Текст книги "Вор Мертвого города. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Глухарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7

Я распластался на карнизе, вжавшись в выщербленный кирпич так, что шершавая поверхность впивалась сквозь кожу куртки в грудь. Камень был мертвенно-холодным. Он вытягивал тепло без спешки, как хороший кредитор. Каменное крошево кромсало локти, в ноздри набивалась пыль с привкусом застарелой гари. Справа, на расстоянии вытянутой руки, лежал Молчун. Он не дышал – по крайней мере, я не слышал ни одного вдоха и не видел, как движется его спина. Просто ещё одна тень, которую отбросил разрушенный дымоход.

Я покосился наверх. Небо над Эре-Нергалом по-прежнему выглядело как исполинская гнойная рана. Багрово-чёрный сумрак, заменявший здесь дневной свет, казался гуще, чем несколько часов назад. Воронка туч над усечённой вершиной Дворца Слёз изменилась. Раньше она билась в судорогах, пульсируя фиолетовыми разрядами, – теперь её края стали плотными и почти осязаемыми, как края затягивающегося шрама. Она вращалась медленнее. Тяжело. Лениво. Мозг, приученный искать подвох в любой перемене, мгновенно забил тревогу. Я не маг. Но инстинкты орали: это плохо. Когда водоворот замедляется – он уже всосал в себя всё, что мог. Тот-Кто-Во-Тьме заканчивал пить боль своего плененного дракона. Сон подходил к концу. Дни, отмерявшие наше время в этом проклятом городе, превратились в часы.

Я медленно, контролируя каждый мускул шеи, опустил взгляд вниз, за край карниза.

Под нами зияла пропасть узкой улицы, которая шагах в сорока ниже вливалась в широкий перекрёсток, вымощенный желтоватой плиткой. Перекрёсток был занят. Их было трое. Козлоногие твари из Бездны. Они стояли по углам площади, образуя правильный треугольник, и не двигались. В этой неподвижности было что-то первобытно неправильное: любая тварь переминается, принюхивается, дёргает ушами – а эти застыли, как изваяния, отлитые из ядовитой крови и черной шерсти. Животные глаза, налитые мраком, уставились в никуда. Зато их присутствие ощущалось физически даже здесь, на крыше. Воздух вокруг них дрожал, как над кузнечным горном. До меня долетал густой маслянистый запах серы – першило в горле. Там, где их массивные раздвоенные копыта касались мостовой, древние камни крошились то ли от веса, то ли от древнего колдовства, которым были пронизаны эти создания Бездны. Они не охраняли место. Они просто присутствовали, давя пространство одним своим существованием, – свинцовые гири, брошенные на тонкий лёд.

В самом центре треугольника, там стояли двое. Первый стоял на коленях. Гвардеец герцога Валериана. Один из тех элитных солдат, чьи товарищи пару часов назад были размазаны по стенам Слепыми Судьями. От его брони мало что осталось: чернёная сталь измята так, словно по ней прошлись кувалдой, левый наплечник с золотым вепрем едва держится на одном ремне, открывая окровавленную поддоспешную куртку. Волосы слиплись от пота и пыли. Лицо – месиво из разбитых губ, заплывшего глаза и подсохшей крови. Руки стянуты за спиной его же собственным кожаным ремнём.

Но он был в сознании. Сидел прямо, расправив плечи, и упрямо смотрел снизу вверх на того, кто стоял перед ним. Цеплялся за солдатскую выправку. За гордость человека, который продал меч за золото и готов умереть за контракт. Такой же наемник, как и мы, только с привкусом благородства. Я видел с высоты своего карниза, как эта гордость трещит по швам: подбородок мелко дрожал, грудь вздымалась слишком часто. Он не справлялся.

Перед ним возвышалась фигура в длинном бесформенном плаще. Призыватель. Я впился в него взглядом. Ждал, что он начнёт вышагивать кругами, размахивать руками, орать угрозы или применять магию, чтобы выпотрошить разум пленника. Злодеи любят театральность. Но Призыватель просто стоял – абсолютно спокойно, руки скрыты в складках плаща, ни капли агрессии, ни капли напряжения. Именно это спокойствие в окружении трёх монстров из Бездны было самой страшной угрозой из всех возможных.

Разговор начался не сразу. Призыватель держал паузу. Смотрел на гвардейца сверху вниз – и я видел, как под этим безмолвным, давящим взглядом солдат ломается быстрее, чем под пыточными клещами.

Наконец фигура в плаще заговорила.

С такого расстояния, сквозь ветер, гуляющий между зиккуратами, я не мог разобрать слов. Но отзвуки долетали. Голос Призывателя был тихим, шелестящим, лишённым интонации. Короткий вопрос – и молчание. Он не торопил. Просто ждал. Гвардеец дёрнулся и что-то выкрикнул в ответ – резко, выплёвывая слова вместе с кровью. Видимо, послал к демонам. А демоны стояли рядом.

Призыватель не шелохнулся. Не ударил. Не кивнул козлоногим тварям. Продолжал стоять с тем же совершенным, поглощающим равнодушием. Пауза растянулась. Стала невыносимой. Я, находясь на крыше, физически ощущал, как эта тишина давит на плечи гвардейца, выжимая из него волю. Ожидание боли всегда хуже самой боли. Солдат ждал, что его начнут рвать на куски, нервы его были натянуты до звона, а его палач просто стоял и смотрел.

Снова короткий вопрос.

На этот раз гвардеец ответил быстрее. Его голос утратил звонкость – это был уже не лай пса, загнанного в угол, а надломленный хрип человека, который понял, что его бравада здесь никому не интересна.

Ветер на мгновение стих, перестав выть в трубах башен, и до меня долетели обрывки слов, отразившихся эхом от мостовой:

– … не знаю, где именно… – голос гвардейца срывался.

Короткий вопрос снизу. Неразборчивый шелест.

– … маг говорил… – солдат судорожно втянул воздух. – Усыпальница… Эль-Карнах… Перворождённый…

Я мгновенно запомнил эти слова. Усыпальница. Эль-Карнах. Перворождённый. Ключи. Места. Имена. То, ради чего Валериан послал сюда целую армию, сейчас доставалось Призывателю бесплатно.

Ещё один шелестящий вопрос.

– … больше нам не говорили! Клянусь Светом, больше ничего! – гвардеец почти плакал, голова дёрнулась вперёд. – Мы солдаты! Нас не посвящают в планы лордов! Мы просто шли за картой…

Повисла долгая вязкая пауза.

Я не сводил взгляда с Призывателя. Изучал его. Физическую силу не применяет – экономит энергию или просто брезгует грязной работой. Умеет ждать – признак ума и страшной уверенности в себе. И самое главное: демоны. Они не дёрнулись ни разу за весь допрос. Ни слова приказа не слетело с губ Призывателя. Но я знал, что стоят они так лишь потому, что того хочет Призыватель. Между ними существовала более глубокая связь, чем поводок из слов и команд.

Слова гвардейца растаяли в тумане. Призыватель замер ещё на несколько долгих ударов сердца. Затем медленно, очень плавно кивнул. Один раз. Жест человека, закрывающего неинтересную книгу.

В этот момент в проходе между домами закрутился сквозняк. Резкий, промозглый порыв ударил в перекрёсток, взметнув серую пыль и тяжёлые полы плаща Призывателя. И ветер сбросил с него капюшон.

Это длилось секунду. Может, две. Прежде чем он успел поднять руку, я увидел его профиль в тусклом гнойном свете, сочащемся из-за багровых туч. Левая сторона лица. Ничего демонического. Никаких рогов, пылающих глаз или клыков, о которых любят петь столичные барды. Немолодой мужчина. Просто старик. Глубокие резкие морщины прорезали впалые, посеревшие щёки. Тонкие бескровные губы плотно сжаты. Усталое лицо человека, которого жизнь жевала долго, методично и без всякого удовольствия.

Затем Призыватель чуть повернул голову, провожая взглядом порыв ветра.

Правая сторона открылась мне.

Там была кость. Чистая, желтоватая, сухая. Скула выпирала куском полированного гранита. Кожа на этой половине лица попросту отсутствовала, отступив к центру лба и подбородку, образовав вокруг обнажённого черепа жуткую бахрому. Иссохшие, почерневшие края плоти напоминали страницы старой книги, которую долго держали над огнём, но так и не дали догореть. Правый глаз в глазнице был на месте – и был мёртв. Мутный, затянутый белесой плёнкой, абсолютно неподвижный. Он смотрел в мир, но не видел его так, как видят живые. Грязное потрескавшееся стекло в давно заброшенном доме.

Призыватель медленно поднял обтянутую чёрной перчаткой руку и аккуратно, без спешки, натянул капюшон обратно. Он не стал озираться, проверяя, не заметил ли кто его лица. Не поднял взгляд на крыши. Ему было абсолютно, тотально всё равно.

Я уткнулся лбом в холодный кирпич карниза, и внутри меня развернулась холодное понимание. Не ужас. Не отвращение, которое захлестнуло бы на моём месте любого другого. Только одно чувство – понимание.

Я вырос в Кожевенном ряду. Месте, где человеческая жизнь стоит дешевле кружки кислого эля. В самых грязных его игорных притонах, в подвалах ростовщиков иногда встречались такие люди. Должники, перешедшие черту. Те, кто проиграл всё: золото, дом, семью, – а потом ставил на кон собственные пальцы и глаза. Когда они возвращались к карточному столу в последний раз, с ножом в рукаве, в их глазах было именно такое выражение. Полное, звенящее ничто.

Это самые опасные люди в мире. Не потому, что они сильнее или хитрее. А потому, что им больше нечего терять. Их нельзя напугать – они уже живут в кошмаре. Их нельзя купить – они давно оперируют валютой, которой нет ни в одной казне. Этот человек внизу умирал. Магия Бездны, которую он пропускал через себя, чтобы держать на поводке козлоногих ублюдков, не просто калечила его – она выжигала его изнутри, перемалывала плоть, превращала живое тело в труху. И он знал это. Знал цену, когда ступал на этот путь. И всё равно пошёл.

Он пришёл за Венцом Жемчужных Королей не ради власти над миром, не ради армии мертвецов, как герцог Валериан. Он пришёл, потому что Венец был единственным сосудом бессмертия, способным удержать его разваливающуюся душу в гниющем теле. Такого врага невозможно сломить. Единственный способ существовать с таким человеком в одном городе – быть быстрее его. Оставаться тенью, которую он не успеет заметить, пока не станет слишком поздно.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу прервало мои мысли. Два коротких постукивания. Молчун. Он не смотрел на меня – его взгляд уже скользил по крышам позади нас, намечая маршрут отхода. Жест был однозначным: достаточно. Уходим.

Я не шелохнулся ещё одну долгую секунду. Бросил последний взгляд вниз, на перекрёсток. Призыватель стоял над гвардейцем – чья судьба теперь не стоила ломаного гроша – всё с тем же спокойствием. Гвардеец замолчал. Его голос, сорванный, жалкий, цеплявшийся за остатки вымученной солдатской гордости, просто иссяк – как вода в пробитой фляге. Он выложил всё. Имена, места, обрывки приказов, которые слышал краем уха в походных шатрах.

Усыпальница Эль-Карнаха. Перворождённый.

Я мысленно перекатил эти слова на языке, взвешивая, как ростовщик взвешивает фальшивую монету.

Гвардеец не сводил глаз с фигуры в тёмном плаще. Кричать, извиваться, торговаться – всё это осталось позади. Я знал этот взгляд. Видел его у тех, кого припирали к кирпичной стене тупика с дюжиной ножей под рёбрами. Это было не ожидание приговора – приговор он прочитал в мёртвом, стеклянном глазу своего палача несколькими минутами раньше. Это было ожидание финала. Кристальный фатализм человека, который понял: партия сыграна, карты биты, крупье забирает фишки. Ему просто больше нечего было делать, кроме как сидеть на коленях и дышать пылью Эре-Нергала.

Я начал осторожно, перебирая пальцами по камню, отползать назад. И в самый последний момент, когда голова уже готова была скрыться за крышей, заметил, как Призыватель медленно, с каким-то пугающим стариковским достоинством опустился на одно колено.

Мои брови поползли вверх. Это ломало все шаблоны. Палачи не садятся рядом с жертвой. Те, кто обладает властью, предпочитают нависать, давить авторитетом, заставлять смотреть снизу вверх. А этот безумец с половиной выжженного лица опустился с простым солдатом на один уровень. Глаза в глаза. Словно хотел рассмотреть на дне его зрачков что-то очень важное. Словно пришёл не забирать жизнь, а принять исповедь.

Из-под тяжёлых складок плаща выскользнула затянутая в чёрную кожу рука. Движение было плавным, почти мягким. Призыватель положил раскрытую ладонь прямо на макушку наёмника, зарывшись пальцами в грязные, слипшиеся волосы.

Гвардеец дёрнулся. Короткая жалкая судорога – рефлекс животного, почуявшего прикосновение хищника. Но он не отстранился. Некуда было: руки туго стянуты за спиной, а вокруг – три демона Бездны.

Я вжался подбородком в крошащийся карниз и не моргал. В воздухе не сверкали алхимические вспышки, не рвались ткани мироздания, как это бывает, когда столичные маги Коллегии творят своё высокопарное искусство. Настоящая, древняя Тьма работает иначе. Она не любит дешёвых эффектов.

Гвардеец не закричал. Его тело не выгнулось в агонии.

Он просто… перестал.

Другого слова я не нахожу. Это не была смерть в её привычном, кровавом и грязном виде. Это было похоже на то, как из сложного гномьего механизма – полного пружин и балансиров – тихими щипцами вынимают маленькую, но главную шестерню. Механизм внешне остаётся целым, но суть его исчезает. Гвардеец всё ещё стоял на коленях, грудная клетка по инерции продолжала медленно вздыматься. Но искра, делавшая этот кусок мяса и костей человеком, – погасла.

Тогда я заметил кое-что другое. Пространство вокруг Призывателя неуловимо исказилось – не светом, а скорее наоборот. Тени, отбрасываемые демонами и полуразрушенным зиккуратом, словно сгустились, подобрались ближе, сжимаясь вокруг коленопреклонённой пары, как грязная вода, утекающая в узкий сток. Воздух стал плотным, маслянистым. Я моргнул, прогоняя наваждение, – и когда открыл глаза, тени вернулись на места. Показалось? Или я только что видел, как магия Бездны выпивает человеческую душу?

Призыватель убрал руку. С лёгким хрустом в суставах поднялся и отряхнул полы плаща.

Гвардеец рухнул лицом вниз. Не с размаху, не пытаясь подставить плечо. Упал плашмя, как мешок с мокрым зерном, и с глухим стуком ударился разбитым лицом о жёлтые плиты перекрёстка. Без стона. Без единого звука.

Я начал считать. Профессиональная привычка – воры считают всегда. Секунды между сменой караула. Шаги до укрытия. Время горения фитиля.

Один.

Ветер шевельнул разорванный плащ на спине лежащего.

Два.

Козлоногий демон слева лениво переступил копытом, высекая из камня облачко пыли.

Три.

Только мое дыхание и стук крови в висках.

Четыре.

Молчун неподвижно лежал рядом, словно каменное изваяние.

Пять.

Пальцы сильнее сжали рукоять кинжала. Ладонь под перчаткой стала влажной.

На счёт семь гвардеец начал подниматься. Я сузил глаза. Ждал неуклюжести. Ждал судорог и деревянной скованности мертвяков. Но то, что происходило внизу, пугало своей будничностью. Мертвец вставал плавно. Так встаёт человек, который проснулся в своей постели и которому совершенно некуда торопиться. Подтянул колени, выпрямил спину, встал в полный рост. Руки так и остались связаны за спиной – он даже не попытался дёрнуть плечами, чтобы ослабить путы. Просто не нуждался в этом.

Выпрямился и замер, глядя прямо на Призывателя.

Я скользил взглядом по его лицу, ловя скудный свет багрового неба. То же лицо. Тот же кровоподтёк на разбитой скуле, та же ссадина на подбородке, те же слипшиеся волосы. Тяжёлые набрякшие веки прикрывали уставшие глаза.

Я начал новый отсчёт.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Ветер гнал в переулок едкую золу с Пепельных Равнин, швыряя её прямо в лицо стоящему наёмнику. Живой человек зажмурился бы, отвернулся, из глаз брызнули бы слёзы.

Мертвец не моргал.

Стоял, уставившись перед собой постоянным, немигающим взглядом, лишённым малейшего проблеска мысли. Единственный крошечный дефект, почти неразличимый с расстояния, выдавал в нём куклу из гниющего мяса.

Ледяная дрожь прошла по нервам. В своём ремесле я повидал много фальшивок. Ювелиров, которые вырезали печать герцога так, что сам канцлер не отличил бы оттиска на воске. Фальшивомонетчиков, чьё серебро звенело слаще королевского. Вся моя жизнь строилась на умении отличать настоящее от копии. И сейчас я смотрел на самый совершенный, самый дьявольский фальсификат в ней. Идеальная копия человека. Носит его броню, его лицо, его засохшую кровь на скуле. Поставь его в строй, пусти в тёмный переулок, усади за стол в тускло освещённой таверне – никто ничего не поймёт. Пока не станет слишком поздно.

Хорошо, что я запомнил его герб и лицо, – мелькнула холодная мысль. И тут же сменилась другой, куда мрачнее: Плохо, что этого может оказаться недостаточно. В тумане Эре-Нергала, в панике боя, в узких коридорах зиккуратов никто не будет считать секунды между морганиями. Эта кукла пройдёт мимо любой заставы, подойдёт вплотную, улыбнётся вырванным из чужой памяти лицом и перережет горло своим выжившим товарищам.

Внизу Призыватель шагнул к своему новому творению. Голоса я не услышал – лишь неразборчивый сухой шелест, мгновенно растворившийся в ветре. Нежить-гвардеец кивнул. Один раз. Движение было чётким, выверенным, без малейшего лишнего покачивания. Затем он развернулся на каблуках потрепанных сапог и пошёл. Но не к Дворцу Слёз, куда, судя по всему, держал путь Призыватель. Мертвец мерным солдатским шагом направился в противоположную сторону – в лабиринт жилых кварталов первого кольца. Туда, куда собирались спуститься мы.

Я провожал его взглядом до тех пор, пока блеск помятой кирасы не растворился в клубящемся сером тумане. Один Теос знал, какой приказ вложил чернокнижник в эту пустую голову. Искать выживших? Вести разведку? Затаиться в темноте и стать ловушкой для тех, кто пойдёт следом?

Только когда серая мгла окончательно поглотила фальшивого гвардейца, мой спутник слегка шевельнулся.

– Свежая нежить держит форму двое суток, – голос Молчуна был тихим, ровным, почти безжизненным. Первые слова с момента обрушения соседнего здания.

Он не смотрел на меня. Выцветшие глаза из-под глубокого капюшона внимательно следили за тем, как Призыватель медленно поворачивается в сторону центральных улиц.

– Потом процесс разложения берёт своё, – продолжил безымянный. – Нервные окончания отмирают, ткани ссыхаются. Она начинает терять координацию и распадаться.

Молчун выдержал паузу, позволив словам осесть, и добил:

– У нас меньше двух суток до конца Сна Дракона, Марек.

Я переварил это, не меняя позы. Информация была паршивой, но полезной. Значит, этот ходячий кусок мяса будет в идеальной форме все то время, когда мы станем бродить по этим же улицам в поисках королевской регалии.

– Ты знал, что он умеет это делать? – спросил я с легким упреком в голосе.

– Предполагал, – так же ровно и коротко ответил Молчун.

Я медленно моргнул. Предполагал. Очередной секрет, который этот надсмотрщик Нанимателя утаил в своём бездонном рукаве, пока он не выстрелил нам прямо в лицо. Спрашивать, почему промолчал, было бессмысленно. В мире Молчуна информация стоила дороже человеческой жизни, и он выдавал её ровно в тех дозах, которые считал нужными для выживания своих инструментов. То есть нас. Я просто мысленно добавил ещё один долг, который планировал взыскать с этого ублюдка – если мы когда-нибудь выберемся из Эре-Нергала живыми.

Внизу спектакль подошёл к концу.

Призыватель, так больше и не оглянувшись, плавно двинулся вперёд. Трое исполинских демонов бесшумно последовали за ним. Их массивные, крытые жёсткой шерстью тела двигались с обманчивой звериной грацией. Они сомкнулись вокруг хозяина треугольником, и вся процессия медленно, неотвратимо растворилась в мареве тумана, унося запах серы и смерти.

Перекрёсток опустел. Выглядел он точно как десятки других в этом городе. Пыль, жёлтый камень, тени нависающих зиккуратов. Ничто не напоминало о том, что здесь только что выпотрошили душу живого человека. Только одна деталь цепляла глаз. На гладких плитах мостовой, там, где минуту назад на коленях стоял гвардеец, лежало кольцо. Прочный толстый ремень из сыромятной кожи, которым были намертво, до синяков, стянуты запястья солдата.

Одинокое, свёрнутое кольцо на камне.

Мертвец его не развязывал. Я внимательно следил за каждым движением – руки всё время оставались за спиной, он не пытался высвободиться. Ремень просто… упал сам. В тот самый момент, когда фальшивка поднялась с колен.

Я лежал на холодном карнизе и смотрел на эту полоску кожи. Простая деталь. Но в моём ремесле детали убивают чаще, чем мечи. Узлы не развязываются сами по себе. Значит, когда человек перестал быть человеком, его тело изменилось. Опала плоть? Сжались кости, позволив запястьям выскользнуть из мёртвой петли? Или сама физиология превратилась во что-то текучее, подчинённое лишь злой воле кукловода?

Ответа у меня не было. И это пугало больше всего.

* * *

Мы шли по крышам, возвращаясь к расколотому чёрному зубу Башни Бальзамировщиков. Маршрут был уже знаком: те же осыпающиеся карнизы, те же зияющие провалы узких улиц внизу, где копошился серый туман. Но если оттуда мы двигались, подгоняемые неизвестностью, то обратный путь ощущался иначе. Тяжёлым. Тягучим, как подсыхающая кровь на лезвии.

Мышцы, перенёсшие за последние часы слишком много рывков, падений и смертельного напряжения, отзывались тупой ноющей болью. В левом плече – там, где я разодрал куртку об острые края кирпичной бреши в Архиве, – пульсировало. Я дышал тяжело, с присвистом, втягивая отравленный воздух сквозь стиснутые зубы. На каждый прыжок через очередной провал мое тело решалось с неохотой.

Молчун не прыгал. Он перетекал.

Я шёл чуть позади и намеренно, с профессиональной дотошностью, наблюдал за ним. В моём ремесле умение двигаться тихо – это основа. Я потратил годы, чтобы научиться ставить стопу так, чтобы не хрустнула ни одна гнилая доска, переносить вес плавно, как вода. Но то, что делал безымянный надсмотрщик, ломало законы механики. Он не подстраивался под окружение – он его игнорировал. Когда мы пересекали покатый купол, покрытый скользким наростом, мои сапоги искали стыки плит для упора. Молчун шёл прямо. Его подошвы не скользили, руки не метались в поисках баланса, дыхание не сбивалось ни на йоту. От него не пахло потом. На тёмном плаще не оседала едкая серая пыль, словно сам Город Мёртвых брезговал к нему прикасаться.

Мы миновали остатки давно рухнувшей террасы. Ветер здесь, на высоте, выл уныло и монотонно, пытаясь забраться под одежду. Первым нарушил молчание я. Не потому, что мне вдруг захотелось скоротать путь за светской беседой, – болтуны долго не живут. Я заговорил, потому что в голове со щелчком встали на место несколько важных деталей, и новый узор требовал немедленной проверки на прочность. Я не стал ускорять шаг, чтобы поравняться с ним. Не стал менять тон. Произнёс это в спину Молчуну, перепрыгивая через очередную трещину в кладке, – ровно и буднично:

– Ты знал про Усыпальницу.

Не вопрос. Вопросительная интонация даёт собеседнику пространство для манёвра – уйти в глухую оборону или соврать. Утверждение бьёт прямо. Я просто бросил факт ему под ноги и стал смотреть, как он через него переступит.

Молчун не сбился с шага. Даже голову не повернул.

Один шаг. Сапог беззвучно коснулся пористого камня.

Второй. Ветер рванул край плаща.

Третий.

– Знал имя, – его голос донёсся до меня так же отчётливо, как если бы он стоял вплотную. Сухой, лишённый малейших намеков на человечность. – Не знал расположения.

Я принял это. Ответ идеальный в своей скупости: он не стал отрицать, просто уточнил границы своего знания. Я перелез через парапет, спрыгнул на следующую крышу, чуть согнув колени, чтобы погасить удар, выровнял дыхание. Выждал паузу. Дал тишине снова повиснуть между нами, чтобы следующий удар зашёл глубже.

– И про то, что Призыватель умирает – тоже знал.

На этот раз Молчун ответил сразу, не замедляясь и перешагивая через обломок какой-то древней статуи, преградившей путь:

– Предполагал. Магия Бездны в таких количествах несовместима с живой плотью. Это не секрет.

Я усмехнулся. Криво, зло, одними губами.

– Для кого не секрет?

Молчун не ответил. Его молчание было густым. Не растерянным, не обиженным – молчание существа, решившего, что лимит слов исчерпан.

Мы прошли ещё шагов тридцать по относительно ровному участку крыши. Впереди маячил очередной провал улицы. Я остановился. Не резко, не с вызовом. Просто перестал идти. Сапоги замерли на сером камне, рука привычно, расслабленно легла на навершие короткого меча. Молчун, чьей наблюдательности я мог только позавидовать, уловил потерю моего ритма мгновенно. Сделал ещё два своих плавных, неестественно правильных шага и тоже остановился. Замер на самом краю крыши, в паре локтей от пропасти, не оборачиваясь. Его фигура в тёмном плаще чётко вырисовывалась на фоне кровоточащей воронки небес – чернильная клякса на грязном пергаменте.

Я смотрел на его спину и заговорил.

Тихо. Без агрессии, без желания спровоцировать драку.

– Я вор, надсмотрщик, – начал я, чувствуя, как холодный ветер Эре-Нергала колышет мои волосы. – Я вскрываю замки и читаю людей. По правде сказать, это одно и то же ремесло.

Я сделал медленный вдох, вспоминая приятную тяжесть гномьих отмычек в пальцах, тот момент концентрации, когда мир сужается до размера замочной скважины.

– В обоих случаях ты просто ищешь, где механизм даёт сбой. Нащупываешь пины в цилиндре, ищешь, где давит, где спрятано лишнее. Смотришь на человека и видишь, где не совпадает то, что снаружи, с тем, что внутри. Мелкая дрожь пальцев, бегающий взгляд, слишком громкий смех – всё это фальшь. Заедающий механизм. И находить эту фальшь я умею лучше многих.

Я сделал шаг вперёд. Голос стал тверже.

– Так вот. Твой механизм не заедает. И это самая большая фальшь из всех. Ты двигаешься не как человек – я знаю, как работают мышцы, когда устают, а твои не знают усталости. Ты знаешь вещи, которые не просто не написаны в архивах – за них стирают в порошок. Ты не потеешь. Не сбиваешь дыхание.

Я вспомнил его взгляд там, на крыше, когда мы смотрели, как Судья кромсает солдат Валериана. Вспомнил его реакцию на пропажу Даррена.

– И тебе абсолютно всё равно, умрём мы или нет. Не потому, что ты жестокий обиженный жизнью ублюдок. Жестокость – это эмоция. А у тебя её нет. Нам просто нет места в твоём уравнении как переменной. Ты смотришь на нас так, как я смотрю на свои отмычки: сломалась одна – возьму другую.

Я выдержал паузу, позволяя гулу мёртвого города заполнить тишину.

– Я не знаю, кто ты, – закончил я, чеканя каждое слово. – Но ты не просто наёмный надсмотрщик Нанимателя. Ты вообще из другого теста.

Ветер швырнул мне в лицо горсть костной пыли. Я не сморгнул.

Молчун отреагировал не сразу. Сначала чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Затем медленно, с той же плавной текучей грацией, развернулся ко мне. Лицо его скрывала глубокая тень капюшона. Выцветшие, цвета старого льда глаза встретились с моими. Ни гнева на мою дерзость, ни удивления моей проницательностью, ни тени угрозы, с которой обычно реагируют раскрытые шпионы.

Оценка. Холодная, взвешенная, лишённая всякой человечности. Ювелир, который долго крутил в пальцах мутный грязный камень, вдруг поднёс его к свету, увидел внутри чистую грань и теперь решает: стоит ли тратить время на огранку или проще выбросить обратно в грязь. Молчун смотрел на меня, и в это мгновение я физически, кожей ощутил, как на невидимых весах взвешивается моё право сделать следующий вдох.

Затем его бледные губы едва заметно дрогнули.

– Ты хороший вор, Марек, – произнёс он.

Голос был всё таким же бесцветным, но в нём проскользнула неуловимая, почти иллюзорная нотка признания. Не уважения. Именно признания факта. Молчун сделал крошечную паузу, удерживая мой взгляд своим ледяным взором.

– Наниматель выбрал тебя не случайно.

Всё.

Никаких оправданий. Никаких разоблачений со снятием масок. Без угроз, без душещипательных историй. Он просто подвёл черту, развернулся на каблуках и шагнул через пропасть на следующую крышу.

Это не было ответом на мои вопросы. Но это и не было отказом отвечать. Нечто среднее – изящный, хирургически точный бросок кости, который дал мне понять две вещи. Первую: я оказался прав в своих подозрениях. Вторую: большего из него я сейчас не вытяну, даже если приставлю нож к горлу. Скорее, просто сломаю лезвие.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как расслабляются мышцы спины. Сжал и разжал кулаки, прогоняя напряжение, и шагнул следом. В моём ремесле есть негласное, вбитое кровью правило: когда тебе не отвечают на прямой вопрос, но при этом его суть не отрицают – это самое твёрдое подтверждение из возможных. Молчун не сказал «ты ошибаешься, я просто хорошо обучен в Столице». Не рассмеялся мне в лицо. Он сказал «ты хороший вор» – тем самым подтвердив, что моя кража его секрета удалась, – и сменил тему. Поведение существа, у которого есть точный ответ, но нет ни прямого приказа, ни желания его озвучивать.

Я сохранил этот факт в памяти. В этой проклятой экспедиции их становилось слишком много. Валериан. Призыватель. Oкo Хар-Нурота. А теперь ещё и тварь – потому что назвать его человеком у меня больше не поворачивался язык, – которая идёт в пяти шагах впереди меня и притворяется союзником.

Последний отрезок пути мы проделали в вязком молчании.

Впереди, сквозь разрывы тумана, уже показался знакомый расколотый силуэт Башни Бальзамировщиков. Она возвышалась над морем террас, как гнилой клык, пронзающий багровое небо. До неё оставалось не больше десяти минут ходу.

Молчун, не оглядываясь и не задавая вопросов, мгновенно подстроился под новый ритм. Мы неслись по крышам, как две тени, преследующие уходящее время. Уже на самом подходе к башне, когда я высматривал оставленную нами гномью верёвку, в голове всплыла простая, приземлённая мысль.

Мы, воры, знали, что замки бывают двух видов. Первые закрывают снаружи. Массивные навесные колодки, хитрые задвижки, врезные механизмы. Их ставят, чтобы не пустить чужаков внутрь. Защитить золото, секреты, жизни. А есть замки второго типа. Те, что закрывают изнутри. Засовы на дверях камер для буйных, щеколды на клетках с бойцовыми псами, задвижки на подвалах, где держат заражённых чумой. Их ставят не для того, чтобы кто-то не вошёл. Для того, чтобы то, что внутри, никогда не смогло выйти наружу.

Всю свою жизнь я вскрывал замки первого типа. Ломал барьеры, чтобы проникнуть туда, где мне не рады. Я смотрел на тёмную спину Молчуна, плавно перемахивающего через очередную преграду. Он был похож на замок второго типа. Идеальный, безупречный, неразрушимый механизм, чья главная задача – удерживать что-то взаперти. И я, видит Теос, пока совершенно не понимал, какое именно чудовище заперто внутри этой оболочки. И что будет с нами со всеми, когда – или если – этот замок наконец сорвёт.