Текст книги "Вор Мертвого города. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Глухарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8

Говорят, что самый опасный участок любого ограбления – это не взлом замка и не обход стражи. Это путь назад. Когда карманы оттягивает добыча, а в крови остывает адреналин, оставляя липкий пот и дрожь в коленях, вор начинает совершать ошибки. Разум шепчет, что худшее позади. Тело требует отдыха. Именно в этот момент натянутая струна рвётся.

Я подтягивал себя по верёвке Харгрима, болтаясь на тридцатифутовой высоте, и чувствовал, как эта самая струна внутри меня опасно вибрирует. Плечи горели так, словно под кожу залили кипящую смолу. Пальцы в изодранных кожаных перчатках сводило судорогой при каждом перехвате. Я лез на чистом упрямстве, тяжело и со свистом втягивая сквозь стиснутые зубы отравленный пеплом воздух Эре-Нергала. За пазухой, обжигая рёбра замогильным холодом, лежала завёрнутая в тряпицу ониксовая плитка. Тяжёлая, как смертный грех.

Подо мной, растворяясь в сером тумане, абсолютно беззвучно скользил Молчун. Я не смотрел вниз, но затылком чувствовал его ровный размеренный подъём. Ни судорожных вздохов, ни шороха сапог о камень. Он поднимался по отвесной стене так же непринуждённо, как столичный аристократ поднимается по парадной лестнице особняка. Эта нечеловеческая неутомимость раздражала меня сейчас сильнее, чем рой плотоядных гулей. Она напоминала о собственной слабости. О том, что я всего лишь кусок мяса, которого можно измотать, сломать и оставить гнить в пыли. Как Даррена.

Я отогнал мысль о бывшем командире, спрятав её в самый тёмный угол разума, куда не проникает свет. Эмоции – непозволительная роскошь. Скорбеть будем потом, если выберемся. Сейчас нужно просто перекинуть ногу через подоконник.

Пальцы наконец нащупали выщербленный край окна Башни Бальзамировщиков. Я подтянулся, стиснув челюсти так, что скрипнули зубы, перевалил тело через каменный подоконник и буквально ввалился внутрь, в спасительный полумрак. Сапоги коснулись пола. Я качнулся вперёд – восстановить равновесие, освободить место поднимающемуся следом Молчуну. Разум плыл от усталости, глаза ещё не привыкли к густой тени башни после серого уличного марева. Я сделал широкий неуверенный шаг.

Носок правого сапога зацепил что-то тонкое и упругое. Едва ощутимое сопротивление на уровне щиколотки.

Мое чутье, натренированное на ловушки гильдейских сокровищниц, подало сигнал тревоги с запозданием в долю секунды. Слишком поздно.

Тонкая нить – судя по звуку, скрученная из высушенных жил – лопнула с сухим мерзким щелчком. И тут же во мраке древней бальзамировочной разверзся локальный филиал Бездны.

Сверху, с балки, с пронзительным металлическим визгом сорвался тяжёлый ржавый крюк для подвешивания туш. Он рухнул вниз, увлекая за собой гирлянду медных сточных чаш, нанизанных на кусок гнилой верёвки. Чаши грохнулись на каменный пол с таким омерзительным раскатистым лязгом, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Но это был лишь первый акт. Ударившись о пол, крюк выдернул деревянный клин из-под наклонённого каменного стола. Столешница рухнула, и с неё, как водопад, посыпалась гора высушенных человеческих костей, черепов и пустых колб.

Бряк. Лязг. Звон. Оглушительный хруст перемалываемых костей.

В вековой тишине башни это прозвучало громче залпа осадных орудий. Эхо заметалось под сводами, усиливаясь и множась.

Я замер, оглушённый, мгновенно выхватывая кинжал. Сердце бешено билось, и я не понимал, что происходит.

В ту же секунду тьма впереди пришла в движение. С утробным рыком – похожим на рев северного бизона – из-за колонны вывалилась гора мяса и железа. Крэг двигался с пугающей для его габаритов скоростью. Двуручная секира, лезвие которой было шире моего туловища, уже взмыла в воздух, описывая смертоносную дугу. Гигант не задавал вопросов. Его рефлексы были просты и эффективны: есть громкий звук на периметре – значит, источник звука нужно разрубить от макушки до промежности.

Я присел, готовясь уйти перекатом под лезвие, прекрасно понимая, что на такое у меня уже не хватит сил.

Секира со свистом рассекла спёртый воздух и… замерла. Лезвие остановилось ровно в ладони от моего носа. Поток воздуха от взмаха шевельнул волосы.

Крэг тяжело сопел, нависая надо мной. Мутные глаза, лишённые сложной мысли, моргали, вглядываясь в моё лицо в полумраке. В его бритой покрытой шрамами голове со скрипом проворачивались шестерёнки узнавания. Он смотрел на меня, потом перевёл взгляд на разорванную нить у моих ног, на россыпь костей. И снова на меня. Идентификация заняла у него целых пять секунд.

– Ниточка сделала «дзынь», – прогудел он своим густым рокочущим басом, опуская секиру обухом в пол. Посмотрел на меня с лёгкой укоризной – так смотрят на неразумного ребёнка. – Плохие вещи делают «дзынь». Крэг думал бить плохие вещи. Но это Вор. Вор должен ходить тихо. А Вор ходит громко и ломает ниточку гнома. Это неправильно.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает сведённые мышцы, и опустил кинжал. Спорить с железной логикой бугая было бессмысленно.

В тот же момент за его широкой спиной вспыхнул свет. Сначала робкий – затем разгоревшийся ровным желтоватым пламенем самодельного факела, пропитанного какой-то алхимической дрянью. В круг света шагнул Харгрим. Гном выглядел невероятно довольным собой: борода топорщилась, маленькие глазки хитро блестели. Он перешагнул через груду черепов и остановился передо мной, упёрев руки в бока.

– Ага! Попался, столичный проныра! – скрипуче и самодовольно возвестил подрывник, совершенно игнорируя то, что я стою перед ним, покрытый кровью, пылью и потом, едва держась на ногах. – А ты говорил, что гномьи ловушки грубые! Годятся только для тупых гоблинов! Ну как тебе? Никакого пороха! Исключительно законы природы, система противовесов и немного местной анатомии!

Гном пнул носком сапога откатившийся череп.

– Тазобедренные кости как шарниры! – упоённо продолжал Харгрим, размахивая факелом так, что тени безумно заплясали по стенам. – А медные тазы для крови резонируют так, что мертвяк бы оглох! Стопроцентное срабатывание! Ты, профессиональный Вор, даже не заметил сигналки! Признай, человечишка, что мастера клана Железной Кирки…

Я молча шагнул вперёд, схватил Харгрима за грудки его кожаной куртки и с силой впечатал спиной в ближайшую каменную столешницу. Факел в его руке дёрнулся, посыпав искрами. Гном охнул, подавившись концом своей хвалебной речи.

– Заткнись, – прошипел я ему в самое лицо. Голос дрожал от сдерживаемой ярости и смертельной усталости. – Ещё одно слово про твою чёртову инженерию – и я засуну этот факел тебе в задницу, а резонирующие тазы надену на голову. Мы в мёртвом городе, кусок идиота. Твой «стопроцентный» грохот сейчас был слышен на улице.

Я отпустил его, брезгливо оттолкнув. Харгрим возмущённо поправил воротник, но промолчал – видимо, разглядев в моих глазах то, что обычно заставляет людей держаться от меня подальше. Бран, выступив из темноты, молча подошёл к окну и принялся быстро втягивать гномью верёвку, проверяя, не привлёк ли шум нежелательное внимание снаружи.

Молчун всё это время стоял в тени у подоконника и теперь беззвучно скользнул вглубь зала, растворившись во мраке. Никто не спросил, где Даррен. По моему лицу и тому, что в окне больше никто не появился, всё было предельно ясно. В командах наёмников не принято устраивать истерики по не вернувшимся. Меньше ртов – больше доля. Таков закон тракта.

Я отвернулся от гнома и обвёл взглядом наше временное убежище.

Слово «убежище» всегда вызывало у меня горькую усмешку. В Столице убежищем называют чердак над воровским притоном или заброшенный склеп на городском кладбище – место, где можно выспаться, зная, что стража не сунет туда нос. Здесь, в Эре-Нергале, концепция безопасности не существовала в принципе. Эта башня была просто каменной коробкой, которая отделяла нас от хищников чуть более толстыми стенами, чем обычно. Не дом. Гроб с замком, который мы по глупости закрыли изнутри.

Мой взгляд скользнул по отряду, выхватывая их из полумрака. Я смотрел на них не как на товарищей по несчастью, а как вор смотрит на инструменты, разложенные на бархате перед сложным делом. У каждого – своя функция. У каждого – свой предел прочности.

Крэг. Гигант уже вернулся в свой угол и флегматично привалился к стене. Лом. Тяжёлый, надёжный железный лом. Им не вскроешь шкатулку с секретом, но если нужно вышибить дубовую дверь вместе с петлями – лучшего инструмента не найти. Не задаёт вопросов, не сомневается, не боится. Просто бьёт, пока не скажешь остановиться.

Харгрим. Подрывник недовольно сопел, собирая разбросанные чаши. Бутыль с алхимической кислотой. Разъедает любую преграду, решает самые тупиковые проблемы. Но если забудешь о технике безопасности – прожжёт собственную плоть до костей. С ним нужно держать ухо востро: его гордыня рано или поздно втянет нас в неприятности.

Бран. Горец перевязывал верёвку, хмуро поглядывая в мою сторону. Крепкая отмычка-натяжитель. Гнётся, но не ломается. Не самый тонкий инструмент, зато держит форму под давлением. Примет на себя вес, когда потребуется.

И Молчун. Я скосил глаза в тот угол, где слилась с темнотой его фигура. Мастер-ключ. Идеальное лезвие, которое режет без звука и сопротивления. Проблема в том, что я не знал, в чьих руках этот ключ на самом деле находится. И когда он повернётся против меня.

А Даррен… Даррен был отмычкой из дешёвой стали. Снаружи блестящей, но с трещиной внутри. Когда давление в замке стало критическим, трещина разошлась. Отмычка сломалась, оставив обломок в скважине.

Мои мысли прервало движение в самой тёмной части зала. Из-за массивного основания обрушившейся лестницы показалась фигура.

Лира.

Она не вышла на свет факела, оставшись стоять на границе теней. Волшебница куталась в свою необъятную синюю мантию, сжимая края на груди побелевшими пальцами. В тусклом свете лицо казалось прозрачным, как пергамент. Я заметил маленькую приметную деталь: когда она увидела меня, напряжённые плечи внезапно опустились, а руки, до этого стискивавшие ткань, бессильно разжались. Она судорожно выдохнула. Девчонка не отдыхала. Она сидела в этой темноте, слушала грохот обрушающихся зиккуратов вдалеке и мысленно уже хоронила нас. Была уверена, что мы не вернёмся. Что они останутся здесь одни, запертые в древней башне, ожидая, когда за ними придут.

Хрупкий стеклянный щуп. Инструмент для поиска магических ловушек. Совершенно бесполезный в грубой драке и готовый разбиться вдребезги от неосторожного удара.

Я подошёл к длинному испещрённому желобами столу бальзамировщиков. Мышцы спины заныли, когда я скинул с плеча кожаный мешок. Пальцы – всё ещё дрожащие от напряжения – расстегнули пряжки. Я достал сверток. Ткань, в которую он был завёрнут, пропиталась пылью, но содержимое оставалось холодным.

Я развернул тряпицу и с негромким сухим стуком положил прямоугольную плитку из чёрного оникса на каменную столешницу. В свете гномьего факела тускло блеснула кроваво-золотая вязь древних рун. В левом верхнем углу хищно скалилась идеограмма: перечёркнутая чаша с тремя каплями. Знак Жемчужных Королей. Знак Венца.

Молчун не произнёс ни звука, оставшись в тени. Бран и Харгрим замерли, глядя на артефакт, но не решаясь подойти ближе. Они нутром чувствовали, что эта штука пахнет смертью сильнее, чем все разбросанные по полу кости.

Я перевёл взгляд на Лиру. Она жалась к колонне, испуганно глядя то на меня, то на чёрную плиту.

– Подойди сюда, пташка, – мой голос прозвучал сухо, по-деловому, без малейших предисловий. Я постучал пальцем по ониксу. – Мне нужно то, чему обучают в Коллегии. Вот тебе кусок древнего наречия. В нём зашифровано место, где лежит нужная нам вещь. Расшифруешь метафору про «плачущую луну» и «слёзы короля» – и, возможно, мы выберемся из этого проклятого города до того, как нам всем оторвут головы. У тебя есть время до утра. Работай.

Пока Лира была занята изучением плитки, я отошёл на два шага и прислонился спиной к избитой временем колонне, позволив рукам бессильно повиснуть вдоль тела. Редкий, почти чуждый для меня момент: от меня ничего не зависело. Я не умел читать мёртвые наречия. Не умел разгадывать метафоры жрецов, которые перед смертью забавлялись поэзией. Вся моя жизнь строилась на действии – на точном расчёте усилия, на мгновенном выборе между прыжком и ударом, на бесшумном скольжении в тенях. Сейчас я был просто зрителем в чужой игре, и это вызывало ощущение беспомощности.

Я скользнул взглядом по верёвке, уходящей в провал окна. Там, снаружи, Эре-Нергал медленно ворочался в своём зачарованном сне. Наш запас времени таял, как сало на раскалённой жаровне. Воронка багрово-чёрных туч над Дворцом Слёз медленно, но неумолимо сжималась, закручиваясь в плотный гнойный жгут. Сколько у нас осталось? День? Полтора? Если Призыватель со своими козлоногими ублюдками уже на пути к усыпальницам, то мы торчим здесь, как клопы под матрасом, надеясь на чудо.

Раздался странный звук, и я скосил глаза обратно в башню. Крэг сидел на полу, широко раздвинув огромные закованные в помятую сталь колени. В его массивных руках покоился длинный полый обломок бедренной кости – сухой, грязно-жёлтый, найденный в куче мусора у стены. Здоровяк держал маленький тупой напильник, позаимствованный из походного набора Харгрима, и с бесконечным, почти священным прилежанием выпиливал в кости небольшое круглое отверстие. Каждые несколько минут он останавливался, подносил кость к своим изуродованным шрамами губам и изо всей силы дул.

Ф-ф-ф-шуууух… – вырывался из костяной трубки мягкий, пустой, совершенно глухой звук, похожий на вздох умирающего.

Крэг хмурил массивные надбровные дуги, с глубоким трагическим недоумением разглядывал кость, тихо рокотал что-то себе под нос и снова принимался за работу. Скрежет железа по сухой кости ложился на тишину мерным усыпляющим ритмом.

– Ну-ка, расступись, не загораживай коптилку, – нагловато прохрипел Харгрим, бесцеремонно отодвигая Лиру локтем. Гном водрузил на нос смешные медные очки с толстыми стёклами, от которых его маленькие глаза-бусинки стали похожи на глаза глубоководной рыбы. – Текст – это технический документ. У него есть чертёж, размеры и спецификация. Жаль, человеческие недоучки всегда пишут так, словно у них в башке скисло пиво, но чертёж всё равно можно разобрать, если отбросить сопли.

Лира – всё ещё бледная, с дрожащими пальцами, – обиженно втянула голову в плечи. Но от плитки не отступила. Склонилась над ониксом так низко, что мышиные волосы едва не коснулись пламени факела.

– Это не сопли, Харгрим, – её голос сорвался на тихий, но упрямый писк. – В Коллегии нас учили, что великие заклинатели древности никогда не писали инструкции напрямую. Они использовали литургический слог. Каждое слово – символ, уходящий корнями в Первую Эпоху. Если переводить буквально, выйдет нелепица.

– Нелепица – это вся ваша Коллегия с её инквизиторами и мантиями, – проворчал подрывник, водя толстым покрытым мозолями пальцем по первой строке ониксовой плиты. Шумно втянул воздух носом, пошевелив усами. – Так, смотрим. Первый символ. Тяжёлый крюк с ушками. Знак правителя – у людей правитель всегда обозначается какой-то хернёй, которую вешают на шею. Второй знак – влага, стекающая из круга. Мокрота. Третий – прах первого ягнёнка в загоне…

Харгрим победно выпрямился, поправил очки на переносице и посмотрел на Лиру с видом мастера, который только что объяснил ученику, как правильно держать кирку.

– И что мы имеем? Дословно: «Влажное сало господина капает на грязь из-под хвоста первого овчинного приплода». Ну? Что я говорил? Твой древний заклинатель был просто жирным боровом, который жрал баранью ногу прямо над овечьим загоном и заляпал жиром пол. Записали для истории, чтоб слуги лучше мыли камни!

Лира уставилась на него круглыми от ужаса и недоумения глазами. На щеках проступил возмущенный румянец.

– Какое сало, Харгрим⁈ Какая овчина⁈ – взвизгнула она, но тут же испуганно прижала ладонь к губам, покосившись на меня. Я лишь молча приподнял бровь, напоминая о тишине. Волшебница перешла на свистящий яростный шёпот. – «Влажное сало» – это «слеза»! В литургическом письме влага правителя – это скорбь, пролитая на землю! А «первый приплод» – это «первенец»! Великий Эль-Карнах оплакивал своего первенца, погребённого в усыпальнице! При чём здесь овцы⁈

– При том, что овцы дают шерсть и мясо, а твоя скорбь – только сопли на кулаках! – не остался в долгу гном, угрожающе потыкав коротким пальцем в сторону оникса. – Зачем усложнять работу каменотёсу? Каменотёс – человек простой, ему за каждый знак платят серебром. Если написано «сало под хвостом» – значит, там было сало! Смотрим дальше. Вот, гляди: «Когда круглая головка сыра заплесневеет в белом ведре для устриц».

Харгрим захохотал, затрясшись всем своим толстым пузом, так что косы запрыгали по кожаному нагруднику.

– Клянусь Горном, этот твой король просто составлял список покупок для своей кухни! Сыр у него сгнил в ведре, понимаешь? Записал на баснословно дорогом чёрном ониксе, чтобы не забыть выпороть кухарку!

– Это не сыр! – Лира выглядела так, словно её вот-вот хватит удар. Она схватила Харгрима за рукав, пачкая пальцы в пороховой гари. – «Круглая головка» – это «луна»! «Белое ведро» – это «Жемчужный Город», Эре-Нергал до его падения! В текстах Коллегии его всегда называли Белым Сосудом Востока! Строка означает: «Когда луна истечёт кровью над Жемчужным Городом»! Это пророчество о начале Сна Дракона! О том времени, которое наступило прямо сейчас!

– Луна у них из сыра, город из устриц… – проворчал Харгрим, но смеяться перестал. Стёкла его медных очков отражали жёлтый огонь факела, и в глубине маленьких глаз-бусинок на мгновение промелькнула тень сомнения. Гном почесал бороду, выуживая застрявшую крошку сухарей. – Ну ладно, пусть будет луна. Но третья строка? Объясни мне третью строку, умница! «Тяжёлый головной убор лежит там, где строитель зажал пальцами сточную трубу нужника».

Гном победно скрестил руки на груди.

– Ну? Великий строитель уронил корону в дыру сортира и не смог достать, потому что пальцы застряли в трубе? Это же классика убогой человеческой инженерии! Постоянно что-то роняете в канализацию, а потом вызываете наших мастеров, чтобы мы разгребали ваше…

– Это не нужник… – прошептала Лира.

Её голос вдруг потерял всю прежнюю запальчивость. Стал ровным, тихим и каким-то стеклянным. Обиженный румянец мгновенно сошёл со щёк, оставив неестественную пугающую бледность. Она медленно опустила руки.

Ф-ф-ф-ш-ш-у-у-ух… – раздался в углу очередной безнадёжный вздох костяной трубки Крэга. Здоровяк огорчённо вздохнул и снова принялся пилить.

Лира не шевелилась. Она смотрела на чёрный оникс так, словно из под него прямо сейчас выползала ядовитая змея. Пальцы медленно, почти инстинктивно потянулись к плитке. Она обхватила её за края, бережно приподняла над бальзамировочным столом и поднесла к самому лицу.

– Лира? – негромко окликнул я, отлепляясь от колонны. Во мне зашевелилось нехорошее предчувствие. – Что там?

Волшебница не ответила. Она медленно перевернула ониксовую плиту обратной стороной.

Там не было полировки. Задняя часть – шершавая, грязная, со следами какого-то раствора. Молчун, когда осматривал плитку в замурованной комнате Архива, наверняка счёл эту сторону незаслуживающим своего высокого внимания. Но Лира… её пальцы медленно скользнули по самому краю, у стыка, где камень был сколот. Там, под слоем вековой окаменевшей грязи, виднелись тонкие неглубокие царапины. Не изящные руны Жемчужных Королей. Поспешные, грязные царапины, сделанные наспех острием железного стилуса или простым гвоздём.

– Очисти её, – приказал я, подходя ближе.

Харгрим молча вытащил из-за пояса жёсткую щётку из свиной щетины – которой обычно чистил запальные трубки своих бомб – и аккуратно, без лишних слов, принялся водить по задней стороне плиты. Чёрное крошево и вековая грязь посыпались на стол бальзамировщиков.

Под ними открылась короткая строка. Всего несколько символов.

Лира всматривалась в них, губы беззвучно шевелились, переводя знаки один за другим. Харгрим тоже склонился над столом, очки сползли на самый кончик носа. Гном шумно втянул воздух.

– Так… – пробормотал он, и в его голосе впервые за всё время исчезла всякая издёвка. Перевёл взгляд на Лиру, потом снова на оникс. – Тут написано… буквально. Без ваших лунных соплей. «Строитель спрятал тяжёлый убор в своей каменной коробке. Большой глаз слеп к его подвалу».

В зале повисла тишина, которую нарушал лишь шорох ветра за окном.

– Большой глаз… – прошептала Лира. Глаза её округлились от внезапного озарения. – Око Хар-Нурота! Тот-Кто-Во-Тьме! Он правит этим городом через Око, видит всё, направляет упырей и Судей, его взгляд проникает сквозь стены. Но…

– Но строитель знал своего заказчика, – закончил я её мысль, чувствуя, как внутри складывается последняя, самая важная деталь этой мозаики. Я посмотрел на оникс. – Великий Архитектор Эль-Карнах. Он строил этот город. Строил Дворец Слёз для Нергала. Он знал, к чему ведут ритуалы безумного короля.

– И был против этого безумия, – Лира жадно закивала, голос дрожал от возбуждения. – Он не успел остановить ритуал. Его убили – или он умер сам до Падения. Но перед смертью успел спрятать Венец. И не просто спрятать. Он положил его в собственную усыпальницу. Эль-Карнах спроектировал свою гробницу так, чтобы она стала слепым пятном для магии Нергала – вложил в фундамент руны, направленные против Ока. Создал место, куда взгляд Того-Кто-Во-Тьме не может проникнуть.

– Строитель всегда оставляет для себя лаз, о котором не знает хозяин дома, – подал голос Бран от окна. Горец стоял, опершись на свой обломанный меч, и в его глазах светилась угрюмая решимость. – Разумно. Я бы тоже так сделал.

Харгрим медленно снял медные очки, аккуратно сложил и засунул в карман куртки. Посмотрел на Лиру с каким-то странным, почти уважительным удивлением.

– Надо же, – проворчал гном. – Коллегия твоя, конечно, всё равно помойка… но голова соображает, девка.

Лира робко улыбнулась – впервые за всё время нашего пребывания в этой преисподней. Слабая, вымученная улыбка человека, который только что доказал свою полезность в мире, где бесполезных просто списывают в утиль.

Из непроглядной тени в дальнем конце зала бесшумно выступила фигура. Молчун. Он остановился на границе света факела, скрестив руки на груди. Лицо по-прежнему скрывал капюшон, но глаза цвета старого льда были прикованы к ониксовой плитке.

– Тайное укрытие, – произнёс он своим лишённым всякого выражения голосом. – Я предполагал, что текст носит чисто литургический характер. Это была ошибка.

Ни извинения, ни смущения. Просто констатация факта – как описывают погоду за окном или износ подошв на сапогах. Он ошибся. И признал это так же легко, как признал бы потерю пуговицы.

Харгрим и Лира замолчали одновременно, глядя на плитку, лежащую между ними. Я посмотрел на них. На уставшую волшебницу-недоучку. На гнома-взрывника, чьи усы всё ещё воинственно топорщились. Потом перевёл взгляд на Молчуна, застывшего безмолвной тенью в углу.

Мы нашли то, что искали. Узнали, где лежит Венец Бессмертия. Разгадали загадку, над которой веками бились искатели приключений и короли-завоеватели, оставившие кости у стен Эре-Нергала.

Я криво усмехнулся и поправил перевязь арбалета на плече.

– Великолепно, – тихо произнёс я. – Мы выяснили, куда идти. Осталось самое простое: спуститься в усыпальницу величайшего архитектора этого мира, обойти ловушки, которые он оставил для демонов и жрецов, и надеяться, что покойник не станет возражать, когда мы заберем из его могилы эту чёртову регалию. Не попавшись при этом на глаза Призывателю с его козлоногими друзьями, которые идут туда же.

Решение было принято. Никаких торжественных речей, клятв на крови или пафосных рукопожатий – подобная театральщина обычно предшествует быстрой и глупой смерти. Гробница Эль-Карнаха. Усыпальница Верховного Архитектора. Никто не произнёс этого вслух после того, как Лира озвучила перевод, словно само упоминание места могло привлечь внимание Того-Кто-Во-Тьме.

Я стянул изодранные перчатки, бросил их на пыльный каменный пол и медленно, стараясь не тревожить саднящее левое плечо, опустился спиной на холодный гранит. Вытянул гудящие ноги. Камень вытягивал тепло из тела, но сейчас этот замогильный холод приносил странное, отрезвляющее облегчение. Я заложил руки за голову, глядя в теряющийся во мраке свод башни, и позволил чувствам растечься по залу. В такие моменты ожидания люди снимают маски. Усталость и страх вымывают всё наносное, оставляя голую суть.

Справа, в углу, копошился Харгрим. Гном сидел, скрестив короткие мощные ноги, и разложил перед собой на куске грязной парусины всё содержимое бесчисленных подсумков. Его толстые испачканные сажей пальцы бережно, почти с религиозным трепетом поглаживали каждый стеклянный цилиндр, каждый мешочек.

– Красная шашка – одна, – забубнил он себе под нос. Голос тихий, скрипучий, но в этом месте слова разносились отчётливо, падая в тишину мелкими камешками. – Серый порошок – три меры. Детонирующий шнур… два локтя. Мать его, мало. Запалы… четыре стеклянных, два кремневых.

Он замолчал. Я, не поворачивая головы, слушал, как шуршит плотная ткань. Гном аккуратно сложил всё обратно в кожаные кошели. Затянул тесёмки. Застегнул металлические пряжки. Повисла пауза длиной в добрый десяток ударов сердца. Затем щёлкнула расстёгиваемая пряжка.

– Красная шашка – одна, – снова зашептал Харгрим тем же гипнотическим тоном. – Серый порошок – три меры…

Это был уже второй круг. Мастер из клана Железной Кирки, профессионал, способный на глаз отмерить заряд, чтобы обрушить мост и не повредить опоры, сейчас просто заговаривал свой страх. Превратил пересчёт арсенала в молитву. Пока он считал, пока руки ощущали привычную тяжесть селитры и пороха – завтрашний день не наступал. Завтрашний спуск в гробницу откладывался на один детонирующий шнур, которого было «мать его, мало». Я не стал его одёргивать. Пусть считает. У каждого свое успокоение.

Мой взгляд скользнул левее.

Лира не спала. Волшебница сидела, плотно прижавшись худой спиной к основанию обрушенной колонны. Подтянула колени к подбородку, свернувшись в клубок внутри своей необъятной синей мантии. В побелевших тонких пальцах намертво была зажата ониксовая плитка. Она не читала древние руны – в этом полумраке без факела было не разглядеть ни знака. Она просто держала этот холодный кусок камня обеими руками, вцепившись в него, как утопающий в обломок мачты. На её коленях лежал раскрытый потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. Краем глаза я видел единственную исписанную страницу. Лира нарисовала схему. Кривые неуверенные линии, набросанные грифелем, складывались в подобие плана – плана гробницы Эль-Карнаха, каким она его себе представила, исходя из расшифрованных метафор. Схема была абсолютно гипотетической, наивной в своей попытке запихнуть тысячелетние предания в геометрические рамки. Лира сжимала огрызок грифеля в правой руке, нависнув над листом. Рука не двигалась. Она пялилась в пустоту, и её огромные глаза были полны того страха, который наступает, когда воображение рисует картины страшнее любой реальности. Она пыталась взять ситуацию под контроль хотя бы на бумаге. И терпела поражение.

А вот Крэгу контроль был не нужен.

Гигант спал. Сидел прямо на каменном полу, привалившись необъятной спиной к резной ножке стола бальзамировщиков. Лысая голова, покрытая грубой вязью татуировок, тяжело свесилась на грудь. Дыхание – медленное, ровное и спокойное. Поперёк массивных закованных в помятые поножи колен покоилась двуручная секира, огромные ладони свободно лежали на древке. Я смотрел на него дольше, чем на остальных. В этом куске первобытного мяса было что-то завораживающе честное. Во сне он был абсолютно неподвижен – за одним исключением. Каждые несколько минут его правая кисть, лопата, способная переломить хребет волку, вдруг резко, с пугающей скоростью сжималась. Пальцы до хруста впивались в обмотанную кожей рукоять секиры. Всего на одну короткую секунду. Затем мышцы снова расслаблялись.

Сжать. Отпустить.

Это был не нервный тик. Мышечная память убийцы. Даже провалившись в глубокий сон, его тело продолжало сохранять бдительность, рефлекторно проверяя, на месте ли оружие, готово ли крушить черепа. В мире Крэга всё было предельно просто: никаких метафор, никаких тайных планов и древней магии. Только вес стали и мягкость чужой плоти. Я почти завидовал этой тупой непробиваемой ясности.

Молчун… Молчуна в зале словно не было, хотя я точно знал, где он находится. Безымянный наёмник стоял у узкого окна-бойницы, выходящего на восточную сторону. Застыл там ещё сорок минут назад и с тех пор не сменил позы ни на волосок. Прямая спина, руки свободно опущены вдоль туловища. Смотрел в узкую щель, туда, где клубился ядовитый серый туман и нависало тусклое багровое небо. Смотреть там было не на что. Пейзаж не менялся, город был мёртв. Но он смотрел. Я дважды, специально напрягал слух и зрение, проверял, поднимается ли его грудная клетка под плотным плащом. Дышит ли он вообще. Казалось, он слился с архитектурой башни, став ещё одним холодным камнем в древней кладке.

Я прикрыл глаза, отгоняя шум, и позволил мыслям сфокусироваться на том, что не давало покоя.

Призыватель.

Я думал о нём конкретно, без эмоций, разбирая увиденное на улицах Эре-Нергала. Перед внутренним взором снова и снова всплывала одна сцена: фигура в чёрном плаще, опускающаяся на одно колено перед разбитым, сломленным гвардейцем Валериана. Меня зацепила именно эта деталь. Призыватель мог стоять над ним. Мог раздавить его волю сверху вниз, как это делают все наделённые властью ублюдки – от столичных капитанов стражи до баронов преступного мира. Возвышение над жертвой – обычный инстинкт победителя. Но чернокнижник опустился. Не ради унижения, не для извращённого театра. Просто чтобы смотреть солдату прямо в глаза. Быть с ним на одном уровне в момент, когда будет вырывать из него саму суть жизни.

В своей жизни я вскрывал много замков. Гномьи сейфы с тройным секретом, шкатулки эльфийской работы, армейские сундуки с кислотными ловушками. И знал одно железное правило: самые смертоносные механизмы всегда создаются людьми, которые маниакально думают о деталях. Дилетанты делают ставку на толщину стали и грубую силу. Мастера вытачивают каждый винтик так, чтобы он входил в паз с идеальным, едва слышным щелчком.

Призыватель думал о деталях.

Он мог просто идти напролом, полагаясь на козлоногих демонов. Но Призыватель предпочитал контролировать свое выступление до мелочей. Это делало его врагом куда более страшным, чем если бы он был просто очередным безумцем, дорвавшимся до запретной магии. У этого старика с обнажённым черепом вместо половины лица не осталось ничего человеческого во внешности, но внутри горела решимость. Решимости в нём одном было больше, чем во всём нашем отряде. Я лежал на пыльном полу и честно пытался понять свои ощущения. Восхищает ли меня этот ублюдок или пугает до тошноты? Скорее всего, и то и другое – в равных пропорциях. Именно это и сводило с ума. Я привык презирать тех, кого граблю или убиваю. Презрение – отличная броня. Но презирать Призывателя не получалось. Его можно было только попытаться переиграть.