Текст книги "Вор Мертвого города. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Глухарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Тишина.

Настоящая, тяжелая, оглушающая – нарушаемая только шорохом осыпающегося щебня да нашим хриплым дыханием.

Я лежал на холодном, покрытом слизью полу, чувствуя, как мелко дрожат руки. Меч выпал из пальцев. Я медленно перевернулся на спину, глядя в темный свод.

Рядом закашлялся Харгрим. Даррен со стоном сполз по стене вниз. Бран сидел на корточках, тяжело дыша, и смотрел на груду камней с таким уважением, будто перед ним явился сам Теос. Крэг просто стоял, сжимая свой погнутый ржавый прут, и задумчиво его разглядывал.

Мы были живы. Мы оторвались от погони. И у нас в руках был Венец Жемчужных Королей.

Я закрыл глаза. На губах расползлась слабая, вымотанная усмешка.

Впереди нас ждал долгий смердящий путь по трубам Артерий Утилизации до самых Пепельных Равнин. Но это было потом. Сейчас у нас была передышка. Маленькая, шаткая, пропахшая порохом и кровью – но такая желанная.

Эпилог

Свет в конце туннеля – красивая метафора для храмовых проповедников. В жизни, когда ты ползешь по древней сточной трубе, спасаясь от легионов обезумевшей нежити, свет означает только одно: впереди дыра, из которой тянет лёгким сквозняком и запахом внешнего мира.

Мы не выходили из Эре-Нергала героями. Мы выползали из его смердящей утробы, как побитые, полудохлые крысы, которых чудом не смыло потоком нечистот. Эхо взрыва, устроенного Харгримом, все еще гудело у меня в голове тупой, пульсирующей болью. Уши заложило так плотно, что собственное сипящее дыхание казалось мне шумом морского прибоя. Я полз первым, цепляясь изодранными в клочья перчатками за склизкие швы тысячелетней кладки. Колени, прикрытые лишь плотной кожей штанов, давно стерлись в кровь о шершавый камень. Каждый локоть давался с боем, будто труба тянула меня назад.

Позади кто-то надсадно кашлял, выхаркивая из груди пороховую гарь и вековую пыль. Я не оборачивался. Просто механически переставлял руки.

Левая рука онемела от кисти до самого плеча. Пальцы, сведенные судорогой, намертво вплелись в жесткие, слипшиеся от черной демонической крови седые волосы. Голова Призывателя, которую я тащил за собой по дну стока, казалась мне самым тяжелым грузом на свете. Она глухо билась о неровности кладки, мертвые зубы клацали о кирпич, а белый ониксовый обруч Венца с матовой жемчужиной то и дело больно впивался мне в костяшки. Абсурдная, дикая ноша. Я – вор, привыкший прятать добычу в потайные карманы, а сейчас волочил за собой отрубленную голову чернокнижника с божественной короной, застрявшей на макушке. Захотелось истерично рассмеяться, но пересохшее горло выдало только жалкий сип.

Уклон трубы пошел вверх. Серый прямоугольник выхода начал стремительно расти.

И тогда я почувствовал его. Воздух.

Он ударил в лицо, как ледяная пощечина. Не пах тысячелетним тленом, серой, кислотой или прокисшей кровью. Просто зола. Обычная, мертвая, сухая зола Пепельных Равнин. Впервые за эти сутки, слившиеся для меня в один бесконечный кошмар, я вдохнул воздух, в котором не было разлито безумие. Этот вдох обжег легкие, будто я хлебнул неразбавленного спирта, – на глазах выступили слезы.

Рука вцепилась в обломанный край железной решетки на выходе. Я подтянулся, стиснув зубы, вытолкнул плечи наружу и перевалился через каменный порог. Тело рухнуло в мягкий серый пепел. Я перевернулся на спину, раскинул руки и просто лежал, жадно хватая ртом этот грязный, пыльный, но невероятно живой ветер.

– Давай, давай, тяни! – раздался хриплый голос совсем рядом.

Чьи-то руки в жестких рукавицах подхватили меня под мышки, оттаскивая от края провала. Я скосил глаза.

Гвардейцы. Люди герцога Валериана, которых Бран увел из башни.

Их было трое. Выглядели они, как восставшие мертвецы: щетина отросла клочьями, глаза ввалились и почернели, лица покрыты грязью и запекшейся кровью. Тот парень, которого еще недавно трясло от каждого звука, теперь, стиснув зубы, тянул за ворот мантии Лиру, помогая ей выбраться из трубы. Рядом солдат со сломанной рукой, неловко работая одной здоровой конечностью, подхватывал вываливающегося следом пыхтящего Харгрима.

Они нас похоронили. Я читал это в их резких, лихорадочных движениях. Сидели на границе мертвого города, слушали этот адский вой, чувствовали дрожь земли – и были уверены, что мы там навсегда остались. И теперь тащили нас из этой дыры так отчаянно, будто вытягивали самих себя с того света.

– Осторожнее, ублюдок, у меня там рана! – прохрипел из трубы Даррен.

Двое гвардейцев тут же переключились на него – бережно, но крепко ухватили нашего бывшего командира за плечи и вытянули наружу. Даррен рухнул в пепел, скрючившись, прижимая ладонь к сочащемуся кровью боку, но на сером лице блуждала слабая, безумная улыбка. Последним, с лязгом и скрипом, выбрался Крэг – отряхнул колени так, будто просто споткнулся на лестнице.

Контуженный молодой гвардеец, отпустив Лиру, торопливо отстегнул от пояса флягу. Шагнул к Крэгу, протянул воду, потом обернулся ко мне – хотел предложить и мне, – но взгляд его вдруг упал ниже, на мою левую руку. Парень замер. Глаза расширились, впившись в мертвую, изувеченную голову Призывателя с обнаженным черепом на одной половине лица. В тусклом свете равнин жемчужина Венца тускло, потусторонне мерцала. Гвардеец побледнел до синевы. Рука с флягой дрогнула. Он инстинктивно отступил на полшага и быстрым, скомканным жестом сложил в воздухе круг – обережный знак Теоса.

Я усмехнулся криво, не разжимая пальцев на волосах мертвеца.

«Твой бог, парень, не спускается в такие глубины, – подумал я. – Нас оттуда вытащил не Свет. Нас вытащил гномий порох, удар секиры и вот этот дохлый кусок мяса, которого ты сейчас так боишься».

Пепел рядом со мной зашелестел под тяжелыми, размеренными шагами.

Я медленно поднял взгляд. Капитан Гаррис.

Командир южных рот выглядел так, будто за эти сутки постарел на десяток лет. Морщины у рта превратились в глубокие рытвины, седая борода слиплась от пота. Доспех превратился в искореженные лохмотья, но спину капитан держал ровно – так держится человек, привыкший отдавать приказы даже стоя на краю собственной могилы.

Гаррис остановился в двух шагах, посмотрел на меня, сидящего в пыли, потом перевел взгляд на мой трофей. Ни отвращения, ни трепета.

Он опустился на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Я слышал грохот, – проскрипел он. – Думал, город провалился в Бездну.

– Почти, капитан, – ответил я, с трудом сглатывая сухой ком. Голос звучал хрипло, чужим. – Мы просто громко хлопнули дверью на прощание.

Гаррис едва заметно кивнул. Между нами не было места для благодарностей и сантиментов. Мы жили по разные стороны закона, но понимали друг друга лучше, чем любые дипломаты.

– Бран вывел нас к старым фортам на границе пустошей, – деловито сказал он. – Там безопасно. Что будешь делать дальше, Марек? Контракт герцога сгорел вместе с отрядом. Хочешь – проводим вас до ближайшего гарнизона на Южном тракте. Мы у тебя в долгу. А такое не забывают.

Я смотрел в его суровое лицо. Предложение было щедрым. Эскорт из потрепанных, но опытных бойцов отпугнул бы любого желающего поживиться на дороге. Но я – вор. А воры с королевскими регалиями в мешке не путешествуют в компании солдат, чья верность держится только на честном слове и чувстве долга.

– Благодарю, капитан, – я покачал головой. – Но у нас свой путь, а у вас свои раненые. В большом отряде слишком много шума, а мы любим тишину. К тому же…

Я криво улыбнулся, сплюнул в пепел.

– Хорошая сталь встречается реже золота. Побереги свою для нового нанимателя. Здесь мы расходимся.

Гаррис не стал спорить – понимал логику одиночки. Молча снял с пояса тяжелую флягу в темной коже и протянул мне.

– Южная настойка. Дрянное пойло, но кровь гоняет получше любого лекаря. Оставь себе.

Я принял флягу. Наши руки встретились – его, жесткая, в помятой стальной перчатке, моя – изрезанная, в лохмотьях кожи. Короткое, крепкое рукопожатие сказало все, что нужно: признание, прощание, понимание того, что каждый из нас только что вырвал свою жизнь из чужих зубов. Гаррис поднялся, отвернулся и пошел к своим людям, раздавая короткие приказы на отход.

Я выдернул пробку зубами и сделал большой глоток. Жидкость прожгла горло, прокатилась по пищеводу вниз, и внутри разлилось грубое, спасительное тепло. Я опустил флягу и впервые огляделся, позволяя себе рассмотреть, что происходит с моим отрядом в эти первые минуты полной, звенящей безопасности.

Странное было зрелище. Хрупкое чудо, в которое пока никто до конца не поверил.

Харгрим сидел прямо в сером пепле, раскинув короткие ноги. Дышал тяжело, но закопченные пальцы уже сами собой тянулись к подсумкам. Гном развязал тесемки и принялся деловито, с почти маниакальной сосредоточенностью пересчитывать оставшиеся заряды.

– Три запала… одна шашка… кусок шнура… – бубнил он себе под нос, поглаживая каждый цилиндр. – Спасибо вам, золотые мои. Спасибо вам, руки мастера. Не будь у меня хорошего помола селитры, нас бы уже дожевывали гули. Клан Железной Кирки… мы еще покажем этим столичным выскочкам.

Рядом, возвышаясь над остальными, стоял Крэг. Здоровяк бросил свой погнутый прут в пыль. Не стал проверять ремни кирасы или точить оружие – просто закрыл глаза, поднял испещренное татуировками лицо навстречу холодному ветру равнин и глубоко, шумно вдохнул.

– Воздух здесь не воняет, – с детской серьезностью прогудел он в пустоту. – Пахнет пылью. Пыль – это хорошо. Пыль не кусается.

Лира сидела на корточках в нескольких шагах от меня. Синяя мантия превратилась в грязные лохмотья, колени были разодраны в кровь. Обеими руками волшебница прижимала к груди холщовый сверток с ониксовыми табличками – так крепко, что пальцы побелели. Зачем они ей сейчас? Смотрела прямо перед собой, невидящим взглядом, а по грязным щекам текли слезы. Не всхлипывала, не билась в истерике – просто тихо плакала, будто наконец прорвало ту плотину страха и напряжения, что держала ее последние сутки. Позволяла воде вытекать, осознавая, что ее больше никто не попытается сожрать в следующую секунду.

Бран с его вечно растрепанной рыжей бородой тяжело опустился рядом. Горец сам выглядел не лучше: рана на руке все еще кровоточила, глаза запали, но он упрямо цеплялся за свою наглую ухмылку. Неловко похлопал ее огромной ладонью по плечу.

– Эй, пташка, ну чего ты сырость разводишь? – проворчал он, пытаясь придать голосу беззаботности. – Ты сейчас больше похожа на трубочиста, которого пожевала собака, чем на волшебницу из Коллегии. Вот доберемся до Вольных Городов – куплю тебе ведро горячей воды. И мыло. Забудешь этот склеп, как дурной сон.

Лира не ответила, но чуть подалась к нему, принимая это грубое, неуклюжее утешение.

А Даррен просто лежал. Бывший командир распластался на пепельной земле, раскинув руки. Грудь тяжело, со свистом вздымалась. Он не зажимал рану, не проверял клинок – просто лежал и смотрел в светлеющее, теряющее багровые тона небо. И впервые за все время этой экспедиции его лицо разгладилось. Он закрыл глаза – спокойно, без страха, что не откроет их снова. Он выжил. Цена была страшной, но он выкупил свою жизнь обратно.

Я смотрел на них, и внутри было тихо. Никакой эйфории, никакого торжества. Мы вошли в Бездну, вырвали из ее пасти самую дорогую вещь на континенте – и вышли. Замок вскрыт.

Я наконец разжал пальцы левой руки. Окоченевшие суставы скрипнули. Голова Призывателя мягко упала в пепел. Я не стал ее пинать – просто наклонился, уперся сапогом в мертвую скулу и аккуратно, стараясь не помять металл, потянул белый обруч вверх. Венец соскользнул с волос с тихим шелестом.

Разглядывать его я не стал. Не примерял, не любовался жемчужиной. Завернул в кусок холстины, оторванный от плаща, и сунул на самое дно заплечного мешка.

Потом отвернулся от отдыхающего отряда. Прошел несколько шагов от стен города и остановился, оглянувшись назад.

Эре-Нергал возвышался надо мной словно древний великан. Огромное черное пятно, въевшееся в лазурь далекого Сапфирового моря. Лабиринт мертвых зиккуратов, укутанных гниющим желтоватым туманом. Город, выпивший души своих создателей и продолжающий корчиться в вечной агонии. А в самом центре, над усеченной вершиной Дворца Слез, все еще курился остаток багровой воронки. Тот-Кто-Во-Тьме бушевал. Лишенный любимой игрушки, бог Бездны рвал на куски собственные владения, и даже отсюда, за его стенами, я чувствовал слабую, злую вибрацию земли.

Пусть беснуется.

Я снова поднес флягу Гарриса к губам, глотнул еще раз, обжигаясь. Сплюнул в пепел.

В Кожевенном ряду говорят: не оглядывайся на дом, который только что обчистил. Я нарушил это правило. Смотрел на величайший склеп этого мира и понимал простую вещь. Мы не победили этот город. Его нельзя победить. Мы просто оказались достаточно мелкими и достаточно быстрыми, чтобы проскользнуть между его зубов.

И этого было более чем достаточно.

Я опустил флягу и почувствовал, как в груди ворочается что-то непривычное. Теплое, тяжелое, требующее выхода.

Всю жизнь я избегал слов. Слова – удел столичных аристократов, произносящих длинные тосты на балконах особняков, пока мы, воры, чистим их сейфы в подвалах. Слова – инструмент жрецов, продающих утешение за монету. Пафос я презирал. Верил в тишину сапог, в мягкий щелчок отмычки в замке и в то, что лучший монолог – тот, который прокручиваешь про себя, пересчитывая добычу в укрытии.

Но сейчас тишина ощущалась неправильной.

Я чувствовал за спиной людей. Изломанных, пропахших потом, страхом и порохом – но живых. Людей, с которыми я только что протащил свою шкуру сквозь филиал преисподней и вышел с другой стороны. И впервые за многие годы захотелось сказать что-то вслух. Не богам – плевать на них. Не мертвому городу – пусть подавится собственной злобой. Им.

Я криво усмехнулся, покачав головой. Марек из Кожевенного ряда толкает речь. Старик Сайлас, если бы он мог видеть, рассмеялся бы мне в лицо. Но порыв было не задавить.

Оборачиваться я не стал. Взгляд оставался прикован к багровой воронке над Дворцом Слез, но голос прозвучал достаточно громко, чтобы ветер донес его до каждого, кто сидел сейчас в пепле у меня за спиной.

– Знаете, – начал я, и голос вышел слегка хриплым, – в Столице есть хорошая поговорка. Если влез в дом с охраной, злыми псами и хитрыми замками и вышел живым – не считай золото, пока не выпил первую кружку эля в своей таверне. Потому что золото может оказаться фальшивым, а стража – ждать за углом.

Я выдержал паузу, дал словам осесть. Сзади зашуршало – кто-то из людей Гарриса пересел, звякнув помятой кирасой.

– Но сегодня я готов нарушить это правило, – продолжил я громче. – Потому что то, что мы оттуда вытащили – не просто золото. Это легенда. А то, как мы это сделали, – то, о чем барды будут петь в песнях лет через сто. Только все переврут, конечно.

Я вздохнул, и перед глазами промелькнули лица тех, кто не вышел из Эре-Нергала.

– Мы оставили там многое. И многих, – я говорил ровно, но без привычной ледяной отстраненности. – Гвардейцы Валериана. Наемники, продавшие мечи за герцогские дукаты. Я не знал их имен, мне плевать на их нанимателя. Но они встали щитом к щиту против Слепых Судей и перемалывали упырей, давая нам время. Умерли как солдаты. Заслуживают, чтобы кто-то, кроме их казначея, помнил их последний вдох.

Пальцы левой руки, сжимавшие до этого волосы на голове Призывателя, невольно напряглись.

– И Молчун.

Я произнес это имя – вернее, кличку, которую сам ему дал, – с неохотным, тяжелым признанием.

– Тварь. Голем. Создание из праха и чужой воли. Называйте как хотите. Наниматель послал его следить за нами, как за расходным материалом. Но когда дошло до дела, этот кусок серой пыли не дрогнул. Принял удар, приготовленный чернокнижником. И в последний миг, рассыпаясь в труху, не соврал. Не попытался выслужиться. Просто сказал не доверять никому – и замолчал навсегда. Я видел людей, которые перед смертью вели себя куда менее достойно, чем эта кукла.

Я слегка повернул голову, чтобы краем глаза видеть отряд.

Даррен лежал на пепле, прикрыв глаза, но я знал: он слушает каждое слово.

– Даррен, – голос смягчился, хотя я тут же попытался прикрыть это сарказмом. – Старый упрямый ублюдок. Я оставил тебя в башне. А ты, сломленный, с распоротым боком, протащил себя через полгорода и сел у водостока с арбалетом наперевес. Просто потому, что знал: я пойду именно этим путем. Не будь твоего болта, я бы сейчас догнивал в объятиях упыря. В нашем ремесле за такое убивают, чтобы не оставаться в долгу. А я просто скажу: ты все еще неплохо стреляешь для калеки.

Сзади раздался тихий, болезненный смешок. Даррен не открыл глаз, но губы растянулись в слабой улыбке.

– Харгрим, – я посмотрел на гнома, замершего с наполовину застегнутым подсумком в руках. – Твой порох воняет, ловушки шумят, как стадо пьяных троллей, а характер невыносим. Ты меряешь жизнь и смерть в унциях селитры и качестве заклепок. Но, клянусь Теосом, твои взрывы дважды спасли наши шкуры. Вернемся – куплю тебе тот бочонок светлого эля, о котором ты столько ныл.

Гном недовольно засопел, попытался нахмуриться, но я видел, как блеснули его глазки-бусинки – довольные до крайности.

– Крэг, – я взглянул на гиганта, подставившего лицо ветру. – До сих пор не уверен, есть ли в твоей голове мысли сложнее «бить» и «не бить». Но та простота, с которой ты швырнул свою драгоценную непроклятую секиру прямо в толпу мертвечины, не раздумывая ни секунды, чтобы освободить нам путь… это стоит больше любых слов.

Здоровяк медленно моргнул, переваривая услышанное, и серьезно кивнул.

– Секира была хорошая. Но маленькая волшебница и бородатый человек – лучше, – прогудел он.

Я перевел взгляд на Лиру. Она сидела, обняв колени, синяя мантия изорвана в клочья, а на перепачканном лице застыла странная, светлая усталость.

– Пташка, – я усмехнулся, и на этот раз тепло. – Пришла в этот город запуганным ребенком, который прятался за чужие спины и боялся собственной тени. А уходишь человеком, который жжет упырей голыми руками и разгадывает древние проклятия там, где ломаются ветераны. Если в твоей Коллегии все такие недоучки, архимагам стоит начать бояться.

Лира опустила глаза, щеки снова залил румянец, но она не отвернулась – только крепче прижала к груди сверток с ониксом.

Наконец я посмотрел на Брана. Горец сидел рядом с ней, опираясь на обломанный меч, и его фирменная ухмылка проступала даже в тусклом свете равнин.

– И ты, рыжий дикарь, – я покачал головой. – У тебя был шанс. Ты вывел солдат, был на свободе. Мог давно топать к Южному тракту, насвистывая похабные песенки. Но вернулся в мышеловку. Полез обратно в стоки, чтобы вытащить наши задницы. Это было феноменально глупо. И за это я, так и быть, позволю тебе нести мой мешок до ближайшего трактира.

Бран расхохотался – громко, раскатисто, хлопнул себя по бедру. Харгрим не выдержал и тоже заскрипел смехом. Даррен слабо улыбался. Гвардейцы переглядывались, и на изможденных лицах впервые проступила тень облегчения.

Этот смех был бальзамом на открытую рану. Мы были грязными, израненными, воняющими смертью наемниками. Но живыми.

Я отвернулся от них, снова обратив лицо к Эре-Нергалу.

– Самое трудное позади, господа, – сказал я, и в голосе прозвучало то самое, знакомое, вороватое предвкушение. – Мы залезли в карман к богу, пережили его пробуждение, переиграли чернокнижника с его демонами. Осталось самое простое и сладкое ремесло на свете.

Я поднял руку с флягой, салютуя черным шпилям мертвого города.

– Дорога домой. Прощай, Эре-Нергал. Спасибо за гостеприимство, прекрасные виды и занимательные беседы со статуями. Но, если честно, постель у тебя жестковата, а соседи слишком шумные. Мы, пожалуй, пойдем.

За спиной раздался дружный, надтреснутый гул одобрения. Харгрим что-то гаркнул на древнегномьем, Бран присвистнул. Это было почти счастье. Хрупкое, пахнущее порохом, но настоящее.

Я улыбнулся, предвкушая звон монет и горячую воду в лохани. Пора было уходить.

Я начал разворачиваться, перенося вес на правую ногу, чтобы шагнуть прочь от обрыва.

И в этот самый момент, когда я уже представлял будущую попойку в теплой таверне, голова Призывателя, лежавшая на пепле, шевельнулась. Не от ветра.

Правая половина лица Призывателя – голая желтая кость без плоти – оставалась мертвой. Но левая, изуродованная гримасой боли, начала меняться. Истлевшие, покрытые струпьями веки дрогнули с сухим, бумажным шелестом. Медленно поползли вверх. Единственный глаз открылся. Это был уже не мутный, залитый кровью глаз старика, которого я пробил арбалетным болтом. И не белесая слепая пленка обычной нежити. На меня смотрела тьма. Живая, клубящаяся, с мириадами крошечных серебристых искр внутри. В этом взгляде не было ни ярости, ни голода – только чистое, ледяное торжество. Торжество существа, тысячелетиями ждавшего, пока кто-то откроет нужную дверь, и теперь дождавшегося.

За спиной оборвался смех. Харгрим подавился воздухом. Крэг издал низкий, утробный звук – так рычит зверь, почуявший пламя. Я слышал, как лязгнули клинки, выхваченные Гаррисом и его людьми, как скрипнула тетива арбалета в руках Даррена.

Но никто не сдвинулся с места. Всех парализовала аура, исходящая от куска мертвой плоти, лежащей в пепле.

Сухие, растрескавшиеся губы Призывателя медленно, с влажным треском, растянулись в широкой, неестественной улыбке. Обнажились серые зубы. Из приоткрытой пасти вырвалось тихое сухое шипение. Потом оно переросло в скрежет, будто два ржавых клинка терлись друг о друга в глубокой пещере. Наконец скрежет сложился в смех. Тихий, царапающий, вибрирующий смех, отдававшийся прямо в голове, от которого ломило виски. Он набирал силу, заглушая ветер и далекий гул мертвого города.

Смех оборвался так же резко, как начался.

Мертвые губы шевельнулись. Голос, вырвавшийся из пустой гортани, не принадлежал ни Призывателю, ни Тому-Кто-Во-Тьме, ни Архитектору Эль-Карнаху. Голос, сотканный из шепота тысяч душ, слитых в единый ледяной аккорд.

– Глупцы… – произнесла голова. Каждое слово падало, как капля яда в чистую воду. – Жалкие, суетливые детишки, копошащиеся в грязи… Вы правда решили, что кража закончилась в тот миг, когда белый металл сменил владельца?

Глаз, полный клубящейся тьмы, впился в мое лицо, читая на нем каждый оттенок зарождающегося ужаса.

– Думали, Венец – просто вещь? Кусок золота, который можно сунуть в мешок и унести? – мертвые губы изогнулись в еще более гротескной усмешке. – Венец не крадут. Он сам выбирает себе носителя. И выбор сделан в тот самый миг, когда твоя рука, вор, сомкнулась на белом золоте у стен древнего зиккурата.

Взгляд помимо воли метнулся к заплечному мешку, брошенному на пепел у моих сапог. Туда, где лежал завернутый в холстину обруч с матовой жемчужиной. По спине, вдоль хребта, пополз могильный холод.

– Тот, кто держит его сейчас, – продолжал голос с издевательским, безграничным превосходством, – даже не подозревает, что стал вратами. Радовались, что пережили Эре-Нергал? Смеялись над мертвым городом?

Голова в моей руке дернулась, будто кивая собственным чудовищным мыслям.

– Эре-Нергал был лишь колыбелью. Прологом. Настоящая охота… настоящая цена… ваш настоящий кошмар… только начинаются.

Глаз вспыхнул слепящим серебром, и смех – холодный, торжествующий, обещающий вечность мучений – снова ударил мне в голову, затапливая сознание тьмой.