Текст книги "Вор Мертвого города. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Глухарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Усталость всё-таки взяла своё, навалившись тяжёлой удушливой плитой. Мысли начали путаться, терять чёткие очертания, превращаться в тягучие предсонные образы.

Последней вспыхнула одна ясная, парадоксальная мысль. Эль-Карнах, гениальный зодчий, построил свою гробницу как слепое пятно. Вплёл в камень руны, скрывающие её от Ока Хар-Нурота. Защитил покой от Того-Кто-Во-Тьме. Воздвиг преграду против бога.

Против бога.

В этой мысли не было ни облегчения, ни тревоги. Только острый, сугубо профессиональный интерес. Эль-Карнах ставил замок от демонической сущности. Но ставил ли он замок от обычных воров? Учитывал ли в своих высоких литургических чертежах кусок изогнутой гномьей стали, тихие сапоги и человеческую алчность? Великие создатели всегда презирают мелочи. Они смотрят в небеса, забывая о тех, кто ковыряется в грязи у их ног. И именно там, в слепоте их гордыни, всегда кроется та единственная, фатальная уязвимость.

Я провалился в сон с лёгкой усмешкой на губах, предвкушая, как буду вскрывать этот тысячелетний механизм. Завтра мы узнаем, насколько хорош был этот ваш Верховный Архитектор.

Глава 9

Я лежал на плоской плите бальзамировочного стола, изрезанного кровостоками, закинув руки за голову, и смотрел в темноту свода. Я проснулся, и сна больше не было. Тело налилось свинцовой усталостью от ступней до загривка, но голова не унималась – продолжала перемалывать прошедший день по кругу, как жернов, о котором все забыли. Я думал о Даррене. И злился именно на это. В Кожевенном ряду нас учили простой истине: мертвецы не делят риски. Если твой подельник сорвался с карниза или поймал болт грудью – ты забираешь его долю и уходишь, не оглядываясь. Скорбь – это роскошь тех, кому не нужно думать о завтрашнем хлебе. У нас место скорби занимала сухая арифметика. Даррен был полезным инструментом. Отмычкой, которая сломалась в замочной скважине в самый неподходящий момент.

Я так и пытался себе объяснить. Но под слоем профессионального цинизма возилась глухая, тупая злость – на себя. За то, что отсутствие этого конкретного человека со шрамом на брови оставляло внутри что-то похожее на кровоточащую рану. Я позволил кому-то значить больше, чем просто кусок мяса, прикрывающий спину. В Эре-Нергале такое обходится слишком дорого. Я стиснул зубы и заставил себя переключиться на звуки вокруг.

В башне стояла та особая тишина, которая бывает только в местах, где давно перестали рождаться. Пропитанная тысячелетней пылью, чуть живая – лишь редкие шорохи спутников не давали ей стать совсем уж кладбищенской.

У дальнего окна-бойницы, слившись с темнотой, все так же стоял Молчун. Неподвижный уже часа два. Ни скрипа подошв, ни шелеста одежды – просто фигура, чьи водянистые глаза равнодушно ощупывали туман снаружи. Сон для него был такой же ненужной роскошью, как и сострадание.

Крэг спал. Гигант сидел у основания колонны, обхватив ладонями древко секиры. Теперь я заметил, что спал он с открытыми глазами – мутные белки уставились в никуда. Его грудь мерно вздымалась, а пальцы время от времени рефлекторно впивались в оплётку рукояти. Жуткое зрелище, отдающее могильным холодком. Будить его, чтобы попросить закрыть глаза, я не собирался – себе дороже.

Справа, в углу, где теплился тусклый гномий мох, звучало тихое бормотание. Харгрим и Лира тоже не спали. Я не прислушивался намеренно, но в гулкой тишине древней башни их голоса сами долетали до меня. Разговор начался давно, успел свернуть от качества эльфийских стрел к столичной погоде и в конце концов осел на той теме, которая неизменно всплывает на любом наёмничьем привале. На деньгах. Точнее, на том, что делать с той неприличной кучей золота, которую Наниматель обещал за Венец.

– … это вы, люди, всё спускаете на шлюх и шёлк, – донёсся скрипучий шёпот Харгрима. Тихо звякнул металл – гном, судя по всему, снова перебирал запалы. – Или строите дворцы из мягкого камня, которые рассыпаются через сто лет. А я вернусь в Подкаменье. В северный кряж – там жила хорошая. Куплю мастерскую. Настоящую, с тремя печами, чтобы жар стоял такой, что борода завивается.

Он сделал паузу, шумно вдохнул носом. В этом вдохе было столько неподдельного предвкушения, что оно на секунду перебило даже запах гнили Эре-Нергала.

– Найму двух подмастерьев из клана Медной Наковальни, – продолжил подрывник тоном человека, который выстраивал этот план в голове не первую сотню раз. – Пусть таскают руду и чистят меха. А я буду сидеть в кресле. Никаких больше контрактов с людьми, никаких болот и мёртвых городов. Только своя работа. Захочу – отолью пушку. Захочу – сделаю замок, который сам Теос не вскроет.

– Но разве… – голос Лиры прозвучал робко, с тем искренним любопытством, которое встречается только у очень молодых. Зашуршала синяя мантия. – Разве ты уже не мастер? Ты знаешь о порохе больше, чем все инженеры Коллегии. Твои ловушки безупречны.

Харгрим важно замолчал. Секунд пять. Я почти видел, как он хмурит косматые брови, подбирая слова для человеческой девчонки, не понимающей основ бытия.

– Я умею делать вещи – это правда, – наконец ответил он, голос стал чуть глуше, серьёзнее. – Я мастер ремесла. Но одно дело – мастер, который работает, потому что умеет. Другое – мастер, которому платят, потому что он лучший, и платят так, чтобы он сам выбирал, чью дверь сегодня подорвать. Сейчас я дорогой инструмент в чужих руках. Молот, которым машут столичные хлыщи, чтобы пробивать себе дорогу к золоту. А там, в своей кузне, я буду тем, кто держит молот. Понимаешь разницу?

Снова тишина. Только мерное дыхание Крэга да едва уловимый гул ветра за стенами.

– Наверное, – задумчиво отозвалась Лира. – В Коллегии всё было иначе. Нам говорили, что служение Свету – высшая цель. Что мы – сосуды для магии.

Она хрустнула суставами пальцев.

– Я даже не знаю, чего хочу на самом деле. Если мы выберемся отсюда… я не представляю, куда идти с этим золотом. В Коллегию я пошла не потому, что был план или мечта. Просто обнаружилась искра. Магия была, а что с ней делать – никто не спросил. Забрали, одели в синее, заставили зубрить свитки. А теперь у меня даже посоха нет.

Харгрим фыркнул. Коротко, хрипло – но без обычной своей ядовитой насмешки.

– Это по-человечески, – проворчал он. – Типично по-человечески, без обид. Вы живёте так мало, что половину жизни тратите на то, чтобы понять, зачем родились, а вторую – жалеете, что поняли слишком поздно. Гномы рождаются с киркой в руке и знают, в какую сторону копать.

Лира тихо рассмеялась – слабо, немного нервно. Но смех прорезал мрак башни, как тонкий лучик в щели между досками.

Я лежал и слушал, поймав странную мысль. Это был самый обыкновенный разговор за всё время, что мы провели вместе. Никаких криков, никаких обсуждений проклятий, никаких споров о том, кто кого сдаст первым. Гном и волшебница сидели в эпицентре величайшего склепа в истории мира, в сотне футов от спящего бога-демона, и неспешно обсуждали планы на пенсию и кризис самоопределения. Эта нелепая, почти трогательная обыденность казалась мне сюрреалистичной – так ощущается сон, в котором всё слишком правдоподобно, чтобы быть настоящим.

Я закрыл глаза, намереваясь всё-таки нырнуть в неглубокий воровской полусон.

Тук.

Первый звук я пропустил мимо. Слабый, глухой щелчок со стороны балконного пролома. Ветер гоняет мусор – в Эре-Нергале всё вечно осыпается и падает.

Щелк.

Второй звук заставил меня приоткрыть глаз. Что-то мелкое ударилось о твёрдую плиту и тихо покатилось по камню. Осыпающаяся кладка так не звучит.

Бонк.

Третий звук.

Я сел на плите одним плавным, беззвучным движением. Сонливость слетела мгновенно. Звук имел чёткий ритм. Он был намеренный. Никто не бросает камешки с равными интервалами просто так.

Я не стал будить остальных и не стал хвататься за оружие. Просто опустил ноги на пол и скользнул к краю балконного пролома, держась в тени разрушенной колонны. Осторожно, дюйм за дюймом, высунул голову наружу.

Ночь в Эре-Нергале не была тёмной – она была гнойной. Багровые отсветы от воронки давали достаточно света, чтобы различать силуэты на фоне светлых плит мостовой.Далеко внизу, у основания нашей башни, в клубах медленно плывущего тумана стояла фигура.

Я не окликнул её. В нашем ремесле тот, кто кричит первым, обычно первым и умирает. Просто смотрел. Фигура была невысокой, чуть сгорбленной – человек, который держится за бок. Вдруг рука силуэта взметнулась вверх: крошечный камешек, выковырянный из кладки, стукнулся о край нашего балкона и упал вниз. Потом фигура сделала короткий требовательный жест.

Два пальца вниз. Сюда.

Воздух рядом со мной дрогнул. Молчун оказался по правую руку раньше, чем я успел принять решение, – просто возник, такой же неподвижный и непроницаемый.

– Это может быть не он, – его голос был тих. – Ты сам видел на перекрёстке, что делает магия Бездны. Мёртвые носят лица живых. И ходят так же.

Я стиснул зубы. Слова Молчуна ударили точно в больное место, которое я старательно обходил стороной. Гвардеец Валериана. Безупречная кукла из мёртвого мяса, поднятая Призывателем. Если этот безумец нашёл Даррена в лабиринте Зала Архивов, выпил его душу и теперь отправил оболочку к нам – выманить из укрытия? Спуститься вниз к такому существу значило добровольно сунуть голову в петлю.

– Как проверить? – одними губами спросил я, не отрывая взгляда от фигуры.

– Задай вопрос, – так же бесстрастно предложил Молчун. – То, что знает только он. Не факты из контракта. Не тактику. Что-то личное. Поднятые мертвецы сохраняют навыки, но не помнят вкуса вина.

Я стал лихорадочно перебирать в памяти наши с Дарреном дела. Где прятали золото после ограбления гильдии суконщиков? Нет – мог рассказать под пытками. Имя первой шлюхи в Кожевенном ряду? Слишком размыто. Нужно было что-то мелкое. Жалкое. Глупое. То, что невозможно выпытать, потому что никому в здравом уме не придёт в голову об этом спрашивать, а сам Даррен удавился бы, прежде чем признаться постороннему.

Нужная картина всплыла сама. Слякотный вечер в Столице. Кости, выброшенные на залитый дешёвым пивом стол. И условия пари, от которых Даррен потом багровел при одном упоминании.

Я перегнулся через край.

– Эй, внизу, – негромко позвал я, направляя голос прямо вниз. – Столица! Три года назад. Мы бросали кости у Толстого Рика. Ты проиграл. Как называлась таверна, перед которой ты весь вечер орал, изображая торговца рыбой, чтобы отвлечь стражу?

Слова повисли в воздухе. Молчун рядом напрягся, рука скользнула под плащ. Если снизу донесётся мычание или тишина – я просто скину на эту тварь одну из бомб Харгрима, и дело с концом.

Секунда. Две.

– «Хромая русалка», твою мать! – донёсся снизу хриплый, надтреснутый голос. В нём слышалась боль, но интонация была до одурения знакомой. – И это была не просто рыба, Марек! Это была тухлая треска! Я вонял ей целую неделю!

Фигура внизу согнулась в кашле, сплюнула и язвительно добавила:

– Мог бы спросить что-нибудь потруднее, ублюдок. Например, сколько раз я спасал твою тощую задницу. Скидывай верёвку, пока я тут не истёк кровью!

Я шумно выдохнул. Воздух со свистом покинул лёгкие, оставив внутри то странное сосущее чувство, которое образуется на месте долго сдерживаемого облегчения. Живой. Этот засранец действительно выполз из той мясорубки.

– Привязывай, – коротко бросил я Молчуну, подхватывая моток гномьей верёвки у стены.

Я обвязал конец вокруг каменной опоры, навалился на узел всем весом, проверяя, и скинул остаток вниз. Верёвка беззвучно размоталась и утонула в тумане.

– Я один, – сказал я, перекидывая ногу через подоконник. Харгрим с Лирой, привлечённые криком, уже стояли ближе, вглядываясь во мрак. – Если дёрну дважды – тяните.

Не дожидаясь ответа, я обхватил верёвку перчатками, оттолкнулся от стены и пошёл вниз. Трение грело ладони. Ветер трепал волосы. Я скользил, как паук по нити, готовый в любую секунду ударить ногами, если внизу окажется засада.

До земли оставалось футов десять, когда туман расступился. Я притормозил, мягко коснулся брусчатки носками сапог и ушёл в присед, выхватив кинжал.

Даррен был в скверном состоянии. Он стоял, привалившись спиной к каменной стене башни, как будто она одна и не давала ему упасть. Левая рука была намертво прижата к боку, чуть ниже рёбер, и сквозь разорванную кожу куртки толчками сочилась тёмная густая кровь, пропитывая штаны и брусчатку у его ног. Лицо – серое, как костный прах, – всё в царапинах и кровоподтёках. Шрам на брови воспалился. Он дышал мелко и часто, с влажным свистом, и каждый вдох обнажал зубы в гримасе боли.

Но глаза смотрели осмысленно. Он был жив.

Я сделал шаг к нему, убирая кинжал, потянулся подхватить его под здоровое плечо.

– Держись, старый ублюдок, сейчас мы тебя…

– Марек. Стой, – прохрипел Даррен. Рука от раны не убрал, но дёрнул подбородком у меня за спиной. – Я не один.

Я замер. Рука сама вернулась к рукояти, тело развернулось на полусогнутых, готовое к броску.

Из густой тени широкой каменной арки, ведущей во внутренний двор, бесшумно выступили ещё четыре силуэта. Не нежить. Они дышали – тяжело, с надрывом. От них несло потом, грязью, запёкшейся кровью и палёной алхимией. На них были остатки тяжёлой пластинчатой брони, искорёженной и пробитой во многих местах. На наплечнике переднего в скудном свете тускло блеснула вмятая чеканка. Золотой вепрь.

Гвардейцы Валериана. Уцелевшие, чьих товарищей растерзали Слепые Судьи и сожрали упыри. Выжили в этой бойне и как-то вышли на Даррена. Выглядели они жутко. Как стая загнанных псов, которых довели до последней черты. Мечи обнажены, но опущены. Они смотрели на меня исподлобья, с воспалёнными от усталости глазами. В их позах читалось то пограничное состояние, когда человек уже не различает, кто перед ним – друг, враг или очередная иллюзия этого города, – и готов броситься убивать просто от того, что нервы кончились.

Я выпрямился медленно. Опустил руки так, чтобы они видели пустые ладони, но кинжал держал в досягаемости.

Посмотрел на Даррена, который цеплялся за жизнь одним только упрямством. Посмотрел на четверых чужаков в помятой броне, встречавших меня как потенциальную мишень. Снова на серое, измученное лицо Даррена.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Тот ледяной профессиональный цинизм, который я так тщательно культивировал, дал трещину – маленькую, но вполне осязаемую. Я злился на себя. Злился за то, что в ситуации, когда к моим проблемам только что прибавились четверо непредсказуемых вооружённых чужаков и раненый товарищ, я испытывал совершенно идиотское, совершенно неуместное облегчение.

Я криво усмехнулся, глядя Даррену в глаза.

– Ну вот, – сухо процедил я. – Нашёлся, бродяга. И, как всегда, притащил за собой блох.

* * *

Подъём этой разношёрстной компании наверх стоил мне больше нервов, чем догонялки с каменной химерой. Верёвка скрипела, натягиваясь до предела, края балкона крошились под весом вооруженных людей. Мы тащили их, как рыбаки тянут сеть, набитую дохлой, тяжёлой рыбой. Когда последний гвардеец ввалился внутрь, бальзамировочный зал внезапно съёжился. Ещё час назад эта полукруглая комната казалась просторной. Теперь – переполненная клетка. Четверо чужих, доведённых до крайности людей в искорёженной стали. В спёртый вековой воздух башни мгновенно вплёлся густой запах недавней бойни: горелая алхимия, пот, страх и сладковатый железный смрад свежей крови.

Харгрим отреагировал первым. Не стал орать и не потянулся к молоту – просто молча, с деловитостью старого мастера, отступил в свой угол, сел прямо на разложенную парусину с подсумками и скрестил короткие мускулистые руки. Его глаза-бусинки следили за гвардейцами из-под кустистых бровей так, как матёрый цепной пёс смотрит на свору приблудных дворняг, зашедших на его двор. Ни страха – только принципиальная готовность в любую секунду чиркнуть кремнем и превратить всю башню в пылающий костёр.

Крэг, разбуженный лязгом доспехов, отреагировал иначе. Гигант медленно моргнул, прогоняя остатки своего жуткого сна, сфокусировал мутный взгляд на новых людях – и расплылся в широкой, по-детски искренней улыбке. Для Крэга мир был прост. Новые люди означали, что есть на кого смотреть, а может, если повезёт, и кого бить. Здоровяк поудобнее перехватил секиру и принялся флегматично разглядывать гостей, словно диковинных жуков.

Даррен с глухим стоном сполз по стене, оставляя на древнем камне влажный тёмный след, и осел на пыльный пол, откинув голову. Его лицо напоминало кусок мятой серой бумаги.

Лира оказалась рядом с ним раньше, чем я успел что-либо сказать.

Волшебница не проронила ни слова. Просто упала на колени, быстрым движением откинула полы мантии, чтобы не мешали, и потянулась к ране. Даррен зашипел, слабо попытавшись отстраниться, но её пальцы жёстко, без церемоний перехватили его запястье. Я стоял в двух шагах и молча смотрел. Это была не та зашуганная девчонка, что визжала в тёмном переулке при виде барельефа из черепов. Глаза – сухие, цепкие. Она вытащила из поясного мешочка кинжал, аккуратно вспорола пропитанную кровью кожу куртки, обнажая бок. Рана была дрянная. Глубокий рваный порез – след от когтя гуля или острого камня, – края уже успели воспалиться, взяв тот желтовато-сизый оттенок, который не оставляет сомнений в начавшемся заражении.

Лира наклонилась ближе, принюхалась, скривила нос и полезла в сумку. Никакой паники, никаких причитаний. Чистая тряпица, фляга с водой, крошечный стеклянный пузырёк. Руки двигались быстро и уверенно. Я отметил это с отстраненным удовлетворением. Если мы не сдохнем завтра, из неё выйдет толк.

Пока волшебница штопала моего бывшего напарника, я повернулся к незваным гостям.

Тот, кто шагнул навстречу, явно был здесь за старшего. Немолодой кряжистый мужик с широким рубленым лицом, покрытым паутиной белых шрамов. Пластинчатый доспех в глубоких вмятинах, на наплечнике под слоем копоти едва угадывалась золотая чеканка вепря. Держался прямо – с той въевшейся в кости основательностью человека, привычного к железной дисциплине, – но сейчас эта основательность держалась на честном слове. Глаза красные от недосыпа. Седая борода слиплась от чужой крови.

Он остановился в шаге от меня, тяжело опираясь на эфес длинного меча, который даже не пытался убрать в ножны.

– Капитан Гаррис, – голос у него был под стать внешности: скрипучий, как несмазанное колесо телеги. Тяжёлый взгляд скользнул по мне, задержался на Крэге. – Южные роты. Прямой контракт казначейства герцога Валериана. Вольные Города.

Я слушал, не меняя выражения лица. Имя герцога в Столице открывало любые двери, но здесь, в Эре-Нергале, оно весило меньше, чем горсть пепла под моими сапогами.

– Марек, – коротко ответил я, держа руки у пояса, поближе к метательным ножам. – А это башня, в которой вы находитесь исключительно потому, что я решил сбросить верёвку.

Гаррис криво усмехнулся. В этой усмешке чувствовалась только горечь человека, который только что посмотрел в глаза Бездне и понял, что Бездна его пережевала.

– Мы выполнили контракт до конца, Марек. Насколько это вообще возможно для смертных, – жёстко произнёс командир, пальцы сжались на эфесе. – Мы пробили Внутренние Врата. Дальше всё остальное сгорело вместе с половиной отряда под тесаками ожившей падали. У нас больше нет ни приказов, ни нанимателя, ни амбиций. Золото Валериана новые жизни не купит.

Короткая пауза. Он смотрел мне прямо в глаза.

– Мы хотим одного. Выйти отсюда живыми. Если ваши пути ведут наружу – мы не станем обузой. Клинки у нас ещё острые.

Пока он говорил, мои глаза уже прошлись по его выжившим. Я оценивал их не как союзников, а как актив. Актив был паршивым. Тот, что стоял справа от Гарриса, держал левую руку под неестественно вывернутым углом. Предплечье наспех, грубо перетянуто кожаными ремнями поверх обломка копейного древка. Сломана кость – боец из него никакой, разве что щит удержать, да и то до первого хорошего удара. Второй, молодой парень с заострившимся бледным лицом, вообще не смотрел на нас. Пялился куда-то в пол, мимо собственных сапог. Веки дёргались, он моргал слишком часто и слишком быстро, руки мелко тряслись. Волна от взрыва алхимических шашек, которыми они сносили ворота, хорошенько встряхнула ему голову. Третий стоял, прислонившись к колонне. Тупой стеклянный взгляд – я видел такой у солдат, потерявших всё своё отделение. Тело живо, инстинкты работают, но внутри никого нет. Четвёртый лежал, привалившись к стене. Хуже всех. Грудная клетка поднималась мелкими, прерывистыми толчками, а дыхание сопровождалось влажным булькающим звуком, который не спутаешь ни с чем, – пробито лёгкое, кровь скапливается внутри. Ему оставалось в лучшем случае пару часов.

– Ваша сталь мне не нужна, капитан, – наконец ответил я, возвращая взгляд на Гарриса. Голос мой был ровным. – Своей хватает. Но пока сидите тихо и не привлекаете местных обитателей – можете перевести дух. Дальше каждый сам за себя.

Гаррис коротко кивнул. Ему не нужны были клятвы в вечной дружбе – только передышка. Он обернулся к своим и сделал едва заметный знак рукой: расслабиться, но не спать.

Сзади раздалось надсадное кряхтение. Даррен, морщась, пока Лира затягивала повязку на боку, пошевелился и неуклюже запустил здоровую руку за пазуху изорванной куртки.

– Марек… – проговорил он.

Я подошёл, глядя сверху вниз. Он вытащил что-то и протянул на раскрытой ладони. Кусок чёрного оникса. Обломок с неровными зазубренными краями – будто плитку откололи сильным ударом. Поверхность покрывала знакомая клинопись, вырезанная кроваво-золотым составом. Та же порода, тот же стиль письма, что и у плиты из замурованной комнаты Архива. Только обломок – размером с половину ладони.

Я присел на корточки и взял оникс из его рук. Камень холодил пальцы сквозь перчатку.

– Что это? – тихо спросил я.

– Нашёл, пока прятался, – Даррен сглотнул, облизнув пересохшие губы. Лира к тому времени закончила с узлом и вытирала руки о подол мантии. – Когда каменный ублюдок проломил стеллаж, я нырнул под нижнюю полку. Лежал в грязи и щепках, не дыша. Тварь топталась сверху, всё крушила. Камень отлетел мне прямо в лицо.

Он перевёл дух, глаза лихорадочно блестели.

– Прочитать не смог. Но вспомнил ту плитку, что мы искали. Подумал – вдруг часть? Взял с собой.

Я повертел обломок. Символы были неполными, обрывались на сколе.

Воздух рядом чуть пошевелился. Молчун. Всё это время он оставался безмолвной тенью у окна – и вот оказался у меня за левым плечом. Безупречно тихо, как всегда.

Он склонился над моим плечом. Я не стал убирать руку. Его реакция была необычной. Но для существа, которое без интереса взирает на козлоногих демонов и смерть, это была настоящая буря. Молчун смотрел на обломок долгих пять секунд. Я ощутил, как напряглось его тело под плотным плащом. Краем глаза уловил, как его бледные губы едва заметно сжались в линию. Потом выпрямился. Так же бесшумно развернулся и ушёл обратно в свою тень.

Я проводил его задумчивым взглядом. Загадки множились, как крысы в подвале.

– Дай-ка сюда, – раздался скрипучий голос Харгрима.

Гном оставил свои пороховые мешочки, подошёл вплотную, нацепил нелепые медные очки и вперился в обломок. Губы беззвучно зашевелились, перебирая обрывки клинописи.

И тут я заметил одну любопытную деталь. Харгрим, не отрываясь от чёрного оникса, чуть скосил глаза в сторону. На Лиру. Волшебница, сидевшая на коленях рядом с Дарреном, поймала его взгляд. Их глаза встретились на какую-то долю секунды. Короткий обмен без слов. Харгрим едва заметно опустил подбородок. Лира ответила столь же крошечным движением ресниц.

Молчаливое соглашение. Не при нём. Потом.

Я не подал виду, что заметил. Просто сжал пальцы. Отлично. У моего отряда появились тайны от меня. Гном и волшебница-недоучка сколотили собственный клуб по интересам вокруг мёртвых языков. Я аккуратно, невзирая на протесты Харгрима, убрал обломок за пояс, в скрытый карман. Вытащу из них этот секрет, когда придёт время. Пока пусть думают, что я ничего не видел.

– Как ты вообще выбрался? – я переключил внимание на Даррена, сменив тему. Голос ровный, с лёгким налётом профессионального любопытства.

Наёмник поморщился, устраиваясь поудобнее у стены.

– Ждал, – выдохнул он. – Лежал под завалом, пока тварь не перестала ломать полки и не ушла. Снизу тянуло сквозняком. Я пополз на воздух. Нашёл какую-то техническую шахту – узкую, забитую паутиной и гнилью. Протиснулся на нижний ярус.

Даррен сглотнул, взгляд стал отстранённым.

– Бродил в темноте на ощупь. Слышал, как эти големы шагают где-то наверху. Потом увидел свет. Полуразрушенное окно на уровне земли, выходящее в глухой переулок. Выбрался наружу. А там…

Он криво, болезненно усмехнулся и мотнул головой в сторону гвардейцев.

– Там они. Я вываливаюсь из окна, весь в пыли, рожа в крови, волочу ногу. Один из них, – Даррен кивнул на парня с трясущимися руками, – с перепугу чуть не просадил мне болт между глаз. Приняли за гуля. Хорошо, я успел обматерить их на чистом имперском. Гули так не ругаются.

– Мы были на взводе, – сухо, без тени извинения вставил Гаррис. Командир стоял неподалёку, внимательно слушая. – Отступали от перекрёстка. Когда он сказал, что знает, где укрыться, – мы пошли.

Я кивнул. Холодная логика выживания. Враг твоего врага – это билет на лишний час жизни.

Я сидел на корточках перед Дарреном, смотрел на его посеревшее лицо и перепачканные бинты и думал о том, как странно тасует колоду этот проклятый город. Даррен выжил. Само по себе это было чудо. Он притащил трофей, который почему-то встревожил всех, включая нашу бесстрастную тень у окна. И он притащил четверых вооружённых людей Валериана.

Всё это было одновременно полезно и создавало большую проблему. Лишние клинки, если придётся прорываться с боем. Но и лишние уши, лишний шум, непредсказуемый фактор, когда дойдёт до дележа. Пока они напуганы – послушны. Но страх проходит, а инстинкты наёмников остаются.

Я медленно поднялся. В голове зрел план – хрупкий и рискованный, но в данных обстоятельствах единственно возможный.

Взгляд сам скользнул в сторону. Гвардеец с пробитым лёгким лежал неподвижно. Лицо – цвет старого пергамента, губы посинели. Кровь пропитала плащ насквозь, под ним на камне темнела лужа.

Внезапно его веки дрогнули. Он медленно, с видимым усилием открыл глаза. Они были чистыми. Никакого безумия боли, никакой пелены. Ясный, пронзительно трезвый взгляд человека, который уже переступил порог и теперь просто оглядывается напоследок.

Он смотрел прямо на меня.

В этом взгляде не было мольбы. Не было страха. Только тихое понимание того, что он останется в этом городе навсегда, а я пойду дальше. И в глубине его расширяющихся зрачков мне на секунду почудилось отражение тех зашитых глаз, что я видел у Слепых Судей.

По спине прошёл холод. Я отвёл взгляд первым.

Раненый гвардеец умер где-то между третьей и четвёртой стражей. Я не спал и слышал, как его булькающее дыхание становилось всё тише, пока не превратилось в один долгий выдох. И всё. Никаких предсмертных метаний, никаких хрипов. Просто механизм, которому давно следовало остановиться, наконец остановился. Гаррис подошёл молча. Встал на одно колено, стянул железную перчатку и грубыми мозолистыми пальцами опустил веки своему солдату. Остальные гвардейцы даже не подняли голов – сидели, ссутулившись у стены, глядя в пол. Тело останется здесь. В мире, где мертвецы расхаживают по улицам, хоронить трупы – непозволительная роскошь, да и негде было копать в этой каменной башне. А спускаться вниз было самоубийством.

Я стоял у бойницы, скрестив руки, и смотрел на просыпающийся – если это слово вообще применимо к Эре-Нергалу – город. Серое марево над террасами лениво колыхалось. Мысли в голове ворочались тяжело, цепляясь одна за другую, как ржавые шестерёнки.

Гвардейцы.

Они сидели в дальнем углу, и от них разило поражением. Капитан Гаррис, парень с контузией, вздрагивающий от каждого шороха, боец со сломанной рукой и землистым от боли лицом. Балласт. Тяжёлый, звенящий железом балласт. Если я потащу их за собой во Внутреннее Кольцо, к усыпальнице Эль-Карнаха – это гарантированный провал. Там нужны скорость, тишина и реакция, которых у этих изломанных людей уже не осталось. Они будут отставать. Они будут шуметь. Сорвутся в первую же ловушку Архитектора или запаникуют при виде очередного демона.

Бросить их здесь?

Нет. Оставить их в башне равносильно смертному приговору: своих припасов у них нет, а у нас нет гарантии, что мы вернемся за ними в добром здравии. Я не был сентиментален – в Кожевенном ряду сострадание вытравливают вместе с иллюзиями. Но я не был и идиотом. Гаррис – капитан элитных рот Вольных Городов. За ним стоят люди, связи и золото герцога. Мёртвые контракты не заключают, а живые, вовремя спасённые должники – это валюта, которая в нашем ремесле порой ценится выше дукатов. К тому же возиться с их бесполезной смертью не хотелось. Слишком много дерьма я уже повидал за эти сутки.

Решение пришло как озарение. Простое и ясное – Артерии Утилизации. Мы вошли в город через древние стоки. Маршрут разведан: длинная труба, выходящая за внешние стены прямо к Пепельным Равнинам. Никаких Судей, никаких патрулей. Только одинокий упырь, которого я уже упокоил, да кости и ржавые железяки. Если довести их до выхода из города, дальше выберутся сами. Нужен только проводник.

Я принялся мысленно перебирать отряд, как связку отмычек перед сложным замком.

Крэг? Я едва не усмехнулся. Исключено. Наш флегматичный бугай заблудится в трёх трубах, упрётся в глухую стену и будет стоять там с выражением глубокого непонимания, пока не умрёт от старости или не решит прорубить выход секирой.

Молчун? Этот ублюдок не пойдёт в няньки к чужим солдатам. Да и нужен мне здесь. Его таинственные способности – наш главный козырь против Призывателя. Лира? Девчонка наконец-то начала отрабатывать свой хлеб. Ей нужно расшифровывать ониксовые плитки и другие письмена, которые могут встретиться на нашем пути.

Даррен? Я покосился на товарища. Бывший командир спал тревожным сном, привалившись к стене, – бледный, с учащенным дыханием. Он чудом держится на ногах. Отправить его – значит отправить на смерть не только его, но и всех гвардейцев.

Оставался один вариант.

Я оторвался от подоконника и пересёк зал. Бран сидел в тени, скрестив ноги, и безразлично водил точильным камнем по зазубренному лезвию обломанного меча. Горец всегда точил оружие, когда не знал, чем ещё занять руки. Это был его способ успокоиться.

Я присел перед ним на корточки. Запах воспаленной раны на его левом предплечье вблизи ощущался резче, но Бран не обращал на него внимания.