Текст книги "Санитар (СИ)"

Автор книги: Андрей Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

– Допустим, – кивнул адвокат, – в ваших словах определённо есть смысл, хотя встаёт вопрос – зачем бывший пристав в цирк устроился, мог бы другое место подыскать, к дому поближе. Ну да со временем узнаем. А пока что будьте осторожнее, Сергей Олегович, и не только с бандитами. Вы с товарищем Островским как договорились связь держать?

– Если что найду, вызвать по телефону, представиться, а дальше он сам скажет, куда приехать.

– Не пойдёт, – Панов тяжело поднялся, сходил в спальню, принёс толстую книгу с надписью на обложке «Вся Москва – 1925», переложенную закладками, – в наше время, коли знать, где искать, любого человека достать можно. Вот, полюбуйтесь, домашний телефон вашего Островского, только не соединят, если человек посторонний звонит. Зато адресочек домашний присутствует, так что отправляйтесь прямо туда, в три часа ночи люди обычно дома лежат, в кроватях. Я, будьте уверены, тоже лягу моментально, стоит вам за дверь выйти.

* * *

Островский жил один в квартире номер 6 в бывшем доходном доме Симоновой в Малом Николопесковском переулке. Небольшую спальню занимали кровать и шифоньер, а гостиную, она же столовая, украшали салонное пианино с табличкой «С.-Петербургское Отделение Дрезденской Придворной фабрики Карлъ Рёнишъ», гамбсовский буфет красного дерева, стол со стульями в полосочку и несколько картин. На пианино Аркадий Борисович играл, когда хотел сосредоточиться, или привести нервную систему в относительное равновесие. Если бы его учитель Ройзман услышал, что вытворяет с инструментом бывший ученик, отхлестал бы по пальцам деревянной линейкой, но Давид Соломонович умер в Гражданскую, порезавшись шеей о казачью шашку.

Для каждого случая у Островского была своя музыка, например, если требовалось принять неприятное решение, он наигрывал, иногда по многу раз подряд, Минутный вальс Шопена, который композитор посвятил своей ученице, графине Дельфине Потоцкой. В мысленных спорах с начальством помогала прелюдия до-диез минор Рахманинова, ну а если настроение выпадало лирическое, тут Аркадий Борисович наигрывал «Лунный свет» Дебюсси.

Работа отнимала практически всё время, оставляя на отдых несколько часов, однако сегодня Островскому не спалось. Он лёг в полночь, забылся тяжёлым сном на пару часов, потом открыл глаза и понял, что не может заснуть. Встал, прошёл в гостиную, уселся за пианино. Пальцы легли на клавиши, тихо зазвучала детская пьеска Дебюсси «Маленький негр», настроение у Островского чуть поднялось, через полчаса глаза начали слипаться, и он было задремал прямо за клавишами, но в сознание его вернул звонок в дверь. Помпрокурора прошаркал по коридору, посмотрел в глазок – на освещённой площадке стояли двое, постовой и Травин.

– Прощения просим, Аркадий Борисович, тут товарищ очень требует, сказал, с работы, – раздался голос постового, но Островский уже снимал цепочку и нажимал ладонью на дверную ручку.

– Пустите товарища, – хрипло сказал он.

Постовой отдал честь, развернулся, и потопал сапогами вниз по лестнице.

– Проходите, – помпрокурора посторонился, впуская здоровяка в прихожую, – что стряслось?

Вместо ответа гость протянул на ладони большой прямоугольный предмет.

– Что это?

– Это, Аркадий Борисович, от чего я сегодня не засну. Тротил,– сказал Травин, и сунул брикет Островскому прямо в руки.

Тот машинально взял, и чуть было не выронил от накатившего страха, потом вцепился так крепко, что, казалось, пальцами продавит, и тут же хватку ослабил.

– Не волнуйтесь, – Сергей не удержался, усмехнулся, – без детонатора он не взорвётся, я даже зажигалкой его грел, чтобы запах почуять, горит, собака, дымит, и только.

– Где вы это взяли?

– Вам короткую историю рассказать, или с самого начала?

Пришлось рассказать и короткую, про тоннели под Москвой, и длинную., про краденные вещи и борца в клетке. Островский проводил гостя в столовую, там внимательно выслушал, и задумался.

Аркадий Борисович добровольно взвалил на себя следственные обязанности, и теперь за это расплачивался. Его непосредственным начальником был губернский прокурор, которого следовало о находке известить. С другой стороны, Островского прикомандировали к управлению уголовного розыска, и поставить в известность следовало Емельянова. Была и третья сторона, которая вызывала его на Лубянскую площадь, и эту сторону находка касалась в первую очередь.

Райнис подошёл к телефонному аппарату не сразу, пришлось ждать с полминуты, и когда их соединили, был очень недоволен. Но Островский настаивал, что дело очень срочное, так что уполномоченный сдался.

– Ждите, – сказал он и повесил трубку.

– Чаю хотите? – Аркадий Борисович не стал дожидаться ответа, и уже шёл на кухню.

Там он разжёг примус, поставил чайник, достал из холодильного шкафа масло и сыр, понюхал колбасу и решил, что есть её не стоит. В буфете не оказалось хлеба, только сухари, а ещё маленькая головка сахара и банка монпансье.

– Небогато живёте, – заметил Сергей, который прошёл вслед за хозяином.

– Домработница должна была купить, но заболела, – пробормотал Островский, – чёрт, почему все важные вещи случаются по ночам, как думаете?

– Чтобы мы их лучше запомнили, – философски ответил Травин, снял засвистевший чайник, и щедро сыпанул хозяйской заварки, – навсегда.

Райнис приехал через сорок пять минут, крытый автомобиль забуксовал у подъезда, потом послышались шаги на лестнице, уполномоченный кашлял и шумно сморкался.

– Снова встретились, товарищ Травин, – сказал он с сильным акцентом. – Показывайте, что там такое вы придумали под утро.

Зато, когда увидел брикет тротила, про недомогание и скепсис тут же забыл. Сергею пришлось в третий раз рассказывать и даже рисовать, где именно находится взрывчатка. На принесённые документы и личные вещи Райнис взглянул мельком, сказал, что это дело Емельянова, и его не касается, а потом Травина выставили за дверь, предварительно узнав, где он, буквально по часам, будет находиться в следующие сутки. Так что молодой человек отправился восвояси, а уполномоченный ОГПУ и помощник губпрокурора в уголовном розыске остались вдвоём.

– Так это он нашего сексота убил, – то ли спросил, то ли подумал вслух Райнис.

– Да.

– А до этого с бандой Радкевича помог. Не удивляйтесь, что знаю, именно тогда мы и познакомились, занятный молодой человек, только очень самонадеянный и себе на уме. Это я заберу, – Райнис пододвинул к себе брикет тротила и схему коллекторов, – сам проинформирую товарища Емельянова, когда нужно будет, ну а остальное вы ему отдайте. Не думал, Аркадий Борисович, что из нашей затеи что-то выйдет, но тут повезло.

– Да уж, – вздохнул Островский, он снова отчаянно захотел спать, глаза сами слипались, казалось, ещё чуть-чуть, и он провалится в обморок.

– Завтра встретимся у нас на Лубянке, – Райнис поднялся, – и поговорим обстоятельнее. Травина в цирк не пускать больше, нечего ему там делать, это не бирюльки вам теперь. Вы ещё субинспектора упоминали.

– Бывшего. Защитник Панов Наум Миронович, они с Травиным приятели.

– Пускай занимается своими прямыми обязанностями. Не провожайте, я выход найду. Да! – Райнис круто повернулся на каблуках, – если этот молодой человек ещё что-то выкинет, тут же дайте знать, думаю, бандиты от него просто так не отстанут.

Глава 14

Глава 14.

31 января 1926 года, воскресенье

Первый вход в Самотёчный коллектор находился прямо на площади – массивная чугунная крышка с выбитыми цифрами «С-1779» едва заметно выступала из брусчатки. Она весила около двух пудов, и поднималась ломом за специальную проушину. После революции её открыли, и канализационный коллектор некоторое время использовали преступные элементы, чтобы незаметно добраться до центра Москвы, или беспризорники, чтобы погреться. В 22-м крышку заварили, для работников губхоза обустроили вход на Самотёчной площади, в здании подотдела по ремонту и содержанию канализации, здесь же поставили милицейский пост. Некоторое время любители подземных прогулок просачивались в коллектор, но к седьмому году революции в нём навели порядок, и доступ перекрыли.

Трое бойцов ОГПУ сидели в нише коллектора почти семь часов. Их должны были сменить в шесть утра, но пока что часы показывали половину пятого, а из тоннеля доносились только плеск воды и шуршание крыс. Воздух стоял густой от сырости и смеси запахов канализационных испарений, гниющих досок и мокнущего кирпича. По центру тянулся ручей мутной воды, по краям – узкие каменные тропы, скользкие от зелёной слизи, однако бойцы этого не видели, разводить огонь им настрого запретили, приходилось сидеть в темноте, чуть разбавляемой светом от тусклой керосиновой лампы.

Старший группы Ермаков, бывший красноармеец с Дальнего Востока, сидел на самом краю, свесив ноги наружу. Его лицо, покрытое оспинами, выглядело усталым, глаза покраснели от недосыпа, шинель почти не спасала от всепроникающей влажности.

– Скорее бы уже пришли, – проворчал он. – У меня уже ноги онемели от этой проклятой сырости, как будто в болоте сидим, и глаза от темени болят.

Пилипенко, рабочий из Владимира двадцати пяти лет, который пришёл в ОГПУ по разнарядке два месяца назад, подполз, выглянул, сплюнул в грязь:

– Ой как ты прав, Толя, ни газетку почитать, ни взглядом перекинуться нормально. И без горячего, на одном хлебе с салом разве продержишься. Вот скажи, товарищ Ермаков, чего мы тут ловим? Преступники, они ведь тоже не дураки в такую дыру соваться, разве что сховать что ценное, так и других мест полно,

Он постоянно теребил пуговицу на гимнастёрке.

– Не положено тебе знать, Ваня, – устало ответил Ермаков, – тайна государственная. Сказано охранять, сидим охраняем, чего ты шарманку одну и ту же заводишь.

– Так ведь знать хочется, – возразил Пилипенко – может у начальства блажь какая, а мы тут гниём.

Стеклов, самый молодой из группы, ему едва исполнилось девятнадцать, дремал, прислонившись к стене возле лампы, он сопел, и чему-то улыбался. Под расстёгнутым ватником блестел комсомольский значок.

– Глянь, Толя, комсомольцу чего снится, – Пилипенко широко зевнул, – небось баба какая, в неглиже, ещё и губами причмокивает.

– Тихо! – прошипел Ермаков, прижимаясь к стене и гася светильник. – Кто-то идёт.

Пилипенко ткнул Стеклова в бок, комсомолец проснулся, схватился за пистолет. Несмотря на возраст, он был опытнее своих товарищей, и служил в ОГПУ уже второй год.

– Наконец-то, – еле слышно вздохнул бывший рабочий, – выберусь наружу, и спать. Нет, жрать. И то, и другое.

Послышались голоса и топот сапог, впереди них свет фонаря разгонял тьму тоннеля. Три фигуры в рабочей одежде с жестяными жетонами губхоза остановились прямо у входа в нишу. Из технической камеры они отлично были видны, а сами видеть бойцов ОГПУ не могли. Одеты были рабочие в длинные плащи и резиновые сапоги.

– Ну и дыра, – сказал один, повыше, голос у него был грубый, с присвистом, окладистая борода серебрилась в свете фонаря, – говорят, тут раньше бандиты прятались, награбленное таскали, и девок водили. Так, смотри, вот здесь нужно выбоину заделать, пометь у себя.

Второй, коренастый, поставил на стене мелом крест.

– Слышь, начальник, а тут что хранится?

И ткнул фонарём в нишу, где скрывалась засада. Бойцы вжались в стену, чтобы не попасть под луч света.

– А хрен его знает, это когда говна сверху льются, сюда инструменты кладём, чтобы не запачкались. Сейчас, зимой, без надобности оно нам.

Третий, на вид старше остальных, молча закурил, уставился в темноту тоннеля. Телогрейка была ему велика, рукава почти полностью скрывали ладони.

Бородатый сплюнул на пол и начал рассказывать:

– Слушай, братцы, анекдот. Значит, разговаривают два коммуниста. Один, по фамилии Петров, говорит, мол, товарищ Рубинштейн, сынок у меня родился, и не знаю, как назвать, ну Рубинштейн ему и советует, а назови пацана Червонцем в духе нэпманского вермени. Заодно сам спрашивает совета, дочка у Рубинштейна появилась, а как назвать, не знает. Петров ему советует, что есть новые революционные имена – Демонстрация, Октябрина. Или ещё лучше, Трибуна. Рубинштейн обиделся, и говорит, мол, хороший же ты мне совет дал, подлец такой, у тебя, значит, сынок будет Червонец, и всем будет нравиться, а у меня дочка будет Трибуной, чтобы кажный хулиган мог на неё залезть!

Рабочие заржали.

– А вот слушай, – коренастый вытер слёзы, – еврея спросили, как он относится к советской̆ власти. Он отвечает, да как к своей жене. Это как так? Да очень просто: чуток боюсь, чуток браню, чуток хвалю, чуток люблю, но желаю другую.

Пока двое хохотали, третий, старик отошёл к стене, расстегнул ширинку и начал мочиться, напевая «Смело, товарищи, в ногу». По ноге он себе и вправду попадал. Ермаков скрипнул зубами, мало того, что эти сволочи стояли тут, и мешали преступников выслеживать, так ещё и контрреволюцию разводили, он не выдержал, высунулся наружу

– Эй, граждане! – рявкнул он, голос бывшего красноармейца эхом отразился от сводов, -проваливайте отсюда, займитесь своими делами. Не мешайте органам работу выполнять.

Рабочие обернулись. На лице бородатого мелькнуло удивление.

– Органам? – переспросил он, выкинув недокуренную самокрутку, – прощения просим, только мы тут тоже по служебной надобности, да хоть у начальства своего спросите.

– А ну документы предъявите! Где ваш наряд? Как сюда попали? Кто пустил?

Ермаков полностью вылез наружу, жмурясь от света электрической лампочки, он держал револьвер в руке, но в рабочих пока не целился, за ним потянулся Пилипенко, невольно загораживая от Стеклова незваных гостей, спрыгнул в тоннель, придвинулся к коренастому почти вплотную, придав лицу важное выражение.

– Конечно, конечно, – голос бородатого стал заискивающим, он полез в карман, но почему-то не потянул руку наружу, а стал выворачивать.

Старший группы заподозрил неладное, начал поднимать револьвер, но было уже поздно. Бородатый выстрелил через ткань плаща снизу-вверх, пуля попала Ермакову в грудь, отбрасывая назад, коренастый тем временем всадил Пилипенко нож в живот, и швырнул на Стеклова. Старик, у которого в руке неожиданно оказался пистолет, палил вдоль стены, и со третьего или четвёртого выстрела попал юноше в голову. Не прошло и десяти секунд, как три тела лежали у стены коллектора, а эхо от выстрелов затихло. Из темноты вынырнули ещё две фигуры, подошли к месту побоища.

– Затащим наверх? – предложил бородатый, он для верности перерезал всем троим бойцам глотки.

– Да ну их, – старик махнул рукой, голос у него стал совсем не старческим, а молодым, – пусть валяются. У нас на всё полтора часа, не будем времени терять.

Через полтора часа свежий наряд бойцов ОГПУ спустился в коллектор, и обнаружил своих товарищей мёртвыми. Сотрудник ОГПУ, сидящий на месте милиционера, вызвонил начальство, через двадцать минут два автомобиля затормозили возле входа в коллектор, семеро бойцов разведкоманды во главе с помуполномоченного спустились вниз, освещая себе путь мощными фонарями.

В коллекторе могли прятаться бандиты, в любой нише, в любом углублении таилась опасность. Четверо заняли оборону возле отвода тоннеля, рядом с лежащими трупами, помощник уполномоченного бросился к складу с взрывчаткой, трясущимися руками попытался вставить ключ в скважину, смог это сделать только с пятой попытки. На первый взгляд, все упаковки с тротилом были на месте, но когда их пересчитали и проверили через час, то оказалось, что четыре ящика лежали пустыми. Работники питомника с собаками обыскали весь канал, от Самотёчной площади до Москва-реки. В нескольких местах, там, где преступники могли выбраться наружу, лазы и колодцы щедро посыпали перцем, так что служебные псы напрочь отказывались туда соваться. Прибыли криминалисты, которые перца не боялись, они изучили все следы, и с большой долей вероятности утверждали – преступники сперва спустились, а поднялись на поверхность в районе Большого театра, который тоже был связан с каналом через дренажную систему на площади им. Свердлова.

Оставшийся тротил немедленно изъяли, и перевезли на военный склад, несколько бригад Мосхоза замуровывали все лишние выходы из канализационной системы, чтобы ни одна мышь не проскочила. Ответственные за охрану выясняли, кто виноват, запоздалая идея оставить вместо тротила муляжи только сейчас пришла кому-то в голову, но умнику тут же заткнули рот аргументом, мол, преступники бы увидели, что ящики подменили, и всполошились бы. Ситуация складывалась плохая, по городу разгуливала банда, походя убившая шестерых сотрудников ОГПУ, и теперь у неё было шесть пудов тринитротолуола. Вполне достаточное количество, чтобы взорвать какой-нибудь дом, или даже учреждение. Или ещё что похлеще. И это попахивало не обычным ограблением, а самым что ни на есть контрреволюционным террором.

Под горячую руку решили было арестовать всех, кто знал о взрывчатке – циркачей, Травина и даже Панова, и только вмешательство Меркулова немного притушило служебное рвение.

– Вы, товарищи, не прикрывайте своё головотяпство излишним рвением, – сказал он. – Нужно все силы бросить, чтобы взрывчатку найти, нам любая помощь тут необходима. Этим и руководствуйтесь.

* * *

Травин о том, что его находку проморгали, не подозревал. На дворе с утра стояла отличная зимняя погода, ясное небо давало солнцу шанс напомнить о грядущей весне, снег блестел так, словно крошечные зеркала насыпали сугробами. Сергей достал из кладовой лыжи, просмоленные ещё осенью, и баночку мази. На свои лыжи мазь он нанёс заблаговременно, и теперь елозил ветошью по спортивному инвентарю Капы Масловой, которая решила провести с ним выходной день. Капа сидела на кровати, и шнуровала кожаные лыжные ботинки.

В моде были крепления, разработанные Матиушем Задарски, в них ботинок лежал на металлической пластине, которая поднималась на шарнире – устройство надёжное, но травмоопасное. Обычно пятку ботинка цепляли за пластину кожаным ремешком, а носок – специальными скобами, Сергей привернул свою обувку намертво болтиками, и ещё шарнир пластинами по бокам усилил. Ботинки при этом соединялись с лыжами в единое целое, но нога у Сергея больше не росла, и сменную обувь он с собой всегда брал. После десяти-двенадцати вылазок на лыжню крепление разбалтывалось, заново крепилось к полозьям, с небольшим отступом, и в таком виде лыжи и ботинки служили Травину уже третий год.

Наверное, с большим удовольствием Сергей отправился бы на прогулку с Верой, но та всё ещё болела, и вела себя отстранённо. К тому же теперь у молодого человека не было надёжного предлога, чтобы появляться в доме в Художественном проезде – расследование дела Загоруйко, как печально отметил Панов, окончательно перешло к совсем другим людям из другой организации.

– Давай быстрее, – Капа нетерпеливо дёрнула узел, – чего там копаешься. У меня вечером выступление ещё.

Сергей было хотел сказать, что она сама предложила пойти кататься, и даже заявилась в девять утра, когда все приличные люди отсыпаются после трудовой недели, но, во-первых, сам он тоже вставал рано, и во-вторых, приходилось признать, что в лыжном костюме Капа была чудо как хороша. Свитер облегал стройную фигуру девушки, подчёркивая грудь и талию, чёрные кудряшки рассыпались из-под красной вязаной шапочки, бриджи-дудочки из габардина плотно охватывали стройные икры, а румяные от мороза щёчки отлично смотрелись с огромными чёрными глазами. Примерно так он ей и сказал, отчего Капа заулыбалась, и перестала капризничать.

В рюкзак к топорику, сменным тёплым носкам, спичкам и прочим необходимым в походе вещам улеглись термос с горячим чаем, стопка бутербродов, варёные яйца и дорожный несессер, с тарелочками и столовыми приборами. Вещь, на взгляд молодого человека, совершенно бесполезная, но Капа настояла, что у них будет настоящий пикник. Хорошо хоть скатерть и стульчики не заставила взять.

Москвичи с начала века полюбили кататься на лыжах. Мест для таких развлечений в столице было множество, можно было поехать в Сокольники, в Царицино или в Коломенское, если ближе – то в Петровский парк, но Маслова настояла, что они поедут в Петровское-Разумовское, в Академический лес. Большой лесной массив возле Академии имени Тимирязева, разделённый на просеки, служил не только местом для сельскохозяйственных экспериментов, но и базой для лыжной секции общества «Динамо», где Капа одно время занималась лыжами у тренера Денисова, и поэтому считала себя опытной спортсменкой. У Сергея специальной подготовки не было, катался он исключительно ради удовольствия.

У Капы было ещё одно очень ценное для женщины качество – она быстро собиралась. Поэтому часы ещё не показали половины десятого, когда молодые люди вышли из флигеля, чтобы направиться к пересечению Новослободской улицы и Садового кольца, где делал остановку 12-й трамвай. В арке отирался беспризорник, он попытался выцыганить папиросу у Шульмана, настройщика роялей из подвала, но не получил ничего. При виде Травина мальчишка притворился, что чем-то занят, даже наклонился, словно завязывая шнурки на валенках, где их отродясь не было. Молодой человек попросил Капу чуть обождать, прислонил лыжи к стене, подошёл к беспризорнику почти вплотную.

Тот, поняв, что от него не отстанут, нагло осклабился.

– Дядь, дай закурить.

Сергей протянул мальчишке две папиросы и двугривенный, беспризорник спрятал курево за отворот рваной шапки, деньги исчезли в старых валенках.

– А ещё?

Сергей достал бумажный рубль, приподнял рубль на уровень своей макушки.

– Этого хватит? – он.

– Ага, – безпризорник попытался выхватить бумажку, но он даже с вытянутой вверх рукой и в прыжке до неё не доставал.

Травин пацана видел в первый раз, но было в его поведении что-то странное, и молодой человек действовал по наитию, на удачу.

– Дам три рубля, если скажешь, кто тебя подослал за мной подсмотреть. Соврёшь, ничего не получишь, у меня чуйка на врунов есть, папиросы и монетку можешь оставить. Скажешь правду, дам три рубля. Одна попытка, и прощаемся.

Глаза беспризорника предательски забегали.

– Фраер один, – сказал он, понизив голос, – вчерась захапал меня, когда я ему в карман полез, и велел за дылдой проследить, где живёт. Обещал червонец.

– Ну как знаешь, – Сергей отвернулся и направился к Масловой.

– Эй, погоди, правду расскажу, – раздался голос сзади.

– Ну?

– Только добавить бы надо.

– Не хочешь, не говори.

– А не обманешь?

Травин достал из портмоне ещё две бумажки.

– Не сдашь?

– Да на кой ты мне сдался.

– Африка меня послал, велел увериться, что ты тута живёшь.

– Федька?

– Ну.

– Ему зачем?

– Не знаю, сказано было сделать, сделал, – насупился мальчишка.

– Скажешь ему, – Сергей развернул бумажки веером, – что живу тут во флигеле на втором этаже, и сам не проболтайся, что Африку заложил.

– Не дурнее некоторых, – беспризорник выхватил деньги, и кинулся бежать.

Маслова недовольно кривила губы, пока ждала, но ничего не сказала. Подхватила Сергея под свободную руку, и потащила к остановке трамвая.

12-й пришёл почти полный, но здесь, у Савёловского вокзала, многие выходили, и молодые люди с лыжами оказались в полупустом вагоне. Впрочем, везение длилось недолго, уже на Бутырской улице к ним присоединились такие же любители активного отдыха, в парк ехали семьями, детишек было едва ли не больше, чем взрослых, от гогота и громких разговоров закладывало уши, и Маслова облегчённо вздохнула, когда они оказались на улице.

Облагороженный лес, который когда-то принадлежал деду Петра Первого, с прудом, дорожками и гротом, построенным в начале XIX века по проекту шотландского архитектора Адама Абамовича Менеласа, заканчивался возле пчельника, и дальше шла снежная целина Лесной опытной дачи, которую по просекам укатывали лыжники. Утоптанные полянки обживались компаниями, которым мороз не мешал веселиться – слышался звук топоров, кое-где разводили костры, на досках, разложенных на брёвнах, расставляли снедь, конные милиционеры следили за порядком. А Маслова вела за собой Сергея ещё дальше, к Ипатовке. Она бежала красиво, на чуть согнутых ногах, наклонив корпус вперёд и отталкиваясь бамбуковыми палками от неподвижной лыжи – всё это Капа показала Травину, когда пыталась научить его ходить по снегу правильно. Он и неправильно мог ехать быстрее неё, но специально приотстал.

Навстречу им двигалась колонна из дюжины лыжников с эмблемами общества «Динамо», в сопровождении тренера, при виде динамовцев Маслова ещё сильнее вытянулась, и теперь её движения были нарочито правильными. Она больше следила за тем, как она едет, чем за лыжнёй, и когда из-за кустов выскочила какая-то шавка, не удержалась и упала. Динамовцы подъехали одновременно с Сергеем, сгрудились вокруг девушки.

– Капа, ты как? – один из них, невысокий, с русыми волосами, помог девушке встать, но та вскрикнула от боли, и уселась обратно на снег. – Товарищ, вы с ней? Виктор Николаевич, ей в медпункт нужно.

– Донесу, – Травин стащил с ноги Капы ботинок, ощупал щиколотку, на его взгляд, ничего особенного не случилось, и девушка как-то уж слишком громко стонала от боли, – вроде не перелом. Тут дорога какая близко?

– Так не пойдёт, – тренер, мужчина средних лет в вязаной шапке, – мы вас до нашего лагеря доставим, тут недалеко, там у нас доктор есть, посмотрит её. Так, ребята, отрабатываем транспортировку раненого товарища к лагерю, Петя, ты за старшего.

И достал секундомер.

Лыжники тут же размотали кусок ткани с верёвками, которая превратилась в волокуши, уложили туда Маслову, и в сопровождении Травина, меняясь, в два счёта доволокли девушку до ряда палаток. Только доктора там не оказалось, он куда-то уехал по делам, и должен был вернуться не раньше, чем через два-три часа.

– Мне бы до остановки дойти, я её в больницу Склифосовского отвезу, – сказал Сергей тренеру.

– Работаете там?

– Водителем скорой.

– Профессия хорошая, – тренер кивнул, – я посмотрел, как вы бежали, техника, конечно, ни к чёрту, но физические данные у вас, Сергей, отличные. Если надумаете лыжами заняться, приходите, общество «Динамо», я Денисов Виктор Николаевич, спросите, чемпиона из вас сделаю. Видите, натоптано, по этой тропинке идите, за деревьями станция Зыково будет, а от неё рукой подать до конечной пятого автобуса. Он как раз до Каретного ряда идёт, рядом с Сухаревской плоащадью. Найдёте сами, или послать кого проводить?

Травин заверил, что справится сам, он пообещал подумать насчёт секции, оставил лыжникам снаряжение, на руках донёс Маслову до остановки автобуса номер 5, а там уже вместо автобуса поймал извозчика. И через двадцать минут заносил Капу в отделение травмы. Девушка стойко переносила боль, только ойкала, когда задевала ногой за что-нибудь, и под конец даже задремала, уткнувшись макушкой в щёку молодого человека.

– Вечно вы, молодёжь, куда-то бежите, торопитесь.

Старенький доктор Марецкий, мастер по всяким травмам, рентген делать отказался, мол, незачем на такие простые случаи пластины тратить, дёрнул стопу, отчего Капа взвыла, нажал пальцем в нескольких местах, интересуясь, болит или нет, сделал укол, и туго забинтовал.

– Вот и всё, обычное растяжение, ничего экстраординарного не наблюдается. Нет, милейший Сергей Олегович, никаких денег я с вас не возьму, в одной санитарной карете катаемся, не по-людски это. Вы, барышня, недельку отлежитесь, а то и меньше, и потом танцевать сможете, покой и хорошее питание – вот ваш лучший доктор, Холод прикладывайте первый день, это поможет боль унять, пейте аспирин, хотя я вот, грешный, водочкой лечусь. Через три-четыре дня разбинтуете ногу, потом ещё столько же её не нагружайте особо, но и не оставляйте в неподвижности, движение наш лучший друг. Ну а дальше по самочувствию. Прощайте, молодые люди, и больше ничего не ломайте.

Обратно Капу молодой человек так же нёс на руках, рассчитывая поймать извозчика на Сухаревской площади. И когда шёл по коридору к выходу, нос к носу столкнулся с Верой Новлянской.