Текст книги "Вор Мертвого города. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Андрей Глухарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Я прищурился, разглядывая детали.

На его голове, тускло поблескивая в сером свете, лежал венец. Тонкий, изящный обруч из белого металла с единственной крупной матовой жемчужиной. Тот самый Венец, который мы видели в видении Эль-Карнаха на голове безумного короля Нергала. Тот, за которым нас послал Наниматель. Тот, что помнит боль каждого, кто его носил.

Но Призыватель не корчился в агонии. Не кричал. Он с пугающей сосредоточенностью вычерчивал на брусчатке сложный геометрический знак. Пальцы, обильно испачканные кровью – своей ли, нежити ли, гвардейцев ли, черной слизи собственных демонов – двигались размеренно и уверенно.

Ветер донес обрывок его голоса, который странным образом возвышался над звуками битвы. Он бормотал слова на языке, не похожем ни на древнее наречие Жемчужных Королей, ни на грубый орочий говор. Эти звуки царапали слух – казалось, их произносят не голосовыми связками, а трением камня о камень.

И меня осенила догадка.

Вся эта орда, весь воющий, гниющий океан нежити – они рвались сюда не ради битвы. Не ради демонов. Демоны были просто живым, истекающим кровью щитом, который случайно оказался у них на пути. Нежить шла на Венец. На маяк, вспыхнувший в тот миг, когда корона покинула слепое пятно Усыпальницы.

Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам. Мой хитрый план – вклиниться между двумя силами, дождаться, пока они перебьют друг друга, и подобрать корону, – только что обратился в прах. Венец уже сидел на голове Призывателя. А значит, снять его можно было только вместе с хозяином – живым или мертвым. И для этого пришлось бы прорубаться через три слоя чистого кошмара: через толпу нежити, через недобитых демонов Бездны и через магию самого чернокнижника, который, судя по всему, готовился провернуть что-то грандиозное.

Кровавые линии под пальцами Призывателя начали тлеть. Сперва слабо, как остывающие угли, потом вспыхнули тусклым, густым багровым светом. Воздух над площадью пошел волнами, искажая очертания сражающихся, будто мы смотрели на них через толщу мутной воды.

А потом резко упала температура.

Секунду назад я обливался потом от напряжения, а теперь тело пробила дрожь. Воздух стал таким ледяным, что дыхание вырывалось изо рта белым паром. Позади глухо закашлялся Харгрим, пытаясь согреть руки собственным дыханием.

Небо над площадью, и без того затянутое кровоточащей воронкой, будто просело вниз. Багрово-черные тучи втянулись в пространство между зиккуратами, сгустившись в плотный, непроницаемый туман. Он лег прямо над головами сражающихся, придавив собой звуки боя. Рев, лязг стали, визг рвущейся плоти – все это стало глухим, ватным, словно доносилось из-под земли. На площадь опустилась тяжелая, пульсирующая тишина.

Из этого тумана, прямо над обелиском, начали проступать очертания. Сперва смутные, едва различимые в тенях. Потом все более отчетливые.

Фигура. Исполинская, в несколько раз выше человека, она возвышалась над площадью, давя одним своим присутствием. Разум отчаянно пытался собрать эти черты в единый образ и раз за разом отказывался, потому что увиденное не желало укладываться ни в какие рамки. В ней угадывались остатки человеческого силуэта – силуэта короля Нергала. Истлевшая корона плоти, спадающая на плечи, сгорбленная спина. Но пропорции были вывернуты наизнанку. Слишком длинные, узловатые конечности. Слишком много суставов, изогнутых под неестественными углами. Грудь зияла дымящимися прорехами, сквозь которые сочился мрак, а там, где на лице должно было находиться левое Око Хар-Нурота, зияла пустая, кровоточащая тьмой глазница.

Так вот ты какой.

Хозяин Эре-Нергала явился лично, чтобы забрать украденную игрушку и наказать дерзнувшего явиться без приглашения чернокнижника.

Фигура не бросилась в бой. Замерла над площадью, буравя коленопреклоненного Призывателя пустой глазницей.

А затем Тот-Кто-Во-Тьме заговорил.

Это не был голос в привычном нам смысле. Звук не зарождался в воздухе – он возникал прямо в голове, отзываясь тупой ломящей болью по всему телу. Тяжелые, рокочущие, нечеловеческие вибрации, язык, не принадлежащий этому миру. Слов я не понимал, но суть была ясна и без перевода – смесь ледяного, божественного презрения и обещания вечной, немыслимой агонии тому, кто посмел бросить ему вызов.

Я ждал, что Призыватель падет ниц. Ждал мольбы о пощаде, попытки бегства, торга.

Но старик в темном плаще медленно, опираясь руками о собственные багровые знаки, поднялся на ноги. Запрокинул голову с Венцом навстречу нависающему над ним богу.

И закричал в ответ.

На том же вывихивающем кости языке. Голос его звучал слабее, тоньше, но в нем не было ни капли страха. В этом крике жила дерзость – безумная, ослепительная дерзость человека, которому уже нечего терять. Не мольба о милосердии. Вызов. Плевок в лицо самому воплощению Бездны.

Я лежал на крыше, вцепившись пальцами в камень, и чувствовал странное, неуместное уважение к этому куску гниющей плоти, посмевшему спорить с богом.

Ответом ему был хохот.

Раскатистый, сотрясающий воздух хохот Того-Кто-Во-Тьме. Тяжелый, многоголосый, будто смеялась разом дюжина глоток, забитых пеплом и кровью. Звук ударил по площади плотной волной, заставив меня зажать уши ладонями.

А затем, без замаха, без единого произнесенного слова заклинания, Тот-Кто-Во-Тьме нанес удар.

Это было похоже на волну сплошной, концентрированной тьмы, сотканной из тумана. Она вырвалась из пустой глазницы и обрушилась на центр площади.

Уцелевшие козлоногие демоны – то ли повинуясь инстинкту защиты хозяина, то ли просто оказавшись на пути – приняли удар на себя.

Итог был чудовищным.

Два демона, стоявшие ближе всего к эпицентру, не успели даже закричать. Их разорвало. Разлетелись в клочья, будто состояли не из хитина и мышц, а из мокрой бумаги. Куски плоти, обломки костей и потоки черной крови брызнули во все стороны вместе с остатками наседавшей на площадь нежити. Обломок хитинового панциря размером с мою голову с воем пронесся над самой крышей, где мы прятались, и с треском врезался в стену соседнего здания, осыпав нас кирпичной крошкой. Я инстинктивно вжал голову в плечи. Лира за спиной тихо вскрикнула.

Два выживших демона, истекающие кровью, обезумевшие от животного ужаса перед силой, во много раз превосходящей их собственную, отшатнулись. Но Призывателя не бросили. Повинуясь приказам, вшитым в их кровь чернокнижником, они рванули к нему, схватили за полы плаща и попытались унести с площади, продираясь сквозь оглушенные остатки нежити.

Они успели сделать десяток прыжков.

Тот-Кто-Во-Тьме не собирался их отпускать. Второй удар пришел не волной тьмы – пространство над площадью будто сжалось, а затем резко распрямилось. Я ощутил это как удар по самому воздуху – уши заложило от перепада давления. Всех троих – двух исполинских демонов и зажатого между ними Призывателя в Венце – снесло с площади, будто кто-то щелкнул невидимым пальцем.

Я проводил их полет расширенными глазами.

Тела с тошнотворным треском врезались в глухую стену ближайшего зиккурата. Удар был такой силы, что кладка не выдержала – они пробили первую стену насквозь, затем, судя по грохоту, еще одну или две, поднимая за собой облако каменной пыли и рев рушащихся вековых перекрытий.

А потом наступила тишина.

Звенящая, оглушительная, нарушаемая лишь редкими затихающими стонами умирающей нежити на опустевшей, залитой кровью площади и шорохом оседающей пыли.

Я лежал на карнизе, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Голова, привыкшая просчитывать варианты и искать выгоду в любой обстановке, сейчас буксовала – оглушенная, завороженная масштабом увиденного.

Я медленно поднял взгляд.

Туман Того-Кто-Во-Тьме никуда не делся. Он все еще нависал над площадью, клубясь и пульсируя. Бог был здесь. Просто ждал, пока осядет пыль, чтобы забрать свое.

А значит, у нас оставались секунды. Считанные, истекающие кровью секунды на решение, от которого зависело, сгнием мы в этом городе или уйдем отсюда с легендой.

Куда бежать?

Вниз, к пробитой стене зиккурата, где среди кирпичного крошева лежит сейчас Призыватель? Жив он или мертв – неизвестно. Если мертв – Венец валяется рядом. Но там же, в небе, нависает хозяин Эре-Нергала, чей следующий удар сотрет нас в пыль.

Или прочь? Развернуться, уйти по крышам, бросить проклятый контракт и убраться из Города Мертвых, пока нас не заметили?

Холодный расчетливый азарт хищника, увидевшего единственную щель в капкане, медленно вытеснял парализующий страх. Я посмотрел на Молчуна. Он тоже смотрел на пылящий пролом в стене зиккурата. И в его глазах читался тот же ответ, что зрел у меня.

Мы не уйдем с пустыми руками.

Я сжал рукоять меча, чувствуя, как на губах расползается кривая, обреченная усмешка.

– Харгрим, готовь порох, – тихо, но твердо сказал я, не отрывая взгляда от дыры в стене. – Мы идем за короной.

Глава 15

Пропасть между терминами «опасно» и «смертельно» стерлась в ту самую секунду, когда невидимый кулак Того-Кто-Во-Тьме вмял Призывателя в стену зиккурата. Я не стал дожидаться, пока осядет каменная пыль или пока разъяренный бог решит нанести второй удар по площади, накрытой его клубящимся, пульсирующим туманом. В Кожевенном ряду учили: если в таверну влетает городская стража, не смотри, кого они бьют, – просто ныряй в ближайшее окно и не возвращайся.

Я сорвался с карниза первым. Не прыгнул, а скорее позволил телу упасть в контролируемом, скользящем полете, группируясь еще в воздухе. Мои сапоги с хрустом врезались в кучу свежего щебня и битого кирпича, наметенную у самого пролома. Облако серой пыли мгновенно забило легкие, на зубах заскрипела известка. За моей спиной раздался тяжелый, металлический лязг – Крэг рухнул в крошево, как сброшенная с телеги наковальня, едва не отдавив мне пятки. Следом, яростно чертыхаясь и проклиная свои короткие ноги, скатился Харгрим. Гном пыхтел, как кузнечные меха, но одной рукой он намертво вцепился в локоть Лиры, буквально волоча волшебницу за собой, чтобы она снова не споткнулась и не сломала себе шею на этих руинах. Молчун… Молчун не издал ни звука. Он просто возник справа от меня, словно сгустился из поднятой пыли, без единой царапины на своем безупречно тёмном плаще.

Я рванул внутрь пролома, перехватывая кинжал обратным хватом.

Дыра в стене была колоссальной. Рваные, зазубренные края древней кладки торчали во все стороны, как сломанные ребра огромного зверя. Из почерневшего камня хищно изгибались ржавые железные скобы, обнаженные чудовищной силой удара. Воздух здесь был густым, почти осязаемым от взметнувшейся пыли. Сквозь эту пелену я успел разглядеть остатки былой роскоши – по обе стороны от пролома куски обвалившейся штукатурки всё ещё хранили обрывки древних фресок. Жемчужные Короли, пирующие за золотыми столами, с лицами, стертыми временем и демонической кровью, теперь казались издевательской насмешкой над тем адом, в который превратился их город.

Первое помещение, в которое мы ввалились, когда-то было хранилищем или складом подношений. Сейчас это была свалка. Перевернутые, высеченные из цельного базальта сундуки валялись вверх дном. По полу толстым ковром рассыпалось содержимое разбитых глиняных урн – серая, жирная зола, в которой то и дело блестели пожелтевшие фаланги пальцев или осколки черепов. Мой сапог с хрустом раздавил чью-то челюсть, но я даже не замедлил шага. Времени на сантименты и археологию не было. Впереди, сквозь клубы пыли, зиял еще один пролом – черная, неровная рана в следующей стене. Призыватель и его живой щит прошили это здание насквозь. Путеводной нитью служили жирные, дымящиеся мазки черной демонической крови на белом камне и борозды от когтей.

Я перепрыгнул через расколотую надвое алебастровую колонну и резко затормозил, гася инерцию.

В глубокой нише справа, среди перекрученных деревянных стеллажей, мелькнула тень. Серая, влажная кожа. Спина, изогнутая дугой. Упырь. Тварь, потревоженная грохотом, вскинула слепую, усеянную клыками морду, разворачиваясь к нам. Мои мышцы инстинктивно сжались, готовясь к броску. Краем глаза я заметил, что палец Харгрима уже лег на капсюль зажигательной шашки.

Но упырь не прыгнул.

Тварь замерла на долю секунды, ее ноздри судорожно втянули воздух, а затем она издала тонкий, почти собачий скулеж. Она не смотрела на нас. Она «смотрела» вверх, сквозь пробитые перекрытия, туда, где над улицей нависала подавляющая, сокрушительная аура её истинного хозяина. Упырь просто развернулся, поджав костлявый хвост, и на четырех лапах метнулся в противоположную от пролома темноту, словно спасаясь от гнева Того-Кто-Во-Тьме.

Я выдохнул сквозь стиснутые зубы. Это была временная милость. Бог Эре-Нергала сейчас был занят другим, и его марионеткам было плевать на залетных воров, пока не поступит прямой приказ рвать нас на куски.

– Ходу! – рявкнул я, возобновляя бег.

Мы влетели во второй пролом, затем в третий. Коридор разрушений превратился в почти идеальную, прямую линию, словно кто-то провел по чертежам архитектора невидимым, исполинским пальцем, стирая преграды. Я скользил по битому камню, и мой мозг, привыкший оценивать толщину стен при планировании взломов, автоматически фиксировал детали. Внешние стены зиккурата были циклопическими, сложенными из подогнанных друг к другу монолитов. Но здесь, внутри, кладка оказалась дрянной. Дешевый пористый камень, жидкий раствор, пустоты между перегородками. Классическая экономия подрядчиков. Жемчужные Короли могли мнить себя богами, но их строители воровали так же, как воруют мастера гильдий в нашей Столице. Коррупция пережила тысячелетия. И именно эта жадность древних прорабов позволила телам демонов пробить три стены насквозь, не превратившись в кровавую кашу при первом же столкновении. Ирония, которую я бы оценил за кружкой эля, но не сейчас.

Мы ворвались в последний зал.

Здесь воздух был настолько плотным от кирпичной взвеси и запаха серы, что его можно было резать. Бывшая сокровищница или, возможно, личный молитвенный чертог. Стены украшали хорошо сохранившиеся барельефы: коленопреклоненные жрецы, протягивающие руки к пустому центру комнаты.

Именно здесь полет закончился. Четвертая стена – массивная, несущая, сложенная из гигантских гранитных блоков – выдержала удар. Она покрылась густой паутиной глубоких трещин, из которых сыпался песок, но устояла.

Картина, открывшаяся нам, заставила бы поморщиться даже бывалого столичного палача.

Козлоногий демон был буквально вмят в гранит. Исполинская туша, которая в Ущелье казалась мне воплощением несокрушимой мощи, теперь представляла собой влажное, пульсирующее месиво. Толстый хитиновый панцирь на его спине треснул и осыпался мелкими, как чешуя, осколками. Сломанные ребра прорвали жесткую черную шкуру и торчали наружу, белея в сумраке. Правая рука демона была оторвана по самое плечо и валялась в луже дымящейся слизи в пяти шагах от тела. И все же этот монстр выполнил свой долг. Он принял на себя основную, сокрушительную силу удара бога, став гигантской подушкой, смягчившей удар. Демон еще жил. Из его разорванной пасти вырывались редкие, булькающие кровью хрипы, а уцелевшие пальцы слабо скребли по камню, но было ясно: эта тварь уже никогда не поднимется.

А в его изломанных, покрытых кровью объятиях лежал Призыватель.

Спеленутый лапами чудовища, как младенец в колыбели, чернокнижник казался нелепо хрупким. Его капюшон слетел. Я сделал осторожный шаг ближе, вглядываясь в лицо старика. Правая половина – голая, сухая желтая кость, на которой уже нечему было кровоточить. Левая, живая часть лица была искажена жуткой, асимметричной гримасой. Тонкие губы приоткрыты, обнажая серые зубы. Грудь под грязным, изодранным плащом не вздымалась. Ни единого признака дыхания.

Жив или мертв? Я задал себе этот вопрос лишь на долю секунды, а затем безжалостно отбросил его. Мне было плевать.

Потому что на этой наполовину истлевшей голове, чуть съехав набок, сиял он. Венец Бессмертия.

Тонкий обруч из безупречного белого золота, не потускневшего от времени. Единственная матовая жемчужина размером с перепелиное яйцо тускло мерцала во мраке, отражая свет гномьего фонаря Харгрима. Вещь, не обладающая ни шипами, ни устрашающими рунами, но от одного взгляда на которую по коже ползли ледяные мурашки.

Внутри меня вспыхнул тот самый, ни с чем не сравнимый воровской азарт. Дрожь в пальцах, когда сейф с миллионной казной щелкает и дверца приоткрывается. Вот он. Прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки. Но этот азарт мгновенно смешался с горьким, тяжелым, почти детским страхом. Я смотрел на этот кусок металла и понимал, чем за него заплачено. Изорванные в клочья гвардейцы Валериана. Лорис, разорванный демоном на границе. Весь этот проклятый, гниющий город, обреченный на вечную агонию. Цена была слишком высокой, непомерно раздутой, чтобы теперь просто подойти и забрать его с головы мертвеца, как дешевую брошку с прилавка.

Я сделал глубокий вдох, отгоняя лишние мысли. Моя рука в изрезанной перчатке уже потянулась вперед, пальцы раскрылись, готовясь сомкнуться на белом золоте.

И в этот момент меня толкнули.

Грубо. Жестко. Плечом в плечо.

Удар был такой силы, что я покачнулся, едва не потеряв равновесие, и инстинктивно отступил на полшага, рука метнулась к кинжалу. Я резко повернул голову.

Это был Молчун.

Но это был не тот Молчун, которого я знал. Привычная бесстрастная точность, экономная грация машины для убийств исчезла. Его движения были рваными, лихорадочными, почти дергаными. Капюшон слетел с его головы, открывая бледное, заострившееся лицо. И его глаза… Я наткнулся на этот взгляд в тусклом свете, и у меня внутри все сжалось в холодный, неприятный узел. В этих выцветших, всегда ледяных глазах больше не было пустоты. Там полыхал голод. Чистая, неприкрытая, сводящая с ума алчность. Это не был холодный расчет наемника, оценивающего добычу. Это была жажда изголодавшегося пса, увидевшего кость с куском свежего мяса.

«Какого дьявола… – лихорадочно пронеслась в голове мысль. – За все эти дни он ни разу не посмотрел ни на золотые чаши, ни на трактаты с высшей магией. Он игнорировал всё. А тут…»

Прежде чем я успел открыть рот или поднять арбалет, затянутые в черную кожу пальцы Молчуна рванулись вперед и жадно, до хруста суставов, сомкнулись на белом золоте Венца.

Время словно споткнулось и замедлило ход.

В ту самую секунду, когда кожа Молчуна коснулась регалии, наполовину истлевшие веки Призывателя дрогнули. Медленно, с мягким шелестом, они раскрылись. Живой глаз – мутный, налитый кровью – сфокусировался на наемнике. Треснувшие, бескровные губы чернокнижника приоткрылись, и с них сорвался шепот. Едва слышный, но режущий по нервам, как ржавый гвоздь по стеклу. Это был тот скрежещущий, противоестественный язык, на котором он совсем недавно выкрикивал свой вызов богу.

И рука Молчуна исчезла.

Ее не отрубило. Не оторвало с брызгами крови и хрустом костей. Она просто перестала существовать. В том месте, где секунду назад была кисть в черной перчатке, сжимающая Венец, образовалась абсолютная пустота. Будто кто-то взял влажную тряпку и просто стер кусок реальности, не оставив ни следа.

Я отшатнулся назад, споткнувшись о кусок разбитой колонны. Вскинул арбалет, вжав приклад в плечо, палец лег на спусковую скобу. Мой взгляд судорожно метался между ожившим мертвецом и Молчуном.

Я вгляделся в культю наемника. Крови не было. Обрубленных вен, торчащих костей, розового мяса – тоже. Из ровного, словно срезанного невидимым клинком обрубка предплечья медленно, густыми комьями вываливалась серая, зернистая масса. Она была похожа на слежавшийся мокрый прах или золу. И в этой падающей на пол трухе едва заметно пульсировали тончайшие нити тусклого серебристого света. Очень похожие на те нити, из которых был соткан призрак Архитектора Эль-Карнаха в его усыпальнице.

Молчун не закричал. Он не упал на колени, не схватился за обрубок. Он медленно поднял свою руку без кисти на уровень глаз. Лихорадочный блеск алчности в его взгляде погас, мгновенно сменившись привычным ледяным спокойствием. Он изучал сыплющийся из его руки пепел с холодным, почти академическим любопытством. Так мастер рассматривает сломавшуюся в замке отмычку, пытаясь понять, почему металл не выдержал напряжения.

– Гомункул… – раздался хриплый, надтреснутый голос.

Призыватель.

Старик заворочался. Опираясь здоровой рукой о разбитую морду умирающего демона, он с невероятным, мучительным усилием начал подниматься на ноги. Кости в его теле хрустели, левая нога подворачивалась, но он встал. Медленно, исполненный того жуткого достоинства, которое бывает только у людей, находящихся за гранью отчаяния.

Чернокнижник посмотрел на Молчуна сверху вниз. В его живом глазу плескалось бездонное, ядовитое презрение. Презрение мастера, разглядывающего дешевую подделку.

– Он посылает кукол сторожить марионеток, – прошипел Призыватель, выплевывая слова вместе с каплями черной крови. – И искренне удивляется, почему его игрушки ломаются раньше срока.

Он криво усмехнулся, обнажив серые десны на живой половине лица.

– Ты даже не понимаешь, из чего ты сделан, грязь, – яд в его голосе обжигал. – Жалкий выкидыш. Слепленный из праха забытых веков и чужих воспоминаний. Ты думал, что сможешь коснуться Венца? Сосуда, который пьет настоящие души? В тебе нет души. Только пыль и чужая воля.

Я стоял, замерев, переводя прицел арбалета с чернокнижника на сыплющегося пеплом Молчуна. В моей голове складывался пазл, от которого становилось тошно. Идеальные движения. Отсутствие страха и усталости. Знание древних языков. Он не был человеком. Наниматель действительно приставил к нам голема, слепленного из мертвечины, чтобы тот довел нас до цели.

Не успел я осмыслить это до конца, как весь зиккурат содрогнулся.

Со стороны центральной площади, пробиваясь сквозь дыры в стенах, донесся оглушительный, выворачивающий внутренности грохот. Земля под ногами ушла вниз, с потолка посыпались тяжелые каменные блоки. Тот-Кто-Во-Тьме не собирался ждать. Ослепленный яростью бог Эре-Нергала наносил новый удар, снося преграды, отделявшие его от украденной короны.

Призыватель вздрогнул.

Вся его спесь, все его презрение к гомункулу испарились в долю секунды. На его наполовину живом, наполовину истлевшем лице проступил неподдельный, чистый животный ужас. Тот самый ужас, который заставляет крыс грызть собственные лапы, чтобы вырваться из капкана. Он вжал голову в плечи, судорожно озираясь, прислушиваясь к тяжелой, сотрясающей стены поступи своего палача.

Мы замерли.

Секундное замешательство – роскошь, которую живые позволяют себе из-за шока, боли или страха. Но Молчун не был живым в том смысле, который мы вкладываем в это слово. Потеряв кисть, превратившуюся в осыпающийся пепел, он не издал ни звука. Его тело не дрогнуло от боли, мозг не потратил ни единого мгновения на осознание увечья. Он использовал эту паузу, когда Призыватель, упиваясь своим триумфом и презрением, позволил себе расслабиться.

Уцелевшая левая рука безымянного наемника скользнула под плащ с такой немыслимой, текучей скоростью, что глаз отказывался фиксировать движение. Тонкий матовый стилет, словно вынырнувший из самой тьмы, описал короткую дугу. Молчун шагнул вперед, вплотную к чернокнижнику, и одним быстрым, лишенным замаха ударом вогнал лезвие точно туда, где под изодранными лохмотьями должно было биться человеческое сердце.

Я стоял, не опуская арбалета. Удар был безупречен. Идеальная работа убийцы, исполненная с хирургической жестокостью.

Но Призыватель не закричал. Его тело не выгнулось в предсмертной судороге. Старик лишь медленно, с каким-то холодным, почти отстраненным интересом опустил свой единственный живой глаз на рукоять кинжала, торчащую из его груди. Клинок вошел по самую крестовину, пробив ребра, но из раны не вытекло ни единой капли крови. Звук удара был таким, словно сталь вонзили не в плоть, а в трухлявое, насквозь прогнившее бревно, давно лишенное соков жизни. Магия Бездны, годами поддерживающая эту разваливающуюся оболочку, заменила ему кровоток и нервы.

Чернокнижник неспешно поднял голову. Во взгляде, обращенном на Молчуна, не было ни ярости, ни страха – только скучающее раздражение мастера, у которого криворукий подмастерье в очередной раз испортил хорошую заготовку. Растрескавшиеся, бескровные губы старика дрогнули, выталкивая короткий скрежещущий звук – будто ржавое лезвие царапнуло по стеклу.

И в ту же секунду на Молчуна обрушилось нечто.

Никакого пламени, никаких молний, ни сгустка тьмы, который можно увидеть глазом. Просто сверху рухнула тяжесть – немыслимая, будто на наемника опустилась подошва великана, невидимого и равнодушного к тому, что под ней хрустнет. Гранитные плиты под ногами Молчуна с грохотом просели, разошлись веером трещин. Тело вмяло в камень. Раздался мокрый, гадкий хруст ломающихся костей – от этого звука у меня свело челюсть. Фигура в черном плаще расплющилась о пол, застыв в позе, которую не смогло бы принять ничто живое.

Я не успел ни крикнуть, ни спустить арбалет. Первыми среагировали те, от кого я меньше всего этого ждал.

Из-за моего плеча, едва не задев ухо, со свистом пролетел латунный цилиндр. Харгрим. Голова гнома работала быстрее заклинаний – он оценил расклад за один вдох и не стал тратить время на слова. Снаряд коротко чиркнул дугу в воздухе и глухо стукнулся о брусчатку прямо между сапог Призывателя.

Щелчок запала.

Вспышка выжгла зал добела на долю секунды. Огонь ударил вверх, окатив старика жаром и колючей каменной крошкой. Призыватель, не ожидавший от нас такой примитивной подлости, отшатнулся. Пламя лизнуло изодранный плащ, он вскинул рукав, закрывая лицо, и надсадно закашлялся – теряя на один драгоценный миг хватку над происходящим.

Этого мига хватило.

Я вжал приклад гномьего арбалета в плечо. Мир сузился до бронзовой мушки. Не грудь – там было гнилое дерево, не пробьешь. Не голая кость правой половины лица. Я поймал в прицел единственный живой, мутный, но еще зрячий глаз.

Палец мягко, на выдохе, потянул спусковую скобу.

Тетива лязгнула. Короткий бронебойный болт пересек расстояние быстрее удара сердца и вошел точно в цель. С тошнотворным чавканьем глаз лопнул. Снаряд прошил глазницу, с хрустом пробил череп и вылетел из затылка, выбив фонтан почти черной, загустевшей крови вперемешку с осколками кости.

Из разодранного горла старика вырвался крик – визгливый, дрожащий, нечеловеческий вой, в котором смешались скрежет железа и шипение пара. Но вопреки всякому здравому смыслу он не упал. Призыватель качнулся назад, но ноги удержали его на земле. Левой рукой, дрожащей, он прижал ладонь к тому, что секунду назад было его лицом, а правую вслепую вытянул в нашу сторону.

Воздух вокруг его скрюченных пальцев начал густеть. Пространство поплыло маревом, отзываясь низким сверлящим гулом – я ощутил эту дрожь кожей, волоски на затылке встали дыбом. Он стягивал остатки своей гнилой души для последнего удара, который должен был размазать нас по этим стенам.

Мы бы не успели уйти. Но у нас был свой козырь.

Слева взревел Крэг. Не человеческий крик злости – рык горы мяса, разом отбросившей все страхи. Гигант сорвался с места, вложив в прыжок весь вес своего бронированного тела. Брусчатка треснула под коваными сапогами. В воздухе тускло сверкнуло широкое лезвие секиры.

Удар пришелся точно. Сталь врезалась в вытянутую руку Призывателя с мокрым сочным хрустом – не просто перерубила кость, а снесла руку вместе с плечом, отшвырнув окровавленный обрубок к стене раньше, чем заклинание успело сорваться с мертвых пальцев. Марево в воздухе лопнуло, осыпавшись безвредными искрами.

Чернокнижник качнулся вбок, теряя равновесие, – и этого мне было достаточно.

Я бросил разряженный арбалет – тот с грохотом упал на камень – и правой рукой выдернул из ножен меч с затемненной сталью. Рванул вперед скользящим шагом, без всякого столичного изящества. Грязная, экономная работа Кожевенного ряда.

Два удара. Выверенные, наработанные годами, почти без участия разума.

Первый – рубящий, с оттяжкой, по основанию шеи. Лезвие с хрустом перебило позвонки, остановив старика на полудвижении. Второй довершил дело. Резкий горизонтальный взмах, вложенный всем телом, – сталь со свистом прошла сквозь остатки плоти и сухожилий, разрубив шею насквозь. Обезглавленное тело замерло на миг, будто не веря, а потом тяжело осело – грязная куча тряпья рядом с изуродованным демоном.

Голова старика с глухим стуком ударилась о брусчатку, прокатилась через лужу черной слизи и остановилась у моих сапог. Единственный мертвый глаз бессмысленно таращился в пустоту. И – вот же злая шутка – тонкий белый обруч Венца с матовой жемчужиной так и не слетел с макушки. Сидел, будто прирос, тускло поблескивая в пыли.

Я застыл, тяжело опираясь на окровавленный меч.

Наступила тишина – тяжелая, звенящая после недавнего грохота. В ушах еще стоял отзвук взрыва, ноздри щипало от порохового дыма Харгрима. Зал наполнился хриплым дыханием живых, которые только что пережили еще одну встречу с неминуемым.

Я не стал смотреть на корону. Взгляд метнулся в сторону.

Я бросил меч и рухнул на колени у края огромной выбоины в полу.

То, что открылось глазам, ледяным комом свернулось где-то под ребрами. Молчун лежал, вдавленный в раскрошенный гранит. Тело сплющено, изломано под углами, которые не бывают у живых существ, – точно паука прихлопнули тяжелым сапогом. И ни капли крови. Ни разорванных внутренностей, ни белого блеска обломанных ребер.

Сквозь трещины в бледной коже, сквозь дыры в черном плаще сочилась серая, зернистая пыль. Она медленно оседала на камень. А в глубине разрушенного тела едва теплились нити тусклого серебристого света – такие же, что мы видели в видении Эль-Карнаха. Только сейчас они гасли одна за другой, как свечи на забытом алтаре, задутые сквозняком.

Я смотрел на это угасание, и мой привычный воровской цинизм на мгновение дал трещину. В голове всплыл разговор на крыше. Тот единственный момент, когда эта машина для убийств, эта тварь, слепленная Нанимателем, произнесла что-то похожее на признание.

«Ты хороший вор, Марек. Наниматель выбрал тебя не случайно».

Сейчас, глядя, как из него вытекает искусственная жизнь, эти слова казались нелепыми, горькими и до странности пустыми. Он был механизмом. Но механизмом, который шел с нами плечом к плечу и принял удар, предназначенный мне.

Молчун еще держался – насколько это слово вообще применимо к существу из праха и чужой воли. Голова, вывернутая набок, слабо дрогнула. Выцветшие, ледяные глаза с явным трудом повернулись и остановились на моем лице.