Текст книги "Санитар (СИ)"

Автор книги: Андрей Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

Глава 15.

01 февраля 1926 года, понедельник

Капа Маслова до сих пор была в бешенстве. Она, девушка высоких моральных принципов, ради Травина рассталась с нэпманом Тестовым, надёжным и денежным человеком, а этот подлец за её спиной шуры-муры с какой-то серой мышкой крутил. О том, что сама Капа бросила Тестова ради корреспондента в очках, а перед этим собиралась бросить Травина ради нэпмана, артистка варьете предпочитала не вспоминать. Зато сцена, как эта гадюка чмокнула Сергея в щёку, когда он нёс любимую женщину, то есть её, отпечаталась в мозгу намертво. Капа взяла с тумбочки золотые часы, размахнулась, и хотела было швырнуть о стену, но передумала.

– Продам, – мстительно сказала она. – Задорого.

Сегодня рано утром Сергей пытался зайти в гости, и она его не впустила, велела соседке прогнать. Пусть мучается, кобель, думает, на кого он её променял. Шмара тощая даже причёску сделала, как у Капы, не иначе, как назло.

– Или его тянет на брюнеток? – Капа разговаривала сама с собой, потому что делать всё равно было нечего, – поэтому Машку Измайлову избегает, что у той волосы короткие слишком. А как отрастут, и за ней побежит.

Она осторожно встала с кровати, в деталях представляя, как будет измываться над Травиным, который приползёт к ней на коленях, сделала несколько танцевальных па на одной ноге. Завела патефон, поставила пластинку бывшей фабрики Пате с модным фокстротом Матвея Блантера в исполнении Михаила Гаркави, с которым Капа была знакома. Девушка заскользила по полу, прикрыв глаза. Капа занималась не только танцами, но и в волейбол играла, и в теннис, так что подворачивала ногу не в первый раз, лечила травмы у соседа, хирурга Лурье, поэтому не хуже доктора Марецкого знала, что ей можно делать, а что – нельзя. Вчера вечером, к примеру, она придумывала планы мести лёжа, сегодня, для разнообразия, в танце.

– Тогда лорд Браз у Кет, без лишних фраз, – подпевала она, стараясь наступать больной ногой коротко и на поджатые кончики пальцев, – стал целовать зараз и рот, и нос, и глаз.

Капа представляла себя в длинном, ниже колен, платье из струящейся серебристой ткани, с перьями и жемчугом, в белых атласных перчатках и таких же белых туфельках, в мечтах её поддерживал партнёр, вылитый Рудольфо Валентино из фильма «Всю ночь напролёт», в смокинге с белым платочком и красным широким поясом. Валентино нежно обнимал её за талию, осторожно ведя в танце, а из-за колонны за ними наблюдал Травин, плачущий и униженный. Капа так увлеклась, что услышала стук в дверь только со второго раза.

– Опять припёрся, мерзавец, с лестницы спущу, – она хищно улыбнулась, – будет знать, как…

Что именно будет знать Сергей, она не договорила, распахнула дверь, готовясь высказать подлецу в лицо всё, что о нём думает, но Травина за дверью не оказалось. Там стоял мальчишка, Капа его уже видела однажды, только где именно, не могла вспомнить.

– Велено передать, – пацан одной рукой протягивал букет цветов, а другой ковырял в носу, – тёть, дай гривенник.

Капа порылась в ящике, достала пятиалтынный, отдала посыльному, тот хмыкнул, засунул монету за щёку и убежал. Станислав Кнопп, вероятно, был человеком без воображения, потому как и цветы были точно такие же, как оставленные в гостиничном номере, и открытка, воткнутая между стеблей – тоже. Только теперь поклонник соизволил написать несколько строк.

«Милая Капа, я был совершенно поражён вашей красотой и умом, если вы сегодня свободны, то решительно приглашаю вас отужинать в „Праге“, заеду на извозчике в восемь вечера. Станислав»

Ресторан «Прага» открыл свои двери для публики в 1872-м году. А через сорок пять лет, в 1917-м, закрыл – в голодные годы было не до рябчиков с ананасами, и здесь начали работать драматические курсы и книжный магазин. Снова ресторан заработал в 1924-м, теперь он назывался столовой №20 Моссельпрома, и предлагал посетителям лучшие вина, крюшоны, сад на крыше, танцы до трёх утра и цыган. За семь лет былое великолепие никуда не делось, остались позолоченные лепные карнизы, огромные зеркала в массивных рамах, бархатные драпировки и хрустальные люстры с электрическими лампочками. Правда, ресторану-столовой пришлось потесниться, в здание переехала научная библиотека имени Некрасова, тут же открыли кинотеатр, бильярдную и даже казино, одно из двух на всю Москву.

В самодержавные времена посетить «Прагу» мог даже простой рабочий, за комплексный обед требовали рубль с четвертью, или примерно двадцатую часть от месячного заработка, за скромную плату он получал вполне буржуйское угощение – консоме, салат с пирожками, знаменитый «пражский» расстегай из двух сортов рыбы, на выбор телятину или рябчика, десерт и кофе.

. В советские времена рабочие сюда тоже заглядывали, и тоже днём, обедали они за 80 копеек гораздо скромнее, по-пролетарски, но сытно. Зато вечером столы ломились от хрусталя, фарфора, чёрной икры и вина. Нэпманы, воспринимавшие такие места как подтверждение своей удавшейся жизни, отдавали по два с полтиной за ростбиф и по семь рублей за бутылку шампанского, требовали фунтами чёрную икру и запечёного тетерева, тут же прогуливали авансы писатели и прочие творческие личности. До десяти вечера гостей развлекал джазовый оркестр, игравший лёгкие мелодии, потом его разбавляли цыгане и мастера разговорного жанра, которые до выступления сидели тут же, за столиками. Маяковский, один из завсегдатаев, писал: «Поэт, художник или трагик, забудь о днях тяжелых бед, у „Моссельпрома“, в бывшей „Праге“, тебе готовится обед».

– Там пылом выспренним охвачен, грозясь Лелевичу-врагу, – декламировал Станислав Кнопп, приподняв вилку с наколотым сёмужным кусочком, – пред представителем рабфачьим Пильняк внедряется в рагу. Кстати, Борис Андреевич частенько вон за тем столиком ужинают, возле колонны.

Капа кивала, пила шампанское, заедала салатом с телятиной, и сравнивала своё вишнёвого цвета платье с меховой оторочкой, пошитое из габардиновой шторы, с нарядами здешних дам. Не в свою пользу, одеты многие посетительницы были по последней моде, сверкали жемчугом и бриллиантами, однако женщину это не смущало, гораздо больше волновала повязка на ноге, которая в этом заведении смотрелась чужеродно, так что Капа её старательно прятала под стол. Больше всего Маслова боялась, что Станислав пригласит её танцевать, а она откажется, словно потому, что не умеет.

Их столик стоял неподалёку от сцены, где играл джаз-банд, энергичные молодые люди исполняли фокстроты и шимми, публика, пока что более-менее трезвая, только хлопала в такт, но танцевать не лезла. Но Станислав был внимателен, развлекал разговорами, а на забинтованную ногу даже не глядел. Чувство обиды на Травина постепенно отступало, Капа даже за какое-то время решила, что молодого человека простит, только больше встречаться с ним не будет, но Станислав вернул её к больной теме. В прямом смысле – нога неприятно ныла.

– Вы представляете, – сказал очкарик, – один мой товарищ влюбился в замужнюю даму, и в то же время продолжал крутить шуры-муры с нынешней дамой сердца, работающей зубным врачом. А он человек творческий, свободное время имеет, посему зовёт эту замужнюю даму в кино, на французскую фильму. Голубки берут место в первом ряду, нежно друг на друга глядят и даже целуются. А зубной врач, она в этот день тоже решила пойти в кино-театр с подругой, занимает места неподалёку. Сидят они, и наблюдают, как дон Жуан обольщает новую пассию. Мудрая женщина скандалов устраивать не стала, дождалась, когда у неверного возлюбленного заболит зуб, он, ничего не подозревая, в кресло уселся, и всё, оказался полностью в её власти. Рассказывал, что по суду заставил изготовить вставную челюсть, вместо выдранных зубов, только их-то уже не вернуть. Я собираюсь на эту тему фельетон написать, как думаете, зацепит читателя? Может быть, это единичные случаи, далёкие от широких масс?

Слова Кноппа резанули Капу по живому. Как было бы здорово, если бы она была зубным врачом, или хирургом, или ещё кем-то, кто обретает полную власть над другим человеком. Или если бы у неё был такой друг. Она оценивающе поглядела на Станислава, тот на роль мстителя не тянул. Женщина вздохнула горестно, и решила напиться.

– Пьёт, как лошадь, – охарактеризовал Маслову её поклонник, он завёз Капу домой на таксомоторе, уложил в кровать, кое-как отбился от приставучей женщины, и поехал по знакомому адресу к Тверской заставе, – бутылку шампанского в одно рыло, как тебе? И липнет, как банный лист.

Его собеседник курил и молчал, разглядывая что-то на пустой стене.

Когда пауза затянулась, он побарабанил по столу пальцами.

– Этот её друг, он стукач.

– Точно?

– Безусловно. Были подозрения, уж больно вовремя он в цирк устроился, да Луку порешил, а его в выделе подержали чуток, и всё, а тут новые обстоятельства открылись. Помнишь, когда легавые за Моню Кривого взялись, то он вещички от греха перепрятал? Ну с ними и документики тех лохов, с кого сымали. Так они теперь в сыске лежат, всех фраеров по именам знают, неровён час хипешница разговорится, та, что малину держала у Мони. Как думаешь, помнит она тебя?

Кнопп поёжился.

– Кончать их надо, – сказал он.

– Успеется ещё, время терпит. Ты сам сообрази, они-то не знают, что мы знаем. С стукачом придумаем что-нибудь, вдруг пригодится.

* * *

Травин беспокоился, как Капа себя чувствует, и не только в физическом плане. Он не очень хорошо разбирался в женской психологии, но примерно представлял, что должна подумать одна женщина, когда на её глазах её ухажёра целует другая. Поцелуй Веры вышел неожиданным и совершенно невинным, опять же на мужской взгляд, девушка чмокнула Сергея в щёку, вытерла следы помады ладонью, улыбнулась, и стремительно исчезла. Пожилая санитарка, перематывавшая марлю, при виде такой сцены закатила глаза, вздохнула, и сказала что-то про кобелей, которые не разбирают, на кого залезть.

С утра, сразу после смены, он заявился к Масловой в Колокольников переулок, где Капа занимала комнату в квартире на 3 этаже. Номера квартиры в воскресенье Травин не запомнил, не до того было, как ориентир он держал в памяти бронзовую табличку с надписью: «Лурье Марк Моис.» на двери квартиры на этой же площадке. Молодой человек постучал несколько раз, однако вместо Капы из соседней комнаты вышла женщина неопределённого возраста, смерила Сергея оценивающим взглядом, велела подождать, скрылась в комнате Масловой – ей, в отличие от Травина, тут же открыли, через некоторое время вышла, плотно притворив створку, и процедила презрительно, что незваного гостя видеть не желают, и вообще, нечего шляться по приличным домам всяким подозрительным личностям.

Подозрительная личность, отработавшая ночную смену, с таким решением смирилась. Ещё недавно у Сергея и Масловой были лёгкие, необременительные отношения, а сейчас настоящая драма разыгралась, прямо как в картине «Целуй меня ещё» с Мари Прево и Монти Блу, на которую они с Капой не так давно ходили, кинофильм, кстати, Сергею не очень понравился. Так же, как и теперешняя ситуация. Казалось бы, взрослые люди, у каждого могут быть свои увлечения, в любви до гроба они друг другу не клялись, в законный брак не вступали, но Капа серьёзно обиделась.

– А на обиженных воду возят, – сказал сам себе Сергей, выходя из подъезда.

То, что Капа не открыла, было даже к лучшему, не пришлось объясняться, и молодой человек надеялся, что ситуация разрешится сама собой. Ненужные отношения закончатся, нужные – разовьются, это в критических ситуациях он действовал решительно и не оглядываясь, в житейских, а особенно в личных, Сергей иногда не знал, как поступить.

Предстояло выяснить, что о случившемся думает другая сторона, этого делать Травину тоже очень не хотелось, он надеялся, что девушка ушла в институт, и они не встретятся. Не потому, что он не хотел увидеть Веру, совсем наоборот, но предстоящий разговор его заранее угнетал. Как в воду глядел.

В доме в Художественном проезде было тихо, часть жильцов, служащая, отправилась на работу, а другая, творческая, ещё спала. Дверь в каморку Веры была приоткрыта, это означало, что ни в какой институт она не пошла, на короткий стук никто не ответил, тогда Сергей толкнул створку, и заглянул в комнату.

Девушка сидела на кровати в длинной ночной рубахе. События вчерашнего дня не дали ей нормально уснуть, сама девушка свой порыв объяснить не могла, да, Сергей ей нравился, но не так, чтобы терять голову и бросаться на шею. Она видела, что молодой человек в неё влюблён, Травин был высоким, широкоплечим, самоуверенным и очень надёжным, с ним было интересно, его внимание ей льстило, и не более. Не до такой степени, чтобы расставаться с теперешним женихом, к тому же в его непростой ситуации. Однако, когда она увидела Сергея с какой-то профурсеткой на руках, сердце кольнула ревность, что-то подхватило, швырнуло, отхлынуло стыдом и красными щеками. Её потом ещё с четверть часа трясло, сердобольная санитарка напоила чаем и утешала, мол, все мужчины те ещё сволочи, чем только хуже сделала. В голове мелькали сценки, как Травин и эта женщина с чёрными кудряшками занимаются всякими непристойными делами, Вера ненавидела и Сергея, и его подружку, и себя. Чувства накапливались в ней, не находя выхода, когда Травин заглянул в комнату, выплеснулись.

Девушка вскочила, бросилась к молодому человеку, закатила пощёчину, потом начала колотить по груди, слёзы брызгали из глаз, слова словно застряли в горле, изо рта вырывались только невнятные звуки.

Когда Вера вскочила, с перекошенным лицом, Сергей слегка оторопел. Пощёчину он пропустил, град ударов женскими кулачками не стал прерывать, вреда они ему не наносили, но когда девушка начала задыхаться, Травин подхватил Веру на руки, бросил на кровать, запеленал в одеяло так, что снаружи остались только плечи и голова.

– Мерзавец, сволочь, подлец, кобель, гадина подколодная, – её, наконец, прорвало, девушка извивалась, но освободиться не могла.

Недолго думая, Сергей прервал поток оскорблений, накрыв её губы своими. Когда оторвался, Вера тяжело дышала, глядела на него широко распахнутыми тёмно-синими глазищами, слёзы ещё текли по инерции, но плечи перестали дрожать. Потом уголки губ приподнялись, и она улыбнулась, растерянно, чуть виновато, уже без злости.

02 февраля 1926 года, вторник

Травин даже чая попить не успевал – одна машина попала в аварию, спешно ремонтировалась, и вся нагрузка легла на четверых шоферов. Бригада мчалась по снежной Москве, прыгая через ямы и стараясь не влететь в сугробы, Сергей сосредоточенно рулил и глупо улыбался, не отвлекаясь на нытьё Люси Незвановой.

– Да ты меня совсем не слушаешь, – разозлилась фельдшерица, и ударила кулаком Сергея по ноге, – лыбишься, как дурак. Влюбился, что ли?

– Извини, что ты там говорила?

Люсю очень беспокоило богатырское здоровье Гриши Свистунова Агент уголовного розыска бодро перемещался из палаты в процедурную и обратно, и готовился к выписке, тем более что коллеги его уже стены больницы покинули. Гриша бы и раньше отправился обратно на службу, но семь дней назад попытался сбежать через окно, рана загноилась, и заперла Свистунова в больнице до сегодняшнего дня.

– От судьбы не убежишь, – говорил мужчина, которого Люся после неудачного побега кормила с ложечки.

Но всему приходит конец, и больничная идиллия грозила вот-вот прерваться. Незванова шмыгала по корпусу с красными глазами, на вызовах нервничала, что как раз в это время Свистунова выпишут, грубила врачам, кричала на санитаров, за что получила выговор от зав. отделением Лебедева, который пригрозил её уволить.

– Ну и увольняйте, – решительно сказала Незванова, – иначе он себе другую найдёт.

– На свободе? – пошутил Лебедев, – да ты не ерепенься, пошутил.

Лишаться медицинской сестры заведующий терапией не хотел, вопрос надо было решать кардинально, Лебедеву ничего не оставалось, как Свистунова выгнать к чёртовой матери, тем более что лежать Григорий Михайлович мог и дома, и даже на работе. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон.

С последнего на этот день вызова Сергей вернулся с инженером, который решил испытать на себе печь собственной конструкции, и угорел. Каталка с посиневшим изобретателем стучала колёсами по коридору, Травин, за неимением свободных санитаров, вёз её в терапию, где у ординатора Найзера, бумаги на выписку получал Свистунов. Ординатор оторвался от бумажной волокиты, быстро осмотрел инженера, и велел немедленно отправить пациента под кварцевую лампу и кислород.

– Вот такие, брат, дела, – Свистунов встретился глазами с Травиным, – что, смена закончилась?

– Ага, – Сергей передал инженера медбрату, – ещё полчаса, и всё, сутки свободен.

– Поблагодарить тебя хотел ещё раз, – Гриша улыбнулся, – если не ты, не знаю, доехал бы до больницы. Но гоняешь ты прям как чёрт, аж душа в пятки ушла. Как смотришь на то, чтобы посидеть за стаканом чего-нибудь крепкого? Я угощаю.

– Если только крепким чаем, спиртного не употребляю.

– Да я уже наслышан, ты тут как дурной пример, который всем в глаза тычут. Чай, так чай. Выставляют меня на домашний режим, хлебнём сбитня за моё здоровье и твой шофёрский талант, а то от больничной еды уже скулы сводит. Возле моего дома в Дегтярном трактир открыли, кооперативный, там суточные щи подают, наваристые, что кисель, пальчики оближешь, на мозговой кости. Если надумаешь, завтра вечером встретимся, сам-то завсегда там ужинаю. На работу пока не идти, я по нетрудоспособности, ну а ты тоже свободен, посидим, за жизнь посудачим, а то как-то не по-людски, ты меня спас, и просто здрасьте-досвиданья. Заодно попросить хотел меня до дома подбросить, начальство здешнее не возражает, боятся, как бы снова шов не разошёлся.

Сергей согласился, тем более что ординатор Нейзер просьбу Свистунова подтвердил, попросил товарища агента по домашнему адресу доставить. Травин довёз Гришу до четырёхэтажного дома в Дегтярном, остановился у подъезда, напротив которого светилась вывеска «Красный пекарь». Гриша почесал шрам, на клочке бумаги написал номер телефона.

– Вон это заведение, светится, завтра, если надумаешь, звони, а лучше подходи часа в два, посидим, за жизнь почирикаем, общая тема имеется, мы ведь с тобой товарищи по несчастью, из-за женщин оба пострадали.

– С чего бы это? – удивился Сергей.

– Как с чего? – в свою очередь удивился Свистунов. – Вся больница судачит, что ты одну цацу на руках нёс, а другая к тебе целоваться полезла, вроде как жена законная, али невеста. Я, брат, бабские сплетни не слушаю, но, когда при тебе только об этом говорят, волей-неволей в черепушке отложится.

– А я думаю, с чего на меня сестрички и даже докторша косо глядят, – усмехнулся Травин.

– То-то и оно, ситуация, – Гриша крепко пожал руку, толкнул дверь, – ну бывай. Спасибо, что подвёз.

Вадковский переулок тускло освещался двумя фонарями. Вообще их было пять, но губхоз экономил керосин, опуская его по строгим лимитам, затем дворники, получающие топливо в лавке по карточкам, тоже старались зря его не расходовать. Заменить фонари на электрические грозились с позапрошлого лета, тоько пока что ГОЭЛРО провода к ним не дотянуло.

По переулку проехал конный милицейский патруль, лошади печатали подковами следы на снегу, выдыхали пар и оставляли конские яблоки, милиционеры в шинелях и с винтовками покачивались в сёдлах. На Травина они внимания не обратили, идёт себе прохожий по своим делам, никого не трогает, стёкла в витринах не бьёт, в сугроб при честном народе не мочится, и даже не качается от приёма горячительных напитков.

Из горячительных напитков в Травине был только душистый травяной чай с мёдом, молодой человек намеревался провести вечер в одиночестве, с книжкой перед крепким и продолжительным сном. С утра он договорился встретиться с Пановым, бывший субинспектор обещался сказать что-то важное, не иначе как помощник прокурора с кем-то там посоветовался, и эти советчики что-то решили. Сергей заглянул к часовщику Усольцеву, перекинулся с ним парой слов, зашёл во флигель, отряхивая ботинки, и наткнулся возле своей двери на коренастую фигуру, сидящую на корточках.

При виде Травина незваный гость поднялся, словно пружина распрямилась, протянул широкую ладонь. Сергей её пожимать не спешил, перед ним стоял тот самый гимнаст, что удерживал не так давно Борю Измайлова за шею.

– Привет, Серёга, – сказал циркач, – Сёма прощения просит, недоразумение вышло. Хочет побалакать, пройдёмся?