Текст книги "Санитар (СИ)"
Автор книги: Андрей Никонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
– Сам возьми, – возмутилась Незванова.
– И возьму, – бас тут же отстал, и подавал реплики уже с задних рядов.
Его место тут же заняли другие, от глубины их медицинских познаний Кругликова разозлилась, остановилась, заорала:
– А ну все прочь!
Толпа отхлынула, не ожидав такого от интеллигентной женщины, и носилки беспрепятственно вытащили наружу. Травин достал каталку, переложил на неё старичка, засунул в кузов, запер дверь за доктором и фельдшером, проехал поперёк Цветного, по Большому Сухаревскому переулку выскочил на Сретенку, пересёк Садовое кольцо возле Музея коммунального хозяйства, так что всего через четыре минуты карета скорой помощи уже стояла перед дверьми приёмного покоя.
Санитаров решили не ждать, Сергей понёс каталку, как была, со стариком, к пандусу, раненый внезапно открыл глаза, приподнялся, вцепился Травину в рукав.
– Аспид, – громко сказал он.
– Кто? – молодой человек особо не прислушивался, больные после обезболивающих болтали всякую чушь.
Но старик продолжать не стал, видимо, последнее движение отняло у него оставшиеся силы, уронил голову на бок, и вроде бы дышать перестал. Травин поставил каталку, прижал пальцы к шее, и биения сосудов не почувствовал.
– Кажется, отмучался.
Кругликова воткнула в уши трубки фонендоскопа, приложила резиновую пластину к груди старика, прислушалась, кивнула.
– Что он сказал? – спросила Незванова.
– Бред какой-то. Змеем меня назвал.
– Аспидом, – поправила Кругликова.
– Видать, не понравилось, как везли. Куда его?
– В прозекторскую, – распорядилась врач, – оставь, санитары заберут. Люся, в милицию позвони, скажи, раненый из цирка скончался.
Глава 2
Глава 02.
Помимо работы, Травин сменил адрес.
Последний год Сергей жил у Дмитрия Пахомова, бывшего денщика Олега Травина, точнее, у его сестры Нюры. Пахомовой принадлежал большой дом в московском районе Сокольники, неподалёку от тюрьмы, брат с сестрой занимали три комнаты, дядя Митяй, как его звал Сергей, готов был потесниться, лишь бы сынок штабс-капитана жил под боком. Нынешний Травин тёплых чувств к воспитателю юного Сергея особо не испытывал, однако поддался уговорам, и переехал. Своё жильё он обустроил собственными руками, холодную половину дома Сергей с дядей Митяем за два месяца подправили, утеплили, настелили полы и потолок, вставили окна, засыпали стены опилками и разделили перегородками, в доме появились просторная кухня и ещё две комнаты, в одну из которых Сергей заселился. Другую комнату занял мужчина лет пятидесяти по фамилии Федякин, нелюдимый и умеренно пьющий. Федякин работал слесарем на заводе, и мог открыть любой замок с помощью нехитрых подручных средств.
Пока Травин валялся в больнице с пулей 22 калибра, застрявшей в мышце груди, Пахомов умер. Сергей выбрался на похороны, проводил отцова денщика в последний путь, а через неделю, возвращаясь с работы, увидел ломовую лошадь, мирно пасущуюся на участке. Терпкий запах навоза перебивал ароматы какого-то жуткого варева, вырывавшиеся из открытого окна кухни, на крыльце сидел детина в тельняшке и чинил упряжь. Рядом с ним стояла бутыль с мутной жидкостью.
Пахомова, как она считала, выгодно сдала комнаты извозчикам. Народу в Москве прибавилось даже по сравнению с царскими временами, жильё ценилось всё дороже, переселенцы готовы были селиться по пять, а то и десять человек в одном помещении, платили с носа немного, но на круг выходило куда больше, чем если сдавать комнату одинокому постояльцу. Так Анна Степановна и заявила, мол, квартирную плату она по старой памяти поднимать не станет, но Сергею следует потесниться. Возможно, переехать в комнатушку поменьше. И мотоцикл убрать из сарая, потому как в нём, в сарае, тоже есть нужда.
Через несколько дней жильцов стало больше – Нюра и вторую комнату сдала. Теперь в доме проживали восемь извозчиков, шофёр такси и слесарь. Первым не выдержал Федякин, он зашёл к Сергею, попрощался, и сказал, что ноги его больше в этом клоповнике не будет. Этим же вечером в его комнату Пахомова поставила нары на четверых, отделила часть коридора тряпкой, и подала документы в райжилупр о десятой доле для нуждающихся, чтобы не платить за излишек. При встрече с Травиным стыдливо опустила глаза и пробормотала, что одинокой женщине в такие времена трудно жить на подённую оплату. Извозчики вели себя нагло, пришлось расквасить нос самому здоровому, чтобы они обходили Сергея стороной, но и оставаться в таких условиях Травин не хотел. Однако за последние пару лет Москва поменялась, угол даже в такой глуши частники сдавали задорого, а на муниципализированную площадь стояла очередь из нуждающихся.
С жильём помог Кузьмич, кладовщик из таксопарка, у которого кума работала в Красно-Пресненском союзе жилтовариществ. В флигеле дома 7 в Вадковском переулке освободилась комната. Раньше здесь жил сотрудник Института биологической физики, который располагался неподалёку, на 3-й Миусской, но он уехал в Харьков вместе с семьёй, а две комнаты на первом этаже передал домоуправлению.
Дом 7 до 1917-го года принадлежал потомственному почётному гражданину Маркину, сбежавшему после революции то ли в Грецию, то ли во Францию, и располагался на месте увеселительного сада «Эльдорадо», в котором в 1858 году принимали французского писателя Александра Дюма. Новые жильцы появились в 1922-м, заняли 17 комнат на двух этажах и в подвале, ещё через год работники близлежащих учреждений заселили флигель на 4 квартиры, разделив их на комнаты. В домовую прачечную въехала мастерская товарищества «Решето», дворник перебрался в привратницкую, разделив её с кустарём-сапожником, а в дворницкой расположились счетоводы асфальтобетонного завода. В каретном сарае ремонтировали примусы, часы и пишущие машинки, конюшню под реквизит арендовал Госцирк на Садовой. Окно комнаты Сергея выходило на монастырское кладбище, если приглядеться, можно было разглядеть надписи на памятнике писателя Говорухи-Отрока, созданного известным художником Васнецовым. За могилами ухаживали монахини, которые организовали швейную артель, среди захоронений паслись лошади расквартированного в монастыре кавалерийского эскадрона.
Сергей вернулся домой после смены, ближе к десяти вечера. На зрение он не жаловался, и соседа своего узнал. Боря с сестрой жили в большой комнате на втором этаже дома 7, сейчас она была заперта, на стук выглянула соседка в чепчике и парчовом халате с павлинами.
– Нету их, – сказала она, – вы что-ль из флигеля жилец новый?
– Ага, уже который месяц тут живу.
– Надо чего?
– С Измайловой поговорить.
– Смотри, какой бойкий, – соседка вылезла мощным телом в коридор, зацепившись плечом за корыто, – так вы ухажёр ейный?
– Вроде того.
– Гуляет твоя Манька с нэпманами, – довольно сообщила женщина, – прошмандовка вокзальная, к старшим никакого почтения, я ей значит здрасьте говорю, а она только головой кивнёт, как царевна, и дальше чешет. Вон, на первом этаже у Розы Самуиловны дочка, и скромная, и вежливая, и в уборную пропустит, если приспичит, а эта, значит, рыло воротит. А Борька, пацан ещё, мелюзга, и того хлеще, вытащил ножик, и говорит, мол, если ты, то есть я, вякать буду, он меня почикает. Бандит поганый, когда только милиция его запрёт от греха подальше.
– Бумага есть? – Травину эти подробности были неинтересны.
– Чего?
– Бумага и карандаш, записку ей оставлю.
Соседка в предвкушении новостей исчезла, вернулась с обрывком обёрточной бумаги и огрызком карандаша. Сергей написал несколько строк, проигнорировал протянутую руку, запихнул записку в щель под дверью.
– Передайте, что заходил.
Женщина сплюнула, с силой хлопнула дверью, мужской голос приглушённо спросил, что там произошло, получил в свой адрес поток обвинений в пьянстве и разврате, что-то ударило в стену, раздался дребезг разбитой посуды, детский плач. Ждать, чем всё закончится, молодой человек не стал.
Маша сама его нашла, постучала в дверь в половине двенадцатого, Травин сидел в постели, и читал в тусклом свете настольной лампы роман Джека Лондона «Сердца трёх» в переводе Натана Френкеля. Потрёпанную книгу он купил в лавке на углу Новослободской и Тихвинского за полтора рубля, о чём не жалел – прочитанные тома принимали там же, с небольшой уценкой.
– Прочла твою записку, – девушка влетела в комнату, не поздоровавшись, – что там опять с Борей случилось?
Ей было девятнадцать. Невысокого роста, очень худая, с мальчишеской фигурой, над вздёрнутым носиком темнели карие глаза, левая бровь чуть выше правой, короткие чёрные волосы Маша стригла под боб. О себе девушка рассказывала неохотно, но Травину удалось выяснить, что днём она занималась в театральном техникуме имени товарища Луначарского по классу балета, а вечером служила в Московском театре музыкальной комедии, который зимой выступал на Большой Дмитровке, а летом – в саду «Эрмитаж». У Измайловых в Москве жили родственники, цирковые артисты, но отношения с ними Маша не поддерживала. В комнате висела фотография, на ней женщина в скромном платье стояла на цирковом манеже рядом с офицером. На вопрос, где эти люди, Маша ответила коротко, что умерли, и больше на эту тему не разговаривала, а Травин посчитал лишним в душу лезть. О младшем, Боре, Сергей знал ещё меньше, точнее, вообще почти ничего, кроме того, что парень рос хулиганом.
– Похоже, убил кого-то. Или обокрал. Или два из двух.
– Шутишь, – девушка, казалось, ничуть не удивилась, она ходила по комнате, брала в руки вещи, и клала их обратно на место, – где он сейчас, в милиции?
– Не знаю. Я за старичком приехал, раненым, когда его задержали.
– Старичок выжил?
– Умер, едва довезли.
– Это плохо. Ну что же ты сидишь, как истукан? Надо что-то делать, – девушка выхватила у Травина из рук книжку, захлопнула, швырнула на пол, села рядом на кровать, закрыла лицо ладонями и заплакала.
– Эй, ты чего, перестань, – Сергей осторожно потрепал её по плечу, потом легонько прижал к себе.
Молодые люди познакомились в тот же день, когда Травин получил ордер и переехал во флигель. Все вещи уместились в двух мешках и рюкзаке, мотоцикл, получив дополнительный груз к ста десяти килограммам живого веса, надсадно рычал и плевался выхлопом, зато по причине редкости произвёл во дворе фурор. На заграничное чудо вышли посмотреть любопытные жильцы, Травин забросил вещи в комнату, кое-как отвечал на вопросы и прикидывал, куда бы мотоцикл убрать от чужих глаз и особенно рук.
И тут в небольшую толпу вклинилась тощая девчушка. Сергей и опомниться не успел, как его потащили к управляющему жилтовариществом – получить квитки на воду и отопление, и заодно договориться временно насчёт места в сарае, к Бабутам из подвала – те купили новую мебель, а старую кровать и шкаф с зеркалом продавали недорого. Через полтора часа Маша, окинув обустроенное кое-как жилище Травина хозяйским взглядом, сказала, что на первое время и так сойдёт.
Сергей такого напора испугался, активные девушки, которые вот так вторгались в его жизнь, рано или поздно приходили к мысли о совместном быте, а после расставания с Кольцовой связываться ещё с кем-то всерьёз Травин не хотел. С тех пор Маша приходила иногда в гости без приглашения, даже в дверь не стучала, тут же оказывалось, что в комнате чего-то не хватает – тарелок, рамки с фотографией на стене, вазочки с цветами на подоконнике или коврика возле двери, и нужную вещь тут же следовало купить. Однако дальше совместных походов в лавки и магазинчики отношения не заходили, а когда Травин в шутку пожаловался на одиночество, девушка свела его со своей знакомой из варьете.
– Да она в тебя влюблена по уши, – сказала знакомая Капа, – ты сам-то не видишь? А признаться не может, потому что стесняется. Эх, мужчины, тупые создания. К ней, между прочим, исполнитель куплетов Ликин-Сокольский клинья подбивал, у него денег куры не клюют, дамы штабелями ложатся. Вот завидный жених, а у тебя, кроме мотоцикла, и нет ничего, комната и та с видом на кладбище.
Капа была старше Маши на восемь лет, и считала, что знает об отношениях между мужчиной и женщиной всё. Возможно, не без оснований.
В окно ударил камушек, девушка отодвинулась, вытерла глаза, Сергей раскрыл раму, на подоконник тут же запрыгнул Борька, соскользнул на пол, сел, прижавшись спиной к батарее парового отопления.
– Привет, сеструха, – сказал он, растягивая слова, – что, милуетесь? Тили-тили-тесто…
– Ты где был? – прошипела Маша, она вскочила с кровати, и стояла, раздувая ноздри и сжимая кулаки.
– Не хипешуй, вот, дядя Серёжа уже рассказал, небось. От ментов сбёг, они и глазом моргнуть не успели.
Боря важно достал из кармана папиросы, попытался выбить одну, но с непривычки у него ничего не вышло, Маша с остервенением вырвала пачку у него из рук и залепила пощёчину.
– Дурак, тебя посадят. Ты что, пьян?
– Ой, подумаешь, цаца, – Борис на сестру не обиделся, широко улыбнулся, – есть малёха. Серёга, добавишь?
– Я тебе сейчас Серёгу пропишу, – пообещал Травин. – Старичка ты прикончил?
– Нужен он мне сто лет, валялся там, старый пень. А я раз, и тут как тут, флирт по верхам прошёл, и вот, – пацан вывалил на пол портмоне, – алле-оп, пачка денег как с куста, полный лапотник.
– Ты у кого таких слов набрался?
Сергей аккуратно осмотрел потрёпанный бумажник, пачка денег была тощей, но весомой – семь банковых билетов по десять червонцев.
– Дружки у него в Марьиной Роще, – ответила за парня Маша. – В свою шайку волокут.
– Понятно. Так кто старика прикончил?
– А я не видел, – Боря икнул, – под столом сидел, ждал, когда гроши из буфета принесут. Я много не беру, по рублю-два, никто и не замечает, а тут бац, дядя этот зашёл, я выглянул, и сразу обратно. А потом они как заговорят, и хлоп!
От тепла пацана развезло, но Травин кое-как вытряс из него то, что случилось, а что сам воришка не рассказал, дополнила Маша.
Борька подрабатывал в цирке, у двоюродной тётки, которая выступала с дрессированными собачками, он подметал за животными, реквизит носил и ковры раскатывал, а ещё в буфете собирал посуду. Парня по малолетству оформили учеником жонглёра, он получал в месяц семнадцать рублей, чего, видимо, было недостаточно для разгульной подростковой жизни. Боря подметил, что примерно в одно и то же время буфетчица Катя достаёт из кассы деньги, и относит их в комнату на втором этаже. Пацан пробрался туда, сообразил, что если вставить в ящик бумажку свёрнутую, то тот до конца не закроется, но делать так не стал – Катя к Борьке относилась хорошо, подкармливала и жалела. А потом она перешла работать в вечер, а на её место взяли другую, злющую и жадную. Эта относила деньги в то же место, и парень решил её наказать. Раза два-три в неделю он прятался в комнатушке, ждал, когда деньги окажутся в ящике, а буфетчица уйдёт, доставал пригоршню монет, или выдёргивал бумажку, и уходил.
В этот день он, как обычно, спрятался и стал ждать. Но раньше новой буфетчицы пришли конторщик по прозвищу Кащей, которого Борька не любил, и какая-то женщина, судя по голосу. Они спорили тихо, потом старик упал, дверь хлопнула, пацан вылез, решил, что раз дедок помирает, то деньги ему ни к чему, вытащил из кармана пиджака бумажник. За этим его буфетчица и застала, закричала от неожиданности. Рядом оказался военный, который Борьку схватил и держал крепко, а бумажник положил к себе в карман.
– А дальше? – спросил Травин, тормоша подростка.
– Дальше? – парень почти спал, – ах да, вы приехали, потом Кащея увезли, а менты прискакали, меня поволокли, а этот дядька, ну военный, он такой разиня, я у него лапоть обратно вытащил, хотел и другой тоже взять, который его, но ни-ни, я ж понимаю. А на улице я от них сбежал, пусть ищут, ищи-свищи. Машка, купим тебе чего захочешь, эх, гуляй, рванина.
Он улёгся на пол, и засопел.
– Что будем делать? – спросила Маша, – милицию вызовем? В тюрьму его отправят, ну и ладно, сил моих больше нет терпеть.
– Не пожалеешь?
– Конечно, пожалею, не чужой.
– Неужели в цирке адреса вашего не знают?
– Может и знают, только мы раньше в другом месте жили, а сюда в позапрошлом году переехали, с роднёй я не почти не общаюсь, – почему-то с вызовом сказала Маша, – это вон Борька бегает к ним, как телок.
– Сколько ему, тринадцать? – Травин ещё раз вытащил деньги, пересчитал. – Я в вопросах этих не разбираюсь, тут знающий человек нужен, адвокат или вроде того. С деньгами вышло нехорошо, мёртвому червонцы ни к чему, но вдруг кто хватится, пока у себя подержу. А ты парня в комнате запри, пусть сидит, носа не высовывает. В школу почему не ходит?
– Выгнали его за хулиганство, в колонию отправили, только он сбежал. Серёжа, что же делать, вдруг он и вправду человека убил? Борька, Боренька, братик, зачем же ты так.
Она села на пол рядом с пацаном, положила его голову на себе на колени, погладила по щеке.
– Нет, – твёрдо сказала девушка, – никакой милиции я его не отдам.
Глава 3
Глава 03.
16 января 1926 года, суббота
У Травина был знакомый в уголовном розыске – субинспектор Панов. Молодого человека он должен был хорошо помнить по недавнему делу гражданина Пилявского, убитого в своём доме бандитами Лукашинами. Сергей тогда помог поймать преступника, сыграл роль подсадной утки, субинспектору за поимку Лукашина премию выписали, сорок рублей, и даже в газетах о задержании напечатали, поэтому Сергей надеялся, что тот сможет помочь.
Приходил Панов на службу обычно к половине восьмого. Без четверти восемь Травин наклонился к дежурному милиционеру тридцатого отделения, сидевшему за столом. Дежурный пытался держать глаза открытыми, но получалось это у него плохо, голова так и норовила соскользнуть с подставленной руки.
– Наум Мироныч? – сказал он сонно, – так нету его. Всё, кончился товарищ субинспектор.
– Эй, – Сергей потрепал милиционера по плечу, – браток, не спи. Как нет? Помер?
– С чего ты взял? Ничего он не помер, – дежурный широко зевнул, – уволился товарищ, а ты кто такой?
– Приятель его, ты что, не узнаёшь меня, Лукашиных ещё поймали, – попытался достучаться до разума милиционера Травин.
– Лукашины? Что-то такое помню. Товарищ Панов теперича на другой работе, тоже ответственной, сейчас, где-то у меня было начиркано, – дежурный открыл толстую книгу, по слогам начал читать фамилии, – ага, вот, запишешь где или запоминай?
Наум Миронович Панов уволился из уголовного розыска почти сразу, как раскрыли дело скрипача Пилявского. В соседнем отделении началась чистка, как обещали, на месяц-два, это означало, что через те же два, максимум три месяца примутся за тридцатое. К жизни Панов относился философски, предпочитая не беспокоится о том, на что повлиять не может, и сосредоточиться на событиях, которые можно предотвратить или изменить. Он пережил уже несколько чисток, и пока что удачно, поскольку при царском режиме работал не в полиции, а в канцелярии градоначальника, из полицейского управления только бумаги изучал. Однако с каждым разом вопросы становились всё строже, Панов всерьёз задумался о том, что на этом его везение может закончиться. Припомнят и титулярного советника, которого он получил перед войной, и ещё откопают что-нибудь навроде брата, сбежавшего с семьёй за границу в 19-м, так что бережёного Бог бережёт.
Работник советского уголовного розыска отлично умел оформлять бумаги, до революции он именно этим и занимался. Новые советские законы он прилежно изучал, считая, что в работе это необходимо, поэтому подал заявление в Московскую губколлегию защитников, где в президиуме заседал старый знакомый по канцелярии Арон Долматовский. Через две недели Наум Миронович блестяще сдал экзамен в Институте советского права, и приступил к адвокатской практике. Можно было не связываться с коллегией, заделаться частным защитником, получали они побольше, и нэпманы к ним охотнее шли, но Панов в НЭП не верил. Что-то подсказывало ему, что пройдёт ещё несколько лет, и с частной вольницей революционное правительство покончит.
Три раза в неделю с девяти до двенадцати утра, бывший субинспектор, а теперь член коллегии защитников, принимал граждан в юридической консультации при уголовном отделе губсуда на Тверском бульваре. Консультировал всех, а вот в суд дела брал только у тех, кто вляпался по глупости или невезению, поскольку закоренелых преступников Панов привык сажать, и пока что от привычки этой не избавился. Травину повезло, сегодня у Наума Мироновича был приёмный день. Молодой человек добрался до губсуда к четверти девятого, прошёл в указанный коридор, здесь на лавках было пусто, однако внутри одного из кабинетов кто-то явно находился. На стук приглушённый голос посоветовал дождаться начала рабочего дня, и попусту занятого человека не беспокоить. Прошло всего десять минут, приёмная начала наполняться народом. В половине девятого пришёл секретарь, к нему сразу выстроилась отдельная очередь, мужчина заносил посетителей в амбарную книгу, кому-то уже было назначено, кто-то явился в первый раз, с них брали разные суммы, Травин заплатил девяносто копеек, секретарь сперва посоветовал обратиться к товарищу Дахшлегеру, но Сергей настаивал.
– Если уж вам нужен именно Панов, – со вздохом сказал секретарь, – комната четыре, милости просим, как раз одно место в очереди осталось свободное. Только Наум Миронович принимает новеньких всего за двадцать минут, и за всякое дело не берётся, отказать может, а плату не вернём, уж извините.
Посетители разделились по защитникам, тут же начинали выяснять, кто последний, кто впереди, а кто влез без очереди, обсуждали свои дела, стараясь друг друга перекричать, шум стоял такой, что уши закладывало. Потихоньку появлялись консультанты, каждый продирался через клиентов, которые хотели решить вопрос в коридоре, но, видимо, люди здесь работали опытные, потому как от вопросов отмахивались с ленцой и твёрдо. Панов пришёл без пяти минут девять, мазнул глазами по очереди, и юркнул к себе в кабинет.
Едва секретарь поднялся, чтобы объявить о начале приёма, к кабинету номер 4 ринулись с полдюжины посетителей, пытаясь прорваться, Травину пришлось подняться, загородить проход. Те, кто поумнее, отошли, а двое самых активных остались, один, брюнет с оттопыренными ушами и торчащими в разные стороны кудряшками, размахивал партийной книжкой, а другой, с сизым носом, стучал по деревянной ноге.
– Я старый большевик, – кучерявый пытался оттеснить инвалида, и одновременно оттолкнуть Травина, – право имею.
На вид ему было лет тридцать пять, максимум сорок.
– В трамвае ты право имеешь с передней площадки, – парировал инвалид, – вот туда и пройди, извиняюсь, а здесь порядок общий. Я может кровь за революцию проливал на фронтах войны.
– На каком фронте? – спросил Травин.
– Что?
– На каком фронте проливал? Я вот на Западном и на Карельском.
– На Южном, – глаза у инвалида забегали.
– В какой армии? – не отставал Травин, – я на Южном многих знаю. Кто полком командовал?
Инвалид от такого напора замолчал, и бочком отодвинулся. Остался старый большевик, который позиции сдавать не хотел.
– Значит вы, гражданин, из общества старых большевиков? – уточнил Сергей. – Лет-то вам сколько? Надо ведь партийный стаж иметь с начала века. С малолетства по тюрьмам скитались?
Почему старые большевики не просто так называются старыми, он знал от одного из постоянных гостей тётки Лены Кольцовой, Янины Иосифовны Лацис – ОСБ при Истпарте состояло из ветеранов революционного движения, которые вступили в партию не позднее 1903 года, и самому молодому из них было около пятидесяти лет.
Кучерявый книжечку свою сразу спрятал, однако попыток пролезть не оставил. Травин вздохнул, взял его за шкирку и занёс в кабинет, в котором сидел Панов.
– Товарищ очень торопится, – сказал он.
Наум Миронович поднял глаза от газеты, недовольно поморщился.
– Отпустите его.
Старый большевик тут же подскочил к столу Панова, и начал что-то тихо и неразборчиво говорить, бывший субинспектор кивал, не отрываясь от газеты, а потом вдруг легонько шлёпнул ладонью по столу, сложил фигу и ткнул кучерявому в нос.
– Вот что вы получите без оплат, милейший, – спокойно сказал они, – идите-ка к другому консультанту, и ему настроение поганьте. Жалобу на меня захотели сочинить? Пожалуйте, рубль сорок, я вам её оформлю в лучшем виде, деньги – секретарю, а пока что прощайте. Сергей Олегович, раз уж сюда его занесли, будьте любезны, тем же манером обратно отправьте.
Травин выбросил ушастого за дверь, прикрыл её плотно.
– Проходите, милостивый государь, не стойте, – Наум Миронович показал рукой на стул, – как поживает Елена Станиславовна?
– Мы расстались, – Сергей уселся, положив кулаки на колени.
– Вот незадача, – Панов всплеснул руками, – а казалось, такая отличная пара образовалась. Что вас привело в столь ранний и морозный час?
– Сосед у меня есть, мальчонка, его вчера схватили возле раненого, а он сбежал.
– Так-так, поподробнее, – заинтересовался бывший субинспектор.
Вопросов он почти не задавал, только уточнил, в котором часу это случилось, и сколько соседу лет.
– Ну что сказать, положение, с одной стороны, аховое, а с другой очень даже благоприятное для этого вашего негодяя малолетнего. Между нами, раз уж вы уверены, что он не убивал этого старичка, я охотно заявление напишу от его имени по обычной таксе, которая вас не разорит, и прослежу, чтобы всё гладко прошло. Заранее могу сказать, что Бореньке этому беспокоиться нечего, по малолетству наказанию не подлежит, если докажут, что это он сделал, самое большее в колонию на перевоспитание отправят, будет как сыр в масле кататься на полном государственном обеспечении.
Он поднял телефонную трубку, постучал по аппарату.
– Барышня, соедините с 23-ей милицией. Дежурный? Аксельрод мне нужен из уголовного стола, на месте? Скажите, Панов беспокоит из тридцатого. Семён Савелич, хорошо, что тебя застал, да, защищаю теперь, вот как раз и звоню по этому поводу. Скажи, вчера ведь на вашем участке старичка зарезали, прямо в цирке? Счетовода? Замечательно. Ищут? Аккурат по этому поводу обращаюсь. Ко мне сосед парнишки заглянул, которого схватили, а тот убежал, так говорит, ему тринадцать лет. Не соседу, а парнишке. Да, утверждает, что не убивал. Нет, только сосед здесь. Мне-то откуда, дорогой мой Семён Савельевич, знать. Ну тебя, какой суд, раз он малолетний, пусть им Москомонес занимается. Да что ты говоришь!
Панов замолчал, прислушиваясь, и на его лицо наползла улыбка. Через минуту он с собеседником распрощался, и уставился на Сергея.
– Парнишка сказал, что не убивал, – повторил Травин, наклонив голову вперёд.
– Так все утверждают. Мало кто, милейший Сергей Олегович, из убийц в преступлении своём сознаётся, разве что сумасшедшие. Но здесь, нужно сказать, я вам верю, точнее, ему. Экспертизу провели орудия убийства, и отпечатков не нашли, а отыскали нитку, она за заклёпку на рукояти зацепилась. Наш убийца, скорее всего, в перчатках действовал, а соседа вашего, Бориса Аркадьевича Измайлова, только с голыми руками видели, и на месте преступления перчаток не обнаружили. Аксельрод свою работу знает как Отче наш, точнее, хе-хе, как Уголовный кодекс, уже всё проверил и дело следователю передаёт, паренька придётся представить для беседы, и чем раньше, тем лучше для него, моя помощь в этом не нужна. Или есть ещё, что вы хотите сообщить?
Сергей достал бумажник, положил на стол.
– Вот это он вытащил у старика.
Панов раскрыл портмоне, достал деньги, пересчитал, положил обратно, пододвинул Травину.
– Однако, – сказал он, – хорошо живут скромные счетоводы. Это ж его жалование почти за два года, если не ошибаюсь, но это пустяки, люди в пожилом возрасте часто бережливостью страдают, а вот банковые билеты интересные, такими в кассе получку не выдают. Знаете, что, Сергей Олегович, пожалуй, за это дело я возьмусь. У вас какие планы на сегодня?
– Смена только вечером начнётся, весь день свободен.
– Вот и хорошо, – адвокат вырвал из блокнота листок, написал номер телефона и адрес, – я в половине третьего в суде выступаю, процесс интересный, мужа обвинили в убийстве жены, а дальше копнуть не соблаговолили, так что следователю туго придётся, уж поверьте. Только к вечеру освобожусь. Если Измайлова сейчас отыщете, звоните секретарю, он подскажет, где меня найти, ну а если не найдёте, мой адрес здесь указан, после театра, часов в десять-одиннадцать, я дома, ложусь поздно, до полуночи можете смело являться. Дело я запрошу, как следователь его откроет, не раньше следующей недели, так что время ещё есть, паренька предварительно хочу расспросить, уж приведите обязательно. Представление на допросе будет стоить по таксе три двадцать пять, и, думаю, этим всё ограничится. Деньги пока что припрячьте, лучше их вообще не показывать, коли не спросят, а то отправят вашего Бореньку под Полтаву к товарищу Макаренко, в колонию Горького, оттуда уже не сбежишь. Хотя, может быть, оно и к лучшему, говорят, талант у товарища педагогический. В общем, придержите.
Бореньку Травин не нашёл. Комната Измайловых была заперта на висячий замок, видимо, так Маша хотела своего брата удержать, ключ от замка висел тут же на гвоздике. Сергей сомневался в том, что подобные препятствия пацана удержат, он постучал несколько раз, не дождавшись ответа, снял замок и вошёл внутрь. Комната оказалась пустой, окно открыли изнутри и притворили не до конца, через него в комнату проникал холодный зимний воздух. Однако следов тела под окнами не было, значит, Боря не стал прыгать вниз, а залез наверх, на чердак, через слуховое окно. Травин ещё раз огляделся, жили брат с сестрой очень скромно, наверное, украденные парнем деньги им бы не помешали, на тумбочке возле кровати Сергей заметил странный для этого места предмет. Золотой хронометр марки Картье, с кожаным ремешком, для студентки техникума был слишком дорог. Молодой человек приложил часы к уху, ничего не услышал, перевернул их, на крышке красовался вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Mieux vaut tard que jamais»[1]. Корпус часов был покрыт царапинами, по стеклу возле заводной головки с голубым камушком прошла трещинка, и тем не менее, стоили они немало. Возможно, кто-то из поклонников сделал подарок, по незнанию или умышленно вместо дамского браслета мужской преподнёс, или ещё откуда-то взялись, но гадать, или лезть в личную жизнь Маши, Травин не собирался. Аккуратно положил часы обратно, на то же место, и ушёл, убедившись, что малолетки здесь нет. В конце концов, раз уж Панов считал, что никаких последствий задержание пацана не повлечёт, то и ему, Сергею, беспокоиться особо не следовало. Возможно, как и лезть в чужую комнату, но что сделано, то сделано. Он заглянул к себе, написал на листке бумаги краткое послание для Маши, положил на тумбочку, собираясь занести его перед работой, и отправился прогуляться. Переход на новую должность подарил Сергею много свободного времени, которое он после ухода Кольцовой часто не знал, чем занять. Мотоцикл пока что внимания не требовал, стоял отремонтированный и отполированный в гараже и ждал весны, книги разве что перед сном годились, с Капой он встречался едва ли раза два в неделю, и то как-то на бегу, а приятели все как один были сплошь семейные, у них кроме Травина забот хватало.
