Текст книги "Вор Мертвого города. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Глухарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Я выслушал его, не перебивая. Смотрел прямо в ввалившиеся, лихорадочно блестящие глаза. Видел, чего ему стоит эта тирада: холодная испарина на лбу, дыхание, сбивающееся на свистящий хрип. Гордость – отличная броня, но кровотечение она не останавливает и порванные ткани не сшивает. Если я возьму его во Внутреннее Кольцо, он сдохнет. Сдохнет сам и потянет кого-то из нас за собой – в тот момент, когда не сможет вовремя перепрыгнуть яму или увернуться от когтей.

Но сказать это прямо значило сломать его окончательно. Убить ту самую гордость, которая сейчас держала его на ногах. А оставить здесь человека, который считает себя брошенным куском мяса, – верный способ найти труп по возвращении. Ему нужен был смысл. Жесткий, практичный смысл, за который можно зацепиться.

Я скосил взгляд на угол зала, где лежала наша поклажа.

– Башня без охраны, – произнес я ровно.

Даррен осекся. Моргнул.

– Припасы без охраны, – продолжил я, возвращая взгляд на его лицо. – Мы берем только то, что поместится в поясные сумки. Веревки, инструмент, спальники, остатки воды – всё остается здесь. Бран ушел выводить солдат Валериана. Нас не будет до вечера. Может, до утра.

Я сделал полшага вперед.

– Если за это время снизу по стене заберется случайный гуль на запах крови, или залезет какой-нибудь падальщик и выжрет нашу последнюю флягу… возвращаться будет незачем. Просто сдохнем от жажды на обратном пути. Кто-то должен остаться и держать периметр. Этот кто-то – ты.

Даррен смотрел на меня. Долго. Вся его солдатская спесь медленно таяла, обнажая горькое, тяжелое понимание. Не идиот – прекрасно слышал, что скрывается за этими гладкими, выверенными фразами. Знал, что падальщикам вода не нужна, а если сюда заберется что-то серьезное, с пробитой грудиной он это не остановит. Понимал, что это не аргумент. Это был мой вежливый, профессиональный способ сказать: «Ты не дойдешь. И ты это знаешь».

Его кадык дернулся.

– Сторожить припасы, – глухо повторил он. Сарказм и бессилие – в равных долях.

– Сторожить припасы, – не отводя взгляда, подтвердил я.

Даррен опустил голову. Пальцы здоровой руки сжались на эфесе меча.

– Это оскорбительно, Марек.

– Это работа, – отрезал я. – И ты ее выполнишь.

Повисла короткая пауза. За окном ветер шуршал сухой пылью на карнизах. Харгрим и Лира, застывшие у выхода, тактично делали вид, что проверяют крепления на сумках.

Даррен медленно, словно нехотя, разжал пальцы на эфесе. Отступил к стене. Ноги его подогнулись – он начал оседать на пол, цепляясь здоровой рукой за неровности кладки. Не потому, что согласился с моими доводами. Просто стоять было уже невыносимо, а притворяться сильным больше не имело смысла.

Он сел, вытянув ноги, прислонившись затылком к холодному граниту. Губы чуть шевельнулись – короткая, смазанная фраза, адресованная скорее самому себе, чем мне.

Переспрашивать я не стал. В некоторых ситуациях глухота – лучшая форма милосердия.

– Выдвигаемся, – бросил я через плечо, разворачиваясь к оконному пролому.

Мы выходили по одному. Первым, как всегда, перетек через подоконник Молчун, мгновенно растворившись в сером мареве снаружи. За ним, пыхтя и ругая слишком тонкую веревку, спустился Харгрим. Потом Лира – движения чуть уверенней, чем вчера. Крэг перелез через край, обмотав трос вокруг могучего предплечья, и его лысая голова скрылась из виду.

Я уходил последним. Усевшись на выщербленный каменный подоконник, я перекинул ноги наружу, обхватил веревку перчатками и, прежде чем соскользнуть, на секунду задержался. Обернулся.

В бальзамировочном зале царил густой утренний полумрак, чуть разбавленный зеленью оставленного гномьего фонаря. Даррен сидел у дальней стены – там, где я его оставил. Длинный меч лежал поперек колен, он держал ножны обеими руками. На меня не смотрел. Голова была повернута к узкому окну-бойнице в противоположной стене – туда, где за щелью в черном камне угадывалась далекая, исполинская усеченная башня Дворца Слез.

Льющийся из бойницы свет выхватил его профиль. Заострившиеся черты, белая полоса шрама, потухший взгляд. А за окном воронка багрово-черных туч над Дворцом крутилась медленно, тяжело – заметно плотнее, чем час назад. Набухшая. Как нарыв, который вот-вот прорвется. Даррен смотрел на нее с видом часового, поставленного охранять ворота, в которые уже ломится смерть.

Я стиснул зубы, разжал колени и скользнул во мрак.

Ветер свистел в ушах, трение привычно грело ладони сквозь толстую кожу. Пятнадцать футов. Десять. Пять.

Сапоги коснулись брусчатки с негромким сухим звуком. Я мгновенно ушел в присед, отпуская веревку, рука легла на рукоять меча. Выждал пару ударов сердца, вслушиваясь. Отряд уже ждал в тени башни. Никто не издавал ни звука.

Я медленно выпрямился.

Серый туман, густой и маслянистый, стелился по земле до колен. Он вился вокруг сапог, словно живой, и холод здесь, внизу, был иным – не тот пронизывающий ветер с крыш, а что-то более глубокое, въедливое. Пах древней пылью, сухой крошащейся костью и горьковатым пеплом. Оседал на языке кислым привкусом тлена. Я поднял воротник куртки, защищая горло, и повернулся лицом на восток. Туда, где сквозь лабиринт монолитных стен первого кольца проступали еще более высокие, давящие своей массивностью строения. Внутреннее Кольцо. Место, где Великий Архитектор спрятал от безумного повелителя тайну, способную даровать вечность. Или отнять душу.

В Кожевенном ряду, среди старых воров, пропивающих добычу в дешевых трактирах, ходила одна простая и мудрая поговорка. Правило, написанное кровью тех, кто оказался недостаточно расторопен.

Не бери то, за чем придется возвращаться дважды.

Если тайник вскрыт – бери ровно столько, сколько унесешь за один раз. Жадность рождает суету. Суета рождает шум. А возвращение на место преступления – это петля на шею, потому что там тебя уже ждут. Я придерживался этого правила всю жизнь. Оно берегло мне шею, когда подельники отправлялись болтаться на виселицах перед ратушей.

Я посмотрел на туман, скрывающий древние улицы. Поднял глаза к затянутому багровыми тучами небу.

Сегодня мне придется его нарушить. Мы идем в самую защищенную гробницу этого проклятого города, чтобы взять оттуда вещь, которая проклянет любого прикоснувшегося. И если нам чудом удастся выжить, если мы не сдохнем от ловушек Эль-Карнаха, не попадемся Призывателю с его козлоногими тварями, не сгорим в алхимическом огне и не станем кормом для Судей – нам придется возвращаться. С этим проклятием в руках. Обратно в башню. Сквозь весь этот мертвый ад.

Я тихо усмехнулся одними губами.

– Держитесь в тенях, – негромко бросил через плечо. – И пусть Теос хранит ваши души. Потому что ваши задницы отныне зависят только от меня.

Глава 11

Мы шли по дну глубокого ущелья, которое архитекторы Жемчужных Королей по какой-то злой иронии называли улицей. Крыши остались позади. На подступах к Внутреннему Кольцу логика древних зодчих окончательно поехала рассудком: верхние террасы расходились слишком широко, разрывы между ними зияли на сорок-пятьдесят футов, а стены вставали гладкими монолитами, не оставляя ни выступа, ни зацепки для крюка. Нас просто выдавило вниз, в самые потроха Эре-Нергала.

Густой, маслянистый, цвета свернувшегося молока, туман доходил до колен, прятал неровности мостовой и все, что могло в них скрываться. Узкая полоска багрово-черного неба над головой казалась далекой нитью, до которой не дотянуться. Отряд двигался наугад, доверившись моей подозрительности и нечеловеческому чутью Молчуна. Мы были в пути уже не первый час. От постоянного напряжения тело устает быстрее, чем от ходьбы. Тишина между нами загустела, как застывший жир. Никто не разменивал дыхание на слова – в этом лабиринте каждое слово стоило жизни.

Я шел вторым, держась шагов в десять от безымянного наемника, скользившего впереди, точно оторвавшаяся от хозяина тень. За мной, стараясь ступать след в след, чтобы не споткнуться о скрытый туманом мусор, шла Лира. Дальше, тяжело лязгая помятыми пластинами, тащился Крэг, а позади всех – Харгрим.

Взгляд привычно скользил по стенам, дверным провалам, изгибам карнизов. Голова работала холодно: проход сужается, слева куча битого кирпича – можно укрыться, справа глубокая ниша – там может ждать засада, держимся левее.

Сзади донесся тихий стук металла. Цок. Цок. Цок.

Не оборачиваясь, я замедлил шаг. Звук шел от сапог Харгрима – стальная подкова на каблуке разболталась от бесконечных перебежек и теперь предательски лязгала при каждом шаге. В Столице на такое обернулся бы первый встречный стражник. Здесь это могло созвать целую дюжину голодных тварей. Гном понял сам. Цоканье стихло. Я скосил глаза через плечо – Харгрим стоял, привалившись к влажной стене, тяжело дышал. Поднял ногу, упер сапог в выступ камня, выудил из-за пазухи свинцовую пластинку для своих капсюлей и рукоять кинжала. Вмял свинец в щель между подковой и каблуком, два беззвучных точных удара навершием – и металл встал намертво. Опустил ногу, проверил вес. Тишина. Гном сплюнул в туман, утер лоб рукавом и кивнул.

Я отвернулся, поправляя перевязь на груди. Кожаный ремень, пропитавшийся потом, успел протереть старую ссадину под ребрами до крови – каждое движение теперь отдавалось тупой жгучей болью. Я сунул палец под ремень, ослабил его на дюйм, дал воздуху коснуться раны, перенес вес на левую ногу и пошел дальше. Никаких вздохов, никаких остановок. Мы просто куски мяса, которым нужно добраться до пункта назначения, пока не сгнили окончательн и остались в этом городе навеки.

Стены вокруг становились выше, проход – теснее. Свет от небесной воронки сюда почти не пробивался.

Рука сама легла на рукоять короткого меча – без рывка, без спешки. Глаза сузились, цепляясь за полумрак.

Я остановился у гладкой базальтовой стены и посмотрел вверх. На высоте трех человеческих ростов, куда не допрыгнул бы и самый прыткий упырь, черный камень был изуродован четырьмя глубокими параллельными бороздами. Края царапин светлели, не успев потемнеть от времени. Из нижнего конца борозд в туман еще сыпалась тонкая струйка каменной пыли.

Кто-то прошел здесь считанные минуты назад. И этот «кто-то» крошил базальт когтями, отталкиваясь от отвесной стены на высоте в пятнадцать футов.

Впереди, в десяти шагах, движение Молчуна оборвалось. Рука в черной перчатке плавно поднялась к плечу, пальцы растопырились и резко сжались в кулак.

Сигнал. Стоп. Опасность.

Я вытянул руку назад, наугад ткнувшись в грудную пластину Крэга, остановил всю цепочку. Лира за спиной судорожно вдохнула, но промолчала.

Я смотрел на Молчуна. Он стоял вполоборота, и в тусклом свете наши взгляды встретились. В его водянистых глазах не было ни паники, ни удивления – только холодная констатация факта. Мы оба поняли одновременно, без слов. Это не была случайная встреча с заблудшим падальщиком. Узкий проход был идеальной горловиной для забоя скота. То есть нас.

Молчун едва заметно повел подбородком влево и вверх, на скрытые мраком карнизы. Я кивнул: вижу, понял. Левая рука скользнула в голенище за метательным ножом, правая до судороги сжала рукоять меча.

И в этот момент со всех сторон раздалось частое постукивание, словно кто-то быстро перебирал по камню костяными пальцами.

Туман впереди, где улица слегка изгибалась, зашевелился. Серая пелена расступилась, и из нее показались твари. Они не шли вразвалку, как слепые гули, и не бросались сломя голову, как обезумевшие от голода упыри. Эти твари двигались с пугающей грацией хищников, обложивших добычу со всех сторон. Их было трое. Худые вытянутые тела, обтянутые серой полупрозрачной кожей, под которой проступали узлы мышц и черные вены. Они шли на четырех лапах, припав к земле, позвоночники изгибались, как у змей. Передние конечности заканчивались длинными загнутыми когтями – именно они издавали этот мерзкий постукивающий звук. Вместо морд – вытянутые безглазые черепа, состоящие почти целиком из челюстей с рядами загнутых внутрь клыков.

Гончие. Тварь, выведенная специально для охоты – я слышал о таких только в пьяных байках старых гробокопателей.

Они не нападали. Растеклись по ширине переулка, перекрыв путь вперед, припали к камням и подергивали безглазыми мордами, втягивая наш запах.

Сзади раздался утробный рык Крэга и щелчок взводимого арбалета, который я заблаговременно передал Харгриму.

– С тыла! – выдохнул гном, стараясь не повышать голос. – Еще двое! Спрыгнули с карнизов!

Нас взяли в клещи. Пять гончих. Две позади, три впереди. Узкий коридор, где невозможно размахнуться двуручной секирой без риска зацепить своих, и куда нельзя отступить. Классическая ловушка.

Дыхание стало коротким и поверхностным. Сердце колотилось о ребра, но голова оставалась ледяной. Пять тварей. Молчун возьмет одну, может две. Крэг прикроет тыл. У меня – три ножа и меч. Если ударить первыми, пробить брешь…

Мысль обрубило.

Трое гончих впереди разом, точно по неслышной команде, расступились. Прижались к стенам, тела изогнулись в позах полного подчинения. Они не готовились к прыжку – они освобождали дорогу.

Из серой мглы донесся новый звук.

Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.

Тяжелый, выверенный, безупречно правильный ритм армейских сапог по камню. Так маршируют на парадах в Столице. Так чеканят шаг перед командиром.

Из тумана выступила фигура. Она шла на двух ногах – точнее, безупречно имитировала человеческую походку. Мужчина в искореженной кирасе, покрытой вмятинами и темными пятнами. На левом плече, держась на одном уцелевшем ремне, тускло блестел наплечник.

Чеканка на черненой стали – оскаленная морда вепря с клыками из чистого серебра.

Пальцы на рукояти меча сжались сами, до боли в суставах. В желудке свернулся ледяной ком. Я узнал эту броню. Узнал разорванный поддоспешник. Узнал лицо – серое, с запекшейся кровью на разбитой скуле, с надорванной губой. Глаза смотрели прямо перед собой, но в них не было ни зрачков, ни белка – только мутная белесая пленка.

Гвардеец Валериана. Тот самый солдат, чью душу на моих глазах выпил Призыватель. Кукла, слепленная из свежего трупа.

Он не рычал, не скалился. Длинный кавалерийский клинок в опущенной руке держал идеальным, правильным хватом. Он просто шел к нам, окруженный стаей гончих, повинующейся каждому его безмолвному приказу. Игрушка, в которую старый чернокнижник вложил частицу своей воли. И эта воля сейчас смотрела на меня в упор.

Мертвец остановился в пяти шагах от Молчуна. Плавно поднял меч, выставив его перед собой в классической защитной стойке.

Гончие у стен напряглись, пасти приоткрылись, выпуская струйки шипящей слюны.

Я вытащил меч. Сталь тихо звякнула, отразившись от базальтовых стен.

Думать было уже некогда. Мир сжался до размеров узкого коридора, набитого лязгом когтей и смрадом гниющей плоти. Гончие набросились одновременно, без воя, с холодной слаженностью опытных загонщиков. Серые тела, обтянутые полупрозрачной кожей, скользнули сквозь туман, как пущенные из арбалета болты.

– Крэг, держи горло! Харгрим, жги середину! – выкрикнул я, уходя в перекат под брюхо прыгнувшей твари.

Над головой клацнули челюсти, усыпанные сотнями игольчатых зубов. Капли едкой слюны брызнули на плечо куртки и зашипели на коже. Вставать я не стал – прямо из переката, на инерции собственного тела, выбросил руку вверх. Меч с влажным чавканьем вошел твари под нижнюю челюсть и вышел где-то у затылка. Гончая дернулась, позвоночник выгнулся дугой. Я провернул лезвие, выдернул его и откатился, давая бьющейся в судорогах туше упасть на мокрый камень. Черная, густая, как смола, кровь плеснула на сапоги.

– Мой угол! – рявкнул справа Крэг.

Секиру он не достал – в такой тесноте широкое лезвие только цеплялось бы за стены. Гигант просто шагнул вперед, закрыв собой треть переулка, и превратился в стену мяса и железа. Одна из тварей попыталась проскользнуть по стене и прыгнула ему на грудь – и совершила ошибку, которая стоила ей жизни. Крэг даже не качнулся. Рука метнулась вперед быстрее, чем позволяли его габариты, и пальцы толщиной с сардельку сомкнулись на тонкой шее твари прямо в полете. Гончая взвизгнула, когти заскребли по помятой кирасе, высекая искры.

Сворачивать ей шею Крэг не стал. Развернулся, крякнул от натуги и швырнул скулящую тварь в набегающую пару ее сородичей, как нерадивого щенка. Удар вышел чудовищным: ком костей и мышц врезался в своих с хрустом, перекрывшим все остальные звуки. Тройной клубок серых тел покатился по брусчатке, ломая лапы и сбивая темп всей передней линии стаи.

– Чтоб вас всех перекосило! – донесся сзади недовольный скрип Харгрима. – Тратить гномью смесь на дворовых шавок… Я вам что, благотворительная лавка⁈

Я не видел, что он делает, только услышал звон откупоренного стекла. Гном не стал швырять заряд в гущу тварей – слишком прагматичен для красивых, но бестолковых жестов. Глаза-бусинки мгновенно оценили обстановку: посреди переулка, во впадине между плитами, скопилась лужа древней застывшей слизи, смешанной с каким-то жиром.

Туда и полетел стеклянный флакон.

Хлопок. Слепящая вспышка.

Узкий коридор перегородила стена ревущего бело-желтого пламени. Огонь сожрал вековую слизь за долю секунды, взмыв в полный рост человека. Стая раскололась пополам – две гончие, не успевшие затормозить, влетели прямо в пламя. Их визг ударил по ушам. Воздух наполнился тошнотворным сладковатым запахом паленой шерсти и горелого гнилого мяса.

– Лира, к стене! Молчун, фальшивка справа! – бросил я, перехватывая меч и поднимаясь на ноги.

Лире мои команды не требовались. Она вжалась в нишу между блоками стены, словно пытаясь раствориться в камне. Глаза расширились от ужаса, следя за месивом теней, огня и крови. В дрожащих руках она держала кинжал, в эту минуту бесполезный, как столовый нож. Страх перед боем и страх перед древней магией этого места связали ее крепче веревок. Я не винил ее. Здесь каждый выживает как умеет.

А вот Молчун превратил убийство в холодную, лишенную всякого пыла науку. Гончих он словно не замечал – будто это не хищники, а неудобная мебель. Двигался сквозь хаос с точностью, от которой пробирал холод. Одна из горящих тварей, ослепленная болью, метнулась прямо на него. Молчун не стал уклоняться – лишь сместил вес, пропустив тушу в дюйме от бедра, и коротким движением кисти снизу вверх вогнал стилет твари в ушное отверстие. Гончая стала мертвой раньше, чем коснулась земли. Он даже не взглянул на нее – переступил через бьющийся в посмертных судорогах труп и неотрывно двигался к настоящей цели.

К фальшивому гвардейцу.

Но мертвец, ведомый волей Призывателя, не был тупым куском мяса. Он умел рассчитывать. Сохранив навыки, вколоченные в него сержантами Валериана при жизни, он мгновенно оценил угрозу и не стал встречать Молчуна в лоб – скользнул в сторону, в тень за стеной огня, и сменил направление.

Он заходил мне во фланг.

Я добивал очередную гончую, тыкавшуюся ослепшей мордой в сапог. Лезвие с хрустом пробило ей череп – и застряло. Я рванул меч на себя, но сталь не шла, зажатая костью.

И тогда из дымной пелены вынырнул гвардеец.

Никакого крика, никакого замаха. Длинный кавалерийский клинок был направлен точно мне под мышку, где куртка не имела защиты, – выверенный армейский выпад, смертельный по своей сути. Я попытался уйти в сторону, бросив застрявший меч, но видел: не успеваю. Сталь уже шла.

И тут позади меня вспыхнул свет.

Не боевое заклинание, не огненный шар. Лира, прижатая к стене, ослепленная паникой, просто выбросила руку вперед, зажмурившись. Пальцы скрутило судорогой отчаяния. Вспышка была размером со свечу – крошечный сгусток магии. Но в кромешной тьме Эре-Нергала, среди тварей, чьи органы чувств веками настраивались на шепот теней и запах крови, этот огонек был ярче самого Солнца.

Магия, державшая тело гвардейца, на долю секунды дала сбой. Фальшивка споткнулась. Идеальный выпад смазался – лезвие скользнуло по моей плечевой пластине, оставив неглубокую борозду, и ушло в пустоту.

Рука метнулась к наручу. Щелчок пружины – нож скользнул в ладонь. Я сократил дистанцию до минимума, заходя в ближний бой, где длинный меч становится бесполезной палкой.

Мы сошлись лицом к лицу.

Запах ударил сразу. Непередаваемый аромат застоявшейся крови и сладковатой гнили. Маска, которую натянул на него Призыватель, дала трещины. Мышцы лица обвисли, лишенные тонуса живого тела. Губы приоткрылись, обнажив пересохшие зубы, а в белесых мутных глазах плавала пустота, в которую лучше не заглядывать – как в разрытую могилу. Но тело двигалось. Лишенный пространства для удара, гвардеец перешел на ближнюю дистанцию мгновенно, выбросил левую руку в латной перчатке, целясь мне в горло, а правой подтягивал эфес для удара рукоятью.

Я отбил его руку предплечьем. Кость отозвалась болью. Тварь была сильна – магия не знала усталости. Мертвец попытался сделать правильную подсечку, словно мы стояли на учебном плацу.

– Слишком умен для трупа, – выдохнул я сквозь зубы.

Я принял эти правила. Это не тупой упырь, а нежить, работающая на чужой мышечной памяти. Но ее можно обмануть так же, как живого.

Я сделал ложный выпад вперед, открыв грудь. Гвардеец клюнул мгновенно, заводя клинок для короткого удара снизу. В ту же секунду я ушел влево, пропустив сталь в дюйме от живота, и левой рукой вцепился в край его наплечника, рванув мертвеца на себя, нарушив равновесие.

Гвардеец качнулся вперед. Линия шеи под шлемом на мгновение открылась.

Нож в правой руке ударил снизу вверх. Без замаха. Коротко и грязно.

Лезвие из гномьей стали прошло под край шлема, прорвало кожу и с хлюпающим хрустом вошло в шейные позвонки, перерубая то, что связывало голову с телом.

Мертвец не закричал. Просто замер. Магия, держащая этот кусок гнили, треснула, как перерезанная струна. Его тело обрушилось на меня всем весом. Руки с мечом обвисли. Белесые глаза уставились в серое небо, а из приоткрытого рта вырвался тихий шипящий выдох – будто из бурдюка выпустили застоявшийся воздух.

Я отшвырнул его от себя. Тело с лязгом упало на брусчатку, поднимая пыль. Теперь это был просто труп – обычный, начавший разлагаться.

Я выдернул нож, обтер лезвие о край его плаща и выпрямился, тяжело дыша.

Бой закончился, но Эре-Нергал не прощает расслабившихся гостей. К тому же если гости незванные. Я уже открыл рот, чтобы скомандовать отход – нужно было убираться из этого пропахшего кровью переулка, пока запах не стянул сюда местных падальщиков, – когда Крэг вдруг повёл себя странно даже по собственным меркам.

Секиру, лежавшую у его ног в черной слизи, он так и не поднял. Огромная ладонь, которая минуту назад ломала шеи гончим, медленно легла плашмя на каменную стену. Мутные, обычно ничего не выражающие глаза сузились. Бугай склонил лысую голову, прижавшись ухом к холодному камню.

– Крэг не слышит, – прогудел он непривычно тихо. В голосе не было обычной отстраненности – в нём звучала тяжелая тревога.

Я замер с кинжалом в руке.

– Чего не слышишь, здоровяк? – спросил я, оборачиваясь.

– Жужжание, – Крэг убрал руку от стены. – Мертвяки всегда жужжат. Воют, скребут, топают. Как мухи в банке. Крэг привык. А теперь мухи замолчали. Банка пустая.

Я прислушался.

Он был прав. До этой минуты звуковой фон Эре-Нергала был постоянным, хоть и хаотичным: далекий вой упырей, гулей и прочей нежити. Этот шум не прекращался, как дыхание самого города.

Теперь его не было.

Не полная тишина – ветер еще гулял по крышам, – но завывания нежити пропали. Будто кто-то невидимый поднял руку, и сотни тысяч гниющих глоток замолкли по одному приказу. Натянутая, звенящая пауза – такая бывает в притоне за миг до того, как шулер выхватывает нож из рукава.

А потом я услышал низкий рокочущий вздох, идущий из центра города, от Дворца Слез. Глубокий, дрожащий, словно гигантские легкие под толщей камня начали втягивать воздух. Дрожь прошла по мостовой, отдавшись в подошвах.

Неужели Тот-Кто-Во-Тьме закончил пить агонию дракона? Просыпается. И этот общий вздох – первый признак его мертвой армии, возвращающейся под контроль единой воли.

Сон Дракона кончался быстрее, чем мы рассчитывали.

– Плохо дело, – бросил я сухо, убирая кинжал. – Если не закончим свои дела в ближайшие часы, нас разорвут всем городом. Времени больше нет.

– Клянусь бородой Первого Кузнеца, – сердито проворчал Харгрим, отряхивая копоть со штанов и пинком отшвырнув обгоревшую тушу гончей. – Если их главный демон проснется и начнет дышать в затылок, я лично забью ему в глотку бочонок селитры, пусть давится.

Я взглянул на Лиру. Она стояла, прижавшись спиной к стене, не слушая ни Крэга, ни гнома. Глаза неотрывно смотрели на собственные дрожащие пальцы. Она медленно сжимала и разжимала кулак, словно пытаясь понять, как этот кусок плоти выдал вспышку чистого Света, спасшую мне жизнь. Ни гордости, ни облегчения – только потерянность во взгляде.

– Хорошая работа, пташка, – бросил я, проходя мимо. – Запомни, как ты это сделала. Может пригодиться еще раз.

Она вздрогнула, неуверенно кивнула и спрятала руки в рукава мантии.

Молчун, как обычно, молчал. Он стоял над трупом гвардейца, разглядывая разрубленную шею, потом обмякшие руки мертвеца. Едва заметно кивнул – не мне, не в благодарность за спасенную жизнь, а просто себе. Так плотник кивает, оценив качество древесины. Словно бы он изучал предел возможностей Призывателя.

– Уходим, – скомандовал я резче обычного. – Быстро. Без остановок.

Мы пошли – не крадучись, не прощупывая каждый шаг, а почти бегом. Напряжение боя еще держало тело, притупляя боль в усталых мышцах, а низкий гул со стороны Дворца Слез подгонял нас в спину лучше всякого кнута.

Лабиринт начал меняться. Подавляющий черный камень первого кольца стал уступать место другому. Улицы здесь не тянулись прямыми линиями, к которым мы уже успели привыкнуть, – они извивались, закручивались по какой-то древней, непостижимой логике.

Скоро стены расступились, и мы вышли на небольшой двор, спрятанный между трех глухих зиккуратов.

Я замедлил шаг, инстинктивно присев.

Здесь все было иным. Мостовая состояла не из желтых квадратных плит, а из огромных неровных блоков серого камня – выветренного, шершавого, в глубоких трещинах. От него веяло такой древностью, что черные барельефы Жемчужных Королей казались на его фоне новоделом. Орнаменты под ногами были не клинописью, не изображениями крылатых химер и не профилями надменных правителей. Грубые, примитивные знаки, вырубленные глубоко и небрежно: спирали, концентрические круги, изломанные линии, похожие на удары молний или корни деревьев. Они покрывали весь двор, сплетаясь в узор, от которого начинала плыть голова, если смотреть слишком долго.

Это место существовало раньше, чем Эль-Карнах заложил первый камень своей гробницы. Фундамент, на котором выросла империя, а после нее – проклятие, её уничтожившее.

В центре двора, на перекрестье грубых спиралей, находился колодец. Без надстройки, без ворота, без бадьи – просто круглая дыра в сером камне, шага в три поперек. Края стерлись от времени или прикосновений. Внутри, вбитые прямо в стенку, уходили вниз толстые ржавые скобы.

А из колодца исходил свет. Глубокий, ровный, холодный, сапфировый. Он не отбрасывал теней, не плясал на стенах – просто сочился из глубины, как вода из родника, мягко подсвечивая края отверстия.

– Это… похоже на Усыпальницу, – неуверенно прошептала Лира.

Она шагнула вперед, зачарованная сиянием. Страх перед мертвецами на миг отступил перед академическим любопытством.

Я выставил руку, останавливая ее.

– Не спеши, пташка. Знаешь, что это за свет? – спросил я, не отрывая взгляда от колодца.

Лира всмотрелась в синеву, ноздри чуть дрогнули.

– Я не чувствую магии, – растерянно сказала она. – Совсем. Любая магия оставляет след – привкус металла на языке, дрожь. А этот свет… пустой. Он просто есть, но его природа не подходит под понятия Коллегии.

– Великий Архитектор не доверял магии, – сухо вставил Харгрим, разглядывая колодец с нескрываемым профессиональным уважением. – Чтобы не привлечь внимание Того-Кто-Во-Тьме.

Логично. Чтобы спрятать что-то от бога, видящего через магию, нужно использовать то, что лежит за пределами его понимания.

Но это не делало наш спуск безопасным. Слепое пятно – не отсутствие замков. Это значит лишь, что замки будут другими. И если верить в извращенный гений Эль-Карнаха, они будут смертоноснее любой нежити наверху.

– Отлично, – я перекинул арбалет за спину, проверил, легко ли выходит кинжал. – Магия там не поможет. Обойдемся сталью, порохом и смекалкой.

Я подошел к краю, заглянул внутрь.

Синий свет густел по мере спуска, но дна не было видно. Скобы уходили во мрак, растворяясь в сапфировом сиянии. Снизу веяло прохладой – чистой, без запаха тления, пропитавшего весь Эре-Нергал. Воздух здесь был древним, но не мертвым.

Я обернулся. Отряд стоял полукругом. Крэг, опираясь на секиру в черной слизи. Харгрим, угрюмо поправляющий подсумки. Лира, бледная, с дрожащими руками, но упрямым блеском в глазах. И Молчун – безмолвная тень, ждущая, когда мы наконец сдвинемся.

Измотанные. В чужой крови и собственном поту. Опаленные огнем. Но живые. Пока.

Сзади, со стороны Дворца Слез, снова донесся низкий вздох – громче, ближе. Дрожь усилилась. Город пробуждался.

– Идем, – бросил я коротко.

Я взялся за первую скобу, изъеденную ржавчиной, перекинул ногу через край.

Спуск начался.