающих серебристых костюмах носились по шару, поднимаясь иногда выше экватора, поначалу цирковые артисты приходили поглазеть на диковинный номер, но со временем он приелся, сейчас Бейда тренировались в одиночестве, если не считать Сергея, и делали это скорее для собственного спокойствия, все движения были отработаны до автоматизма.

Внезапно мотоцикл Катаржины прямо на экваторе завихлял, переднее колесо пошло боком, и отвалилось, женщина повисла на страховке, а машина закувыркалась вниз. Адам снизил скорость, остановился возле сломанного мотоциклета, Травин подошёл ближе, спросил, нужна ли помощь. Мужчина что-то крикнул по-чешски, его сестра поморщилась, ответила.

– С ней всё хорошо, – сказал Бейда, – с мотосиклом проблема, завтра нам выступать, будем ремонт делать, запасной без мотора. Опять не спать ночь.

Катаржина сперва пыталась помочь, но заснула прямо на скаковой дорожке, Травин с Адамом прикатили запасной мотоцикл, переставили на него двигатель со сломанного, который не завёлся, потом долго искали причину поломки, и наконец, нашли в перетёршемся шланге, Сергей сбегал в гараж на Миусскую, и принёс новый. Два раза заходил Зеленин, травил байки, которые чех едва понимал, спрашивал, как дела, и не позвать ли какого-нибудь механика. Наконец, к трём часам ночи, двигатель завёлся, Адам сделал несколько кругов в шаре, заявил, что обязательно Сергея отблагодарит лучшей моравской сливовицей, разбудил Катаржину, и увёл, женщина прихрамывала, но выглядела бодро, на Сергея бросала многообещающие взгляды.

– Теперь ты герой её романа, – Веня зевнул, – времени совсем не осталось, успеешь?

Травин успел, он пересчитал подготовленные тюки, перенёс их в соседнюю комнату, где хранили портьеры, а мешки с барахлом Аспида спрятал в кладовой. Пришлось греть сургуч, и шлёпать печати на нужные тюки, разогревать опечатанные, снимать описи и перекреплять. Но к семи утра всё было готово, а в половине девятого пришёл кладовщик, и проверил приготовленный груз. Ничего подозрительного он не заметил, даже то, что дверь в кладовую была прикрыта, а не заперта, беспокойства не вызвало – кому нужны грязные подштанники, стиранные до дыр шторы и вытертый бархат занавесей.

По-хорошему, следовало пойти к Осипову и доложить, но Травин решил, что до понедельника это обождёт. На его памяти МУР работал хоть и неотвратимо, но медленно, тщательно исследуя улики и допрашивая свидетелей. В тонкости работы уголовного розыска его никто не посвящал, внутренней кухни он не знал, и поэтому строил предположения исключительно на собственных воспоминаниях. К тому же, адрес артели Сергей запомнил, вещи укладывали тщательно, как на длительное хранение, так что за один день они навряд ли куда-то денутся. Хотел было зайти к Панову, но того не было ни дома, ни в губсуде. Травин ограничился звонком из аптеки 41 на Сухаревской площади, где располагался телефон-автомат, оставил дежурному сообщение для Осипова, мол, груз доставили по такому-то адресу, и на этом посчитал свою миссию выполненной.

Гимнаст ждал Сергея в половине четвёртого на углу Трубной и Сухаревской, в столовой Нарпита. Когда молодой человек зашёл в заведение, Веня как ни в чём не бывало уплетал яичницу с салом, обмакивая серый хлеб в растёкшееся сливочное масло, и запивая всё это сладким чаем, Травин попросил принести то же самое, сел напротив.

– Всё, ко мне больше нет претензий? А то ещё ночную смену трубить.

– Не в суде, – весело ответил Зеленин, – тут адвокатов нету, и присяжных заседателей тоже. Аспид доволен, особливо как ты дверцы вскрывать умеешь, ну и во всём остальном удовлетворён. Вот, погляди.

Он протянул Травину несколько фотографических карточек, на которых Сергей ехал на подводе, полной тюков, и заезжал в ворота артели «Крепкий пищевик». Фотографическое дело ещё не достигло таких высот, когда готовые снимки получались моментально, проявка плёнки или пластин, изготовление отпечатков – всё это требовало времени, и те несколько часов, которые прошли, позволяли процессу уложиться с трудом. Однако тем, кто его фотографировал, удалось это сделать быстрее, правда карточки были ещё влажные.

– Просил передать, – гимнаст наклонился поближе, – дело есть. Отказываться не советую, иначе твой портрет вмиг у легавых окажется, а там, сам знаешь, церемониться не станут. Да не ерепенься ты, а то и вправду подумал, что восемь тыщ просто так простят? Ты уж потерпи, ещё одно поручение исполнишь, а потом и о дополнительной оплате речь пойдёт, как в масле кататься станешь, машину купишь, если захочешь, жизнь вольная начнётся, сам себе хозяин.

– Ага, – сказал Травин, – вижу, кто тут хозяин.

– Вот-вот, – Веня встал, – не забывай. Ты думал, отдашь, и всё, легко отделался? Нет, брат, вход копейку стоит, а выход – рупь, так-то. Ну прощевай, на днях я к тебе загляну.

Глава 18

Глава 18.

Возможно, уполномоченный был прав, и Зеленин – всего лишь мелкий аферист. А может, и нет, когда Сергей вывозил тюки, гимнаст оставался в цирке, следовательно, фотографировал его кто-то другой. До ночной смены оставалось ещё пять часов, вполне достаточно, чтобы попытаться найти сообщника, или найти Клепача и рассказать, как всё прошло. Травин выбрал первое.

Вычислить фотографа оказалось делом неожиданно лёгким. Карточки, которые оставил Зеленин, были сделаны на Марксовой улице, Сергей отыскал дом, на фоне которого их с лошадью запечатлели, прикинул ракурс, и зашёл в заведение напротив, с вывеской «Калужский галантерейщик». Один приказчик, благообразный старичок с зачёсанными назад седыми волосами и висячим носом, в фуфайке и валенках, сидел на стуле и читал газету, второй, молодой и бойкий, чертами лица похожий на старика, обслуживал покупательницу, выбиравшую перчатки.

– Что пожелаете? – старичок неторопливо поднялся, и чуть поклонился, у него был выраженный кавказский акцент, – есть перчатки лайковые, портмоне, носки, платки носовые на любой вкус, галстуки ленинградской фабрики шёлка и заграничные, шарфы, всё на прилавках, выбирайте, не стесняйтесь.

– Мне, собственно, узнать, – сказал Сергей, доставая карточки, – где здесь можно отпечатки сделать?

– Это вам, товарищ, фото-ателье надобно, здесь не занимаемся, – старичок тем не менее взял фотографии, приблизил к глазам, потом отодвинул руку подальше, – наша улица, смею заметить, ровно это место. И извозчик в варежках, это правильно, по морозу лучше перчатками не щеголять.

– Меня сфотографировали, – Травин улыбнулся смущённо, – один товарищ, мне незнакомый, передал карточку через профком, хочу себе оставить, а эти вот родне отправить, в Талдом. Я ведь из башмачников, отец башмачник, дед башмачник, но сам грузчиком работаю. Я бы его нашёл, но неудобно, человека в дополнительные расходы вводить, вот ищу, может кто знает, где можно сделать ещё.

Объяснение вышло так себе, но старичка это не смутило, он взял лупу, исследовал лицо на карточке, сравнил с лицом посетителя, посмотрел на оборот, словно там тоже что-то отпечаталось, и многозначительно хмыкнул.

– Действительно, вы. Нет, ничем не могу помочь, разве что предложить шарф, шея у вас, как я наблюдаю, голая и на отпечатке, и сейчас, простудитесь. Всего четыре рубля за простой, самарской вязки, есть и дороже, из мохера, по шесть с полтиной. Не желаете?

Покупательница наконец выбрала перчатки, расплатилась, вышла из лавки, молодой приказчик, увидев, что его напарник чем-то увлечён, подошёл поближе. Травин и ему рассказал свою историю.

– Да это ж Станислав фотографировал, наверное, – приказчик ткнул пальцем в извозчика, – вот ведь любитель пластины переводить, есть у нас, товарищ покупатель, в доме один гражданин, работает корреспондентом в центральной печати, часто фотографирует и у себя же фотолабораторию устроил, под это лишнюю комнату взял, сымает у жилтоварищества по коммерческой цене. Мы с дедушкой на втором этаже живём, прямо над магазином, а он на третьем, над нами, вон, гляньте на стенку, наш портрет, это он исполнил. Так шарф не пожелаете? Отменное качество, все хвалят.

Над прилавком с галстуками висел снимок, на котором молодой и старый приказчики стояли возле лавки, приняв картинные позы.

– Да, верно, – старик пожевал губами, – на третьем этаже, комнату вторую занял, шельмец, где Сванидзе жили, так те переехали. Соседка говорит, воду тратит, словно верблюдов поит. Фамилия у него немецкая, то ли Копф, то ли Кнопс, то ли какой другой Клоп, в жилтовариществе справьтесь, у Петра Демидовича, нашего управдома, он всех знает. Фотограф, между нами, средней руки, снимает небрежно, вы бы видели, как фотографировали раньше, при Николае Кровавом, это, доложу вам, были не карточки, а картины, произведение искусства. Нынешнее поколение разве понимает, эх, молодёжь.

Он вздохнул, уселся обратно на стул и снова развернул газету.

– Нормальные снимки, – молодой рукой махнул, – дед ворчит вечно, всё ему не то, не проникается духом времени. Станислав в комнатах прямо около лестницы живёт, может, и застанете его, он иногда несколько дней не появляется, но вчера ночью топал по половицам, значит, отсыпается ещё, в законный выходной. Так может галстук желаете? Есть английские, с узором «пейсли», дорогущие, правда, но очень модные, в них и в рабочий клуб можно, и на собрание, и в театр.

Травин от галстука «пейсли» отказался, а шарф купил, тот и вправду оказался мягким и тёплым, так что с шестью рублями с полтиной молодой человек расстался без сожалений. Он вышел на проезжую часть, где чуть было не попал под лошадь, которая шарахнулась от грохочущего трамвая номер 14, поднял голову, словно пытаясь определить, где именно живёт Клоп.

Трёхэтажное каменное здание с белыми полуколоннами было выкрашено в синий цвет, общая лестница выходила на французские балконы с ажурной решёткой. На балконе третьего этажа стоял мужчина средних лет в тулупе, накинутом на майку, и одном валенке, он курил, поджав голую ногу. Лицо у жильца было красное и печальное.

– Интересуетесь, товарищ, нашим замечательным домом? – спросил он.

– Есть немного.

– Да вы не стесняйтесь, разглядывайте, только учтите, отделение милиции рукой подать, если вдруг чего своровать решите.

– А есть у вас чего воровать? – поинтересовался Травин.

Этот вопрос поставил собеседника в тупик, он долго думал, что бы такое ответить, потом сплюнул, выбросил папиросу, и на одной ноге резво поскакал вглубь лестничной клетки. Сергей обошёл замечательный дом, зашёл в подъезд. Поверх мраморной лестницы виднелись многочисленные подсохшие следы, на площадке первого этажа женщина елозила шваброй по полу, на молодого человека она даже не взглянула, только проворчала, что ходят всякие, грязь развозят. Травин, было поставивший ногу на ступеньку первого пролёта, вернулся, вытер галоши о постеленную тряпку.

– Не знаете, гражданочка, где здесь товарищ Клоп живёт, по имени Станислав? – поинтересовался он.

– Нет у нас никаких клопов, потравили всех, – проворчала та подобревшим голосом.

– Из газеты который.

– А, этот прохиндей, который комнату лишнюю получил. Живёт, как не жить, – уборщица разогнулась, придерживая поясницу, – тоже ноги вытирает, паразит.

– Почему паразит?

– Прошмандовок водит всяких, нет чтобы остепениться, как все люди, зажить семейной жизнью, он то одну, то другую, а эти галош не вытирают, а то и вовсе не носят. Вот раньше, помню, и ковёр тут лежал, и галоши внизу оставляли, любо-дорого посмотреть, а сейчас? Отхожие места не чистят вовремя, елестричество провели какое-то, говорят, дотронешься до провода, сразу убьёт на месте, попа вызвать не успеешь. Вы по какому делу?

– По профсоюзному.

– Одиннадцатая квартера, в ближних комнатах он проживает.

Женщина закивала головой, потеряла к Травину интерес, и снова начала шкрябать по полу. А Сергей поднялся по лестнице на третий этаж. Здесь находились четыре квартиры, две, в том числе одиннадцатая, выходили на улицу, а ещё две – во двор. Гостям предлагалось звонить в электрический звонок, фамилия у Станислава была, судя по налепленной бумажке, Кнопп, и он откликался на два сигнала. Предупреждать о своём приходе Сергей не хотел, он достал отмычку, и быстро справился с нехитрым замком.

Длинный полутёмный коридор заканчивался окном, оттуда, издалека, несло чем-то пригоревшим и свежими булочками с корицей, Травин сглотнул, и даже на мгновение решил было проверить, что там готовят, но мужественно справился с подкатившим чувством голода, постучал в ближайшую дверь. Ждать пришлось не меньше минуты, только на третий раз с той стороны дверного полотна раздался голос.

– Кто там?

– Это сосед снизу. Что вы себе позволяете, товарищ Кнопп, вода с потолка капает, ценное имущество портится.

– Какая вода?

Внутри что-то зашуршало, послышалось звяканье цепочки, дверь приоткрылась, Травин рванул её на себя, выдирая цепочку с корнем, и заехал кулаком поддых мужчине в китайском шёлковом халате. Тот замер, пытаясь вдохнуть, свалился на задницу, закопошился, судорожно всхлипывая, но после лёгкого удара по темечку затих и больше не шевелился. Сергей запер дверь, схватил Кноппа за шиворот, приподнял, чтобы отволочь в укромное место и хорошенько допросить, и тут в дверном проёме, ведущем из крохотной прихожей в одну из комнат, появилась женщина. Не абы какая, а Капа Маслова собственной персоной.

Капа сама напросилась в гости. Станислав с каждым днём всё больше становился для неё перспективной партией. Он был неженат, однако намекал, что не прочь связать свою жизнь с другим человеком, точнее – с другой, был обеспечен жильём, можно сказать, собственной квартирой, разве что без ванны, и в друзьях у него были все сплошь знаменитости. На стенах прихожей висели фотографии с Пашенной, Собиновым и даже самим Маяковским, везде Станислав и второй персонаж выглядели не просто знакомыми, а закадычными друзьями. Деньгами Кнопп сорил, словно их печатал, за ресторанные деликатесы отваливал червонцы без всякой жалости. То есть со всех сторон получался человек положительный, не то что нэпман какой, или водитель санитарной повозки.

Правда, сейчас этот водитель повозки стоял, а положительный человек валялся на полу, тихо всхлипывая.

– Ты что с ним сделал? – Капа как была, в лёгком пеньюаре на голое тело, бросилась к Кноппу и встала рядом с ним на колени, – чего вообще тебе надо?

На такой простой вопрос у Сергея ответа не было, появление Масловой стало полной неожиданностью, которая никак в планы не вписывалась. Однако ответили за него.

– Ты меня выслеживал! – эта мысль была женщине приятна, одно дело поклонник, который дарит цветы и подарки, и другое, когда бьёт сопернику морду, – уходи сейчас же, и не смей меня преследовать, между нами всё кончено, так и знай! Стасик, душа моя, он сильно тебя ударил?

Стасик печально замычал, у Кноппа после удара по макушке мысли разбежались, и никак не хотели возвращаться.

– Ты его убил, мерзавец.

– Если бы я хотел его убить, он бы уже трупом лежал, – истеричные выкрики бывшей уже любовницы добавили Травину спокойствия, – вот с этим дерьмом ты связалась?

– Не твоё дело, – Капа прижала голову Стасика к груди, – чего пялишься? Что, нравится?

Сергей присел рядом на корточки, потрепал Кноппа по щеке, усмехнулся.

– Не особо. Ладно, пойду, воркуйте дальше, голубки.

В спину полетел какой-то твёрдый предмет, но бекеша отлично смягчила удар, молодой человек аккуратно прикрыл входную дверь, и уткнулся взглядом в недавнего мужика с балкона. Тот уже переоделся, натянул на майку пиджак, а валенки сменил на домашние мягкие туфли. Майка плотно обтягивала круглый живот, оставляя голым пупок.

– Баба у него бешеная, выпить не отпускает, – Травин подумал, что эта тема соседу Кноппа будет близка. – Всего по пивку хотели взять, а вон, чуть дверь не вышибла, прогнала.

– Сосуд скудельный, как сказано в Екклезиасте, – тут же согласился незнакомец. – Я тута преддомкома, за порядком слежу. А вы, гражданин, товарища Кноппа давно знаете?

– Друзья детства. Ещё наши папеньки дружили семьями.

– Надо же, – пузатый задумался, – так, говорите, по пивку?

– Теперь уже в другой раз, – вздохнул Сергей, – всё настроение пропало, как отрезало.

Он прошёл мимо управдома, который понимающе кивал, и спустился на улицу.

Сидеть в засаде на природе лучше всего нежарким летом или ранней осенью, когда листва скрывает наблюдателя, зимой он становится заметным, прохожие тут же задают себе вопрос – почему мужчина без особой надобности в морозную погоду проводит время на улице. Сергей не стал ждать у подъезда, или на скамейке во дворе, он нашёл столовую, выходящую окнами на дом Кноппа, и заказал себе обед, двойную порцию.

Первой появилась Капа, Стасик выставил её буквально через двадцать минут, тут Травин мог ему только поаплодировать. Женщины обычно так быстро не собираются, ему же удалось заставить Маслову одеться, причесаться и даже накрасить губы за четверть часа. Сам Кнопп появился ещё через полчаса, видимых повреждений на лице у соперника не было, и он даже улыбался. Скорее, злобно щерился. К этому времени Травин уже допил клюквенный морс, так что подхватил бекешу, и вышел на улицу. Их с Кноппом разделяло шагов пятьдесят, не увидеть друг друга они не могли, Сергей ещё рукой помахал.

Станислав заметался, он дернулся было в сторону дворов, но тут, на его счастье, к остановке подъехал третий трамвай. Кнопп побежал, запрыгнул на подножку, отпихнув пожилую женщину, однако трамвай всё не отправлялся, преследователь подходил всё ближе, и даже перешёл на быстрый шаг. Трамвай и Сергея разделяло метров восемь, когда вожатый звякнул в колокол, и кабина начала набирать скорость. Травин тоже побежал, ему не хватило буквально метра, чтобы уцепиться за ручку, Кнопп радостно улыбался, глядя в запотевшее стекло, наконец, трамвай угромыхал в сторону центра, а Сергей остановился, швырнул шапку оземь, так, чтобы Кнопп увидел.

– Дурак, – сказал молодой человек, когда трамвай скрылся из виду, – нахрен ты мне сдался. Надо будет, отловлю.

И пошёл обратно. Нетрудно было предположить, что Станислав бросился докладывать гимнасту. В то, что Кнопп в этой компании главный, Сергей не верил, не та фактура была у молодого донжуана в китайском халатике, значит, потребуется время, чтобы заинтересованные стороны собрались, обсудили новую выходку Травина, и решили, что дальше с ним, Сергеем, делать. Часа два, а то и три.

На двери Кноппа висел замок, словно предупреждая, что хозяина дома нет. Травин помянул добрым словом бывшего соседа, слесаря Федякина, который научил его такие замки открывать на раз, поковырялся отмычкой в скважине, и зашёл внутрь.

Из небольшой прихожей, дверь вела в просторную комнату, отсюда появилась Капа. В суматохе Травин даже через открытую створку не успел рассмотреть, что там находится, зато теперь ему никто не мешал. В комнате стояла большая кровать с подушками и балдахином, явно с какого-нибудь аукциона, на стенах висели картины и фотографии, в углу стоял рыцарский доспех, средневековый воин опирался на двуручный меч рядом с этажеркой. Пол покрывал толстый ковёр, однако половицы безбожно скрипели. Навряд ли Кнопп прятал здесь что-то секретное, но Сергей всё равно комнату обыскал, как умел. Порылся в дамских принадлежностях, которые занимали большую часть комода, скатал ковёр и простукал пол, благо жильцы этажом ниже в это время трудились в лавке, заглянул за шкаф, проверил, нет ли двойной стенки, обшарил карманы. Попадались деньги, открытки, какие-то записки, в общем, ничего интересного.

На этажерке стояли книги, все в хороших переплётах, и все их читали – на корешках виднелись складки, края были потрёпаны. Кнопп любил русских поэтов, Мольера, Стивенсона, и Герберта Уэллса, читал на французском и немецком языках – томики Гёте присутствовали в подлиннике. Травин открыл несколько книг, потряс, проверяя, не засунул ли чего Станислав между страниц, и хотел было приступить к осмотру другой комнаты, но одёрнул себя. В книгах можно было спрятать что угодно, от записок и фотографий до оружия. Травин доставал каждую книгу, взвешивал в руках, потом быстро перелистывал страницы, особо тщательно проверяя тома, которые выглядели слишком новыми или слишком старыми. И на нижней полке наконец наткнулся на нечто стоящее.

Под обложкой «Еврея Зюсса» скрывались обычные бумажные тетради, переплетённые в книжный блок. Исписана была примерно треть, с пронумерованными разделами. В каждом разделе округлым аккуратным почерком вёлся чей-то распорядок дня, перечислялись какие-то ценности, часть разделов заканчивалась крестиком, несколько – денежной суммой, в десятки тысяч рублей. Это могли быть записи о кражах, удавшихся и нет, Травин отложил книгу на край этажерки, чтобы показать её Панову, повернулся, и неосторожным движением сбросил её на пол. Из томика выпала фотография, которую он раньше не заметил, аж с двумя знакомыми лицами. Вместе с Зелениным и Кноппом позировал ещё один человек, невысокий, круглоголовый, с коротко постриженной бородой и густыми бровями. Сергей вложил карточку обратно в книгу, и занялся второй комнатой.

Помещение, в которое шагнул Травин, было таким же просторным, как и первое. Окно выходило на улицу, но дневной свет через тяжёлые шторы сюда почти не проникал. На столе у окна лежал чёрный бокс-аппарат «Тенгор» берлинской фирмы Гёрц – камера, которую в прошлом году начали продавать в Москве за тридцать червонцев, Лена Кольцова летом специально водила Сергея в ГУМ, чтобы на неё полюбоваться. Для рядового фотолюбителя фотокамера оставалась мечтой, но прекрасно подходила для корреспондента центральной газеты Рядом лежали кассеты с плёнкой типа 120, стеклянные мензурки с остатками проявителя и фарфоровые кюветы с коричневыми пятнами от пирогаллола. Над столом были натянуты бечёвки с деревянными прищепками, на которых сохли снимки: виды заводских цехов, портреты артистов, среди них – Капа в сценическом костюме, улыбающаяся той самой улыбкой, которую она берегла для поклонников.

Раз Кнопп заснял Травина, он мог и место будущего взрыва запечатлеть, Сергей перебрал фотоотпечатки, поискал негативы. Однако их корреспондент или хранил в другом месте, или уничтожал – скорее, второе, потому что на дне металлического ведра лежал обугленный целлулоид, а в воздухе стоял запах жжёного пластика. Но молодой человек не отчаивался, он искал что угодно, что могло бы подтолкнуть следствие в правильном направлении. Тщательно обшарил письменный стол, за фальшивой стенкой лежали червонцы, плотно упакованные пачки на десять тысяч, их Травин забрал. А потом снял и вытащил все фотографии, которые были в лаборатории, и завернул в обёрточную бумагу, человек не всегда помнит, что именно он оставил, если даже среди похищенного не будет ничего существенного, Кнопп всё равно станет беспокоиться – проверить точно он уже не сможет.

Скинув со стены несколько фотографий в рамках, Сергей прямо на обоях размашисто написал «Я вернусь за тобой», сложил добычу в портфель.

И ушёл, не закрыв дверь на замок.