Текст книги "С добрым утром, Марина"
Автор книги: Андрей Фесенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
– Не советую ершиться, председатель!
– Спасибо за совет.
– Сын твой, стало быть, отказался вернуться в Гремякино?
– У него своя голова на плечах.
– Так-то оно так… Только вот ты все-таки построил домище, хотел передать в наследство, даже невесту держал на примете. А сын начхал на твою отцовскую заботу. Вот как вышло, председатель, если уж раскрывать карты до конца.
Солнце опять начало бить в глаза Ведерникову, он взялся за портфель, встал. Павел Николаевич смотрел на него теперь, как глухонемой, – напряженно, полузастыв. Господи, вон куда загнул этот человек! Облизнув губы, Ведерников произнес:
– Ну, а сейчас, если позволишь, мне бы хотелось взглянуть на твой дом, вернее, осмотреть его со всех сторон.
Павел Николаевич встрепенулся:
– Да ведь видел же! И обедал как-то…
– Другими глазами хочу оценить. Беспристрастно, с полной объективностью.
– Что ж, давай смотри, товарищ контролер…
Они направились по тропке через луговину к видневшемуся на новой улице светлокрышему дому. Говорить им не хотелось. Павел Николаевич шел впереди, рассеянно поглядывая по сторонам, а Ведерников, немного поотстав, напряженно обдумывал то, что увидел и узнал сегодня в Гремякине. Но почему-то мысли его сбивались, путались, он начинал размышлять о собственной жизни, нелегкой, трудной, как казалось ему.
Перейдя работать в Комитет народного контроля, Ведерников дал себе слово относиться к своим новым обязанностям с безупречной честностью, быть принципиальным, невзирая на лица. Первые анонимные письма из Гремякина он положил в особую папку, которую в шутку называл «кляузной теткой». А потом поступило два сигнала, уже подписанных подлинными именами. Делу надо было дать ход, и он пошел в райком партии, к Денису Михайловичу, чтобы посоветоваться с ним, как быть. Тот выслушал и вдруг обиделся: «Чего же ты ко мне пришел? Проверяй, выводи на чистую воду, для того и существует народный контроль!» Лишь после этого Ведерников взялся распутывать «гремякинский клубок». Он собрал в районе все необходимые справки о Говоруне, учел также и то, что этого председателя не ставили в пример другим, даже иногда поругивали. Правда, в последнее время районная газета заговорила о строительных начинаниях в Гремякине, но тем более во всем следует строго разобраться и пресечь всякую возможность беззакония…
«Ишь, ворота железные поставил, как в помещичьей усадьбе!» – подумалось Ведерникову, когда следом за Павлом Николаевичем он вошел во двор его дома.
На крыльце их встретила встревоженная Вера Гавриловна, хозяйка дома…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
– Что-то неладное творится с нашим председателем, – сказал как-то старший Блажов младшему. – Будто надломился человек, хоть и держится на людях, работает, даже покрикивает. Да и то надо понять – уборка на носу, она заставляет все крутиться…
Максим, как обычно рано утром, собирался на рыбалку – готовил удочки. Отец только что вернулся с ночного дежурства, еще даже не переоделся, был в брезентовом пиджаке и рыжих, истоптанных сапогах. Под навесцем, на летней плитке, закипал вместительный чайник – старик, как только приходил домой, перво-наперво пил чай, а напившись, ложился отдохнуть часок-другой и уж потом брался за домашние дела, что-либо строгал или пилил.
Сын посмотрел через плечо на отца, заваривавшего чай, спросил без особого интереса:
– Что у вас – заторы с ремонтом техники?
– С жатвой управимся. Не впервой. Привычные мы. Дела тут другого коленкора. Павел Николаевич знаешь какой? Вроде крестьянской лошади в телеге: стегай кнутом, лупи в хвост и гриву, надрываться будет, а довезет, дотащится куда надо…
Старик, присев к столу, несколько минут с превеликим удовольствием пил с блюдца чай, не в силах отвлекаться на разговоры. Максим хорошо знал эту привычку отца, не стал надоедать ему расспросами, пошел с лопатой в огород накопать червей.
Весь этот месяц, проведенный в Гремякине, жил он беззаботно, бездумно, проводил время на реке, перезнакомился с местными и приезжими рыболовами-отпускниками, жившими в походных палатках вдоль берега, ел с ними уху, печеную картошку, иногда ночевал где-нибудь в копне сена. А когда рыбалка надоедала, устроившись в тени под деревом, Максим перечитывал «Войну и мир» просто потому, что книга подвернулась под руку. Толстовские герои, неповторимая, навсегда ушедшая жизнь, человеческие страсти и волнения так завладевали его душой, что он забывал о времени, о себе. Он загорел, как цыган, перестал бриться, ходил с приятной русой бородкой.
Правда, иной раз вечером Максим вроде бы тяготился бездельем, чего-то недоставало, хотелось что-то делать, куда-то уехать; должно быть, сказывалась журналистская привычка к поездкам, к перемене места, к напряжению. Перед глазами рисовались то залитые солнцем зеленые берега Лузьвы с фигурами рыболовов, то голубеющие дали со стогами сена и петляющим в траве проселком, то прямая гремякинская улица с распахнутыми окнами, с колодцами напротив дворов. Чаще всего почему-то виделась эта улица. А что, если бы присмотреться к ней, пройтись из конца в конец, постоять у калиток с хозяйками, покурить со встретившимися мужиками, а потом описать бы. Деревенская улица как она есть. Неужели получилось бы неинтересно?
Максима охватывало нетерпение, он брался за блокнот и заносил в него не цифры и голые факты, а сценки, подслушанные разговоры. Однажды ему захотелось понаблюдать за гремякинской улицей утром. Он вышел со двора и направился в сторону конторы. Первой ему повстречалась Чугункова, она торопилась на ферму, а на него даже не обратила внимания. Над дворами уже поднимались сизоватые дымки – хозяйки затопили летние плитки. Цепочкой шли гуси к реке, мычали на выгоне коровы. Улица постепенно оживлялась. Промчался на мотоцикле тракторист Додов, а его беременная жена стояла у калитки и махала рукой, пока муж не скрылся за поворотом. Тяжелой походкой грузчика прошагал в контору бригадир Огнищев с сигаретой во рту – этот приподнял кепку и издали поклонился Максиму. А Павел Николаевич долго с кем-то разговаривал у колодца, до правления не дошел, а повернул в механическую мастерскую, откуда уже доносился гул мотора. Немного погодя, будто пугливая птичка, пробежала в новых туфлях Люся Веревкина. Каждого можно было узнать по походке и одежде, представить, как кто открывает двери, садится за стол, разговаривает…
Все это Максим потом записал в блокнот подробно, обстоятельно, а зачем – не отдавал себе отчета. Может, пригодится когда-нибудь.
Он не раз вспоминал о предложении Марины Звонцовой встретиться с гремякинцами в клубе. Надо было собраться с мыслями и все-таки подготовиться к выступлению. Но такое желание быстро угасало, день проходил за днем, и теперь Максим даже поругивал себя за то, что не отказался от затеваемой встречи, – уж очень трудно было огорчать эту милую, скромную девушку. Почему-то она довольно часто попадалась ему на глаза то тут, то там; он видел ее в цветастом платье на улице, встречал на берегу Лузьвы, бодрую, веселую, подвижную, с переброшенным через плечо полотенцем. Улыбаясь, поблескивая глазами, она спрашивала его, не забыл ли он об их разговоре. Максим отшучивался: мол, готов выступать перед земляками ежедневно, а потом, лежа где-нибудь на траве под ивой, припоминал доверчивую, открытую девичью улыбку и сам улыбался, как бы прислушиваясь к чему-то.
«Ничего не скажешь, миленькая, но наивная, как школьница!» – думал он о Марине, сожалея, что его безмятежная юношеская пора давно миновала и что ему, наверное, никогда не забыть Софью, не вытравить из сознания прожитых с нею лет…
Накопав за сараем червей, Максим вдруг загадал, встретится ли сегодня по дороге к реке девушка, заговорит ли, как обычно, с ним первая? Пожалуй, выступление в клубе можно будет провести – так и быть, надо сделать хоть что-то приятное по просьбе этой чистой, светлой, старательной души!..
«Вот бы мне такую сестренку! – подумал он. – Можно было бы на правах старшего брата оберегать ее, давать советы, учить уму-разуму и вообще наблюдать, как растет, мужает человек».
– Так что там, батя, говоришь, с председателем? – обратился Максим к отцу, возвратясь под навес.
Тот раскраснелся от чаепития, распарился, как после бани. Невнимание сына к важному разговору старик истолковал по-своему: помешался человек на рыбалке! Ничего другого знать не хочет. Отдыхает от напряженной городской жизни, от семейных неурядиц. Пусть отращивает бородку, пусть побездельничает до поры до времени – горожанину это можно себе позволить. Честно говоря, радоваться надо тому, что попавший в беду сын отходил душой, успокаивался, набирался новых сил не где-то на стороне, в чужих дальних краях, а под родительским кровом, в родном Гремякине…
– Ты ведь знаешь, у нашего председателя строгач по партийной линии, – заговорил старик, вытирая полотенцем чашку и блюдце. – Большие трудности у нас были с запасными частями. Пять машин, считай, стояли без движения. Вот Павел Николаевич и сработал, как говорится, налево, раздобыл и шины, и рессоры, и даже новую кабину. А попутно еще чего-то прикупил на стороне. Хозяйство-то большое, все требуется! Ну, конечно, узнали в районе, прокурор заинтересовался незаконными покупками. Вот, стало быть, и схлопотал он себе наказание весной, из своего кармана покрыл не подтвержденные документами расходы. А что будет ноне, одному богу ведомо, раз народный контроль вмешался…
– Да в чем дело? – уже всерьез поинтересовался Максим.
В эти дни, предаваясь отдыху, увлеченный рыбалкой, рекой, он не очень-то вникал в гремякинские новости. Отец с укором посмотрел на сына, поморгал глазами:
– Неужто не слыхал ничего? Чудак, право! А еще газетный работник. Говорю ж тебе: Комитет народного контроля занимается нашим председателем!
– Ведерников, что ли?
– Он самый, которого Павел Николаевич когда-то шуганул из колхоза. Как у себя дома, распоряжался у нас этот Ведерников, нажимщиком себя показал. Теперь-то он поквитается с председателем. Злопамятный мужик! Все припомнит, все в один котел свалит: и свое изгнание из Гремякина, и шины, и историю с председательским домом. Одним словом, быть грому и молнии…
Максим был уверен, что довольно хорошо знал гремякинского председателя. Удивительной, неожиданной стороной вдруг оборачиваются иные события! И люди тоже. Может, потому его и привлекала беспокойная, хлопотливая журналистская работа, что она позволяла узнавать в человеке самые глубинные, скрытые качества. В Говоруне ему нравилась его независимость, хозяйская неторопливость. Все это, конечно, хорошо, но… Но зачем ему такой домище? В самом деле, выделяется, как усадьба. И разные недобрые мысли у людей вызывает…
– Батя, а что, председательский дом честно построен? – спросил Максим после затянувшейся паузы.
Отец в задумчивости почесал затылок, прижмурился:
– Да вроде на свои, сбереженные строил… Кто теперь только не строится!.. А Павла Николаевича, конечно, жалко. Кровь портят человеку. Сегодня подался в район грустный, как рекрут. Я проводил его до машины и шепнул: «Держись, Николаич! Не поддавайся мстительным личностям, ежели правда на твоей стороне». А он ответил: «Не в доме дело. Неугоден я кое-кому». Вот и тревожусь я теперь.
– Сгущаешь краски, батя! – перебил отца Максим и тут же, вспомнив пунктуальнейшего Ведерникова, неуверенно добавил: – Хотя, разумеется, всякое может быть. Из мухи слона иногда делают. Если у вашего председателя нет больших грехов, он сможет за себя постоять. А угоден он или не угоден кому-то – это в конечном счете гремякинцы сами решат. Собрания-то не обойдешь!
Максим поспешил со двора. Он пересек выгон, по которому пестрым ковром расползлось стадо коров, и тропкой зашагал к реке, размышляя о том, какой же все-таки примет оборот история с Павлом Николаевичем.
«А ведь я уже вроде статьи или очерка обдумываю! – вдруг пришло на ум Максиму, когда он поймал себя на том, что этот конкретный пример дал толчок к рассуждениям более общим и глубоким. – Мысли свои снова проверяю. Увлекся, товарищ Блажов. Вот чертова журналистская привычка – все взвешивать, оценивать, отбирать… Нет, брат, никаких замыслов! Отдых, только отдых!..»
Трава доходила ему до пояса, шуршала под ногами, обдавая обильной росой. Он пошел быстрей, досадуя, что так запоздал сегодня на рыбалку. Придется пристать к какому-либо рыболову, поваляться в его палатке, послушать рассказы о том о сем, а уж вечером наверстать упущенное…
2
На повороте, там, где из-за ракитника блеснула река, Максима окликнул радостный, звонкий голос, который он сразу же узнал:
– Здравствуйте!.. На рыбалку, конечно?
– Доброе утро! – быстро отозвался он, улыбаясь оттого, что увидел эту вездесущую девушку.
Марина вышла из-за кустов и стояла теперь перед ним бодрая, свежая, гибкая, как лозинка, с мокрыми волосами и мохнатым полотенцем через плечо. Как раз такой и рисовалась в воображении Максима эта девушка, когда он думал о ней.
– А я купалась! – объявила она очень живо, будто это было крайне важное для всех событие.
– Раненько же вы…
– А я каждое утро хожу к реке, искупаюсь – и домой, после завтрака – в клуб…
Она опять как бы намекала, что, если надо, ее всегда можно встретить по утрам вот тут, на этой росистой тропе. Максим смотрел на нее восхищенно, как смотрят на живописную, в ярком разнотравье полянку или молодой, веселый березнячок среди поля.
– А я толечко на рыбалку иду, с отцом заговорился! – переходя на шутливый тон, сказал он.
Они разом расхохотались – непринужденно, громко, просто оттого, что встретились на берегу реки, что утро такое великолепное, полное неясных шорохов и звуков, что и ему и ей так хорошо, как бывает разве что в пору беззаботного детства. Потом они умолкли, как бы испугавшись своей беспричинной радости, и некоторое время не знали, о чем говорить.
– Пожалуй, теперь я пойду, – неуверенно произнесла Марина.
– Я провожу вас немного, – подумав, предложил Максим. – Все равно от рыбалки сегодня мало будет пользы.
– Нет, что вы! Порыбачить вам обязательно надо. Лучше я пойду посмотрю, каких лещей вы поймаете. И может, еще разок искупаюсь…
– А домой спешить вам не надо?
– Время свободное у меня есть.
Максиму понравилось, что в ее голосе зазвучала уверенность в себе, что держалась она вообще самостоятельно, с достоинством. Он устроился с удочками под старой ивой, нависшей своими космами над водой, а Марина примостилась на полусгнившем пеньке, освещенная солнцем, и стала наблюдать, как он сосредоточенно, деловито нанизывал червей на крючки, размахивался удилищем, затем после нескольких минут тишины и напряженности выдергивал быстрым, ловким движением рук серебристых, трепещущих в воздухе рыбешек. Тут, на берегу Лузьвы, ей почему-то не хотелось ни говорить, ни думать – было просто хорошо сидеть вот так неподвижно, крепко сцепив на коленках пальцы, жмуриться от солнца, глядеть на воду, а еще – знать, что в пяти шагах стоит в напряженной позе этот человек со светлой бородкой, такой смешной и ненужной…
«Это раньше бороды носили революционеры да художники, а ему к чему?» – вдруг подумала она и переменила позу, положила щеку на ладонь.
А Максим оглянулся на нее, но ничего не сказал. «Сидит, как васнецовская Аленушка!» – пронеслось в его голове, и он даже улыбнулся от такого сравнения. Было приятно, что, притихшая, задумчивая, она молчала в сторонке. Он спросил ее, не хочет ли она порыбачить, но Марина отказалась. И они опять замолкли, потому что молчание в эти минуты было для них куда важнее, чем слова…
А речной берег жил обычной своей утренней жизнью. Трещала прятавшаяся в ветвях сорока, носились над водой стремительные ласточки, порхали бабочки. Все вокруг жадно впитывало тепло и свет, каждая былинка как бы заявляла: «Я имею на это право, мне положено расти и созревать под щедрым, благодатным солнцем!»
«А мне в жизни тоже положена доля счастья? – спросила себя задумавшаяся Марина. – Где оно бродит и как его повстречать? Вон в газетах пишут и по радио передают про Сибирь, романтику и далекие стройки, куда молодежь слетается отовсюду, как птицы. Может, там, в незнакомых краях, и обитает настоящее счастье, а тут, в Гремякине, оно обычное, неприметное?.. Ну, буду показывать кинокартины, буду приносить людям пользу… Памятные дощечки на домах уже прибили, обелиск воинам окрасили, да еще клубная работа наладится, проведу «день новорожденного». Может, повстречаю и его, которого полюблю. А дальше что? Так всю жизнь и прожить в Гремякине, как бабка Шаталиха?.. Ох, не так-то просто во всем этом разобраться! Дуреха я, ничего-то толком не знаю… Конечно, в Гремякине мне сейчас хорошо, может, это и есть моя судьба, как сказала Чугункова. Ведь счастье вроде солнца: всюду его свет и тепло. И от самого человека зависит, жить ли ему с открытым сердцем, тянуться ли к добру, к интересным людям или копошиться, как лесной муравей, оставаться в тени и глуши. Нет, что ни говори, можно быть счастливой всюду, даже в самой маленькой, тихой деревеньке, а несчастной – и в крупном, многолюдном городе!»
Смежив веки, Марина тихонечко покачивалась из стороны в сторону, будто подремывала, убаюканная мыслями. Она никак не могла определить, разобраться, что же такое подлинное счастье, но верила в свою звезду, в удачу и неспокойной молодой душой рвалась навстречу своему будущему, которое не представляла без необходимости делать людям только полезное, нужное. Об этом она думала еще в детдоме, прочитав книгу или просмотрев кинофильм на современную тему, а в Гремякине ей очень хотелось доказать на практике, на что она способна.
Она так разговорилась мысленно сама с собой, что не заметила, как, свернув удочки, к ней подошел Максим. Он присел по-казахски на траве и сказал, что рыбачить сегодня больше не будет – расхотелось. Марина, еще не отрешившись от раздумий, повернулась к нему, скороговоркой произнесла, будто ее торопили:
– Хорошо вот так сидеть!.. Река, солнце и весь мир вокруг. Стихи бы сейчас почитать, Есенина. Про белую березку и пастуха.
Максим внимательно посмотрел на нее серо-зелеными глазами, подумал немного и спросил:
– Хотите, скажу, о чем вы только что мечтали?
– Скажите!
– О человеческом счастье вы сейчас думали. О том, как вам дальше жить на белом свете.
– Верно! Как вы узнали?
– Вспомнилась васнецовская Аленушка. Вы сидели, как она. Пригорюнившись, одна-одинешенька. А о чем думала Аленушка? Это известно каждому. О счастье, о том, как ей жить да быть на белом свете.
Марине никогда еще не было так интересно разговаривать с кем-либо, как с Максимом. Все, что она услышала от него, представлялось ей особенным, многозначительным, ни разу не испытанным в жизни. Она превратилась в слух, не сводила с Максима восхищенных, зачарованных глаз. А он поглядывал в ту сторону, где из-за кустов виднелся треугольник палатки и вился дымок костра, – должно быть, какой-то рыбак готовил завтрак. Вдруг он умолк, как бы испугавшись той игры, которая завязывалась между ними, игры заманчивой, волнующей, но опасной своей неизвестностью.
– Вам сколько лет, Марина? – спросил он после паузы.
– Восемнадцать. А что?
Максим покачал головой. Он сразу посерьезнел, почувствовал себя старшим, заботливым братом этой милой, тонкорукой девушки, готовым в любую минуту прийти ей на помощь, поделиться жизненным опытом, советами. «Я уж парубковал, а она в пеленках лежала! – подумал он, а вслух сказал со вздохом:
– Мне уж тридцать семь. Дистанция, как говорится, огромного размера.
Марина не могла понять ход его мыслей, недоуменно молчала. Он выждал немного и пояснил:
– Я уж многое видел, со многим сталкивался, а вы… Когда мне было столько, сколько сейчас вам, я восстанавливал Сталинград. Расчищали от развалин улицы и площади, возводили новые дома, целые кварталы. А позже хотел податься на целину, да попал в пединститут, потом учительствовал… Тогда мне казалось, что тридцать семь – это где-то у черта на куличках. Между прочим, пушкинский возраст…
Теперь выражение глаз у Марины было совсем другое, сосредоточенно-пугливое, беспомощное, как у зверька, которого застигли врасплох вдали от привычной безопасной норки. Да и смотрели они не на Максима, а на вьющийся над кустами дымок костра.
Максим осторожно положил свою ладонь на ее руку. Он испытывал прилив великодушия, захотелось предостеречь девушку от какого-то опрометчивого шага, который она могла сделать по неопытности. Откуда в нем появилось это желание оберегать, он не мог сразу разобраться, но знал совершенно точно, что с сегодняшнего дня, с этой самой встречи будет с ней совершенно искренним. Может, это в нем проснулся педагог, учитель, озабоченный тем, чтобы воспитывать, направлять молодые, неопытные сердца…
– Я ведь в Гремякине поживу немного и опять подамся в город, – сказал он, как бы рассуждая вслух. – Что поделаешь, такая моя планида. Батя здесь, а я там. Первый интеллигент в крестьянской семье Блажовых. Но, понимаете, тянет иногда на родину, тянет! В особенности когда помутнеет в глазах, когда начнутся житейские нелады…
– Вы давно живете в городе? – тихо спросила Марина, а Максиму почему-то показалось, что она хотела спросить о чем-то другом, может, о его семейной жизни.
Стало слышно, как в небе нарастал и приближался гул самолета; крылатая тень от него скользнула по реке, и через минуту все стихло. И в этой восстановившейся тишине, когда после моторного рева в вышине опять стали привычными и этот песчаный берег, и эта спокойная река, и эти склоненные над водой ивы, Максим почувствовал, как им завладела доверчивость к Марине, желание раскрыться перед ней. Ему захотелось признаться в том, о чем он умалчивал даже с друзьями, а ей надо было сказать все без утайки, этой чистейшей, доверчивейшей душе. Не так ли тянет нас непременно посмотреться в родничок, на который мы случайно набрели, чтобы увидеть кусочек голубого неба и свое отражение, свои глаза?..
– Живу я в областном городе давненько, – заговорил Максим, и голос его зазвучал проникновенно и мягко. – Только жизнь приносит то удачи, то неудачи. Понимаете, теперь вот пошли сплошные огорчения, потому и в Гремякино приехал, чтобы душевную ясность обрести.
Он глубоко вздохнул; лицо его сделалось грустным, обиженным. Марина заметила эту перемену, но молчала, насторожившись, как воробушек.
– Жена от меня ушла к другому, вот тут в чем дело, – сказал он тихо, почти полушепотом. – От других уходят, почему ж от меня не могла уйти? Ушла, и точка. Не знаю, если вернется, прощу ли ее. Наверное, прощу, потому что люблю. Будет больно и горько, но прощу. Любить – это ведь не каждому дано. Любовь как колодец: пока не вычерпаешь воду, к другому не пойдешь пить. Зачем? Просто это не нужно, ни к чему…
Марина вдруг быстро поднялась с пенька. Внезапное доверительное признание человека, которого она, по существу, мало знала, ошеломило ее. Еще никто с ней так не разговаривал, не будоражил ум и сердце. Растерянность и смятение промелькнули в ее взгляде и еще какое-то выражение, смысл которого Максим не смог прочитать.
– Ушла к другому? – в недоумении переспросила она.
Неловко улыбаясь, он беспомощно развел руками.
– Зачем? От вас? – опять удивилась Марина. – Она разлюбила, перестала уважать?
– Должно быть, это так.
– Значит, вы плохо относились друг к другу? Особенно вы – к ней?
– Вроде нет.
– И вы простите ее, если она вернется?
– Возможно, прощу.
– Но как же так? Это же, это же…
Марина осеклась, не найдя нужных слов и стараясь понять что-то очень важное, трудное для себя. Перед ней был человек, явно запутавшийся, не разобравшийся в своем личном, и она тоже не могла определить, как к нему относиться – осуждать ли, сочувствовать или жалеть.
Видя ее замешательство, Максим упрекнул себя, что растревожил девушку дурацкой откровенностью, вымученно усмехнулся:
– Жизнь – сложная штука, Марина. Признаться, я понял это слишком поздно. Придет время, и вы поймете.
Вспомнив о Софье, он почувствовал, что исчезло то праздничное, веселое, легкое настроение, которое владело им тут, на берегу Лузьвы, будто на все набежала густая тень от медленно ползущего по небу облака. Марина отошла в сторонку, принялась рвать ромашки, при этом вид у нее был задумчиво-испуганный, словно она боялась, что Максим снова заговорит с ней, а ей вовсе не хотелось этого. С лицом кротким, почти грустным, она отошла еще дальше. Утешить бы этого человека, сказать ему, что не все же такие взбалмошные и непостоянные, как его жена; есть люди очень искренние, способные ценить и уважать других, приносить радость…
– Я пойду, мне уже пора, – сказала Марина.
– Пойдемте вместе, – предложил Максим.
Она остановила его протестующим жестом руки:
– Нет, нет!
– Но почему? Что случилось?..
– До свиданья.
И, прижав к себе букет ромашек, Марина почти побежала по тропке, ни разу не оглянувшись.
Вскинув на плечо удочки, Максим смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Домой ему идти не хотелось, но и тут, на берегу Лузьвы, он не мог оставаться в одиночестве. Что же делать, чем заняться? Он увидел на реке лодку – веслами работал полуголый, взлохмаченный рыболов, чья палатка на другом берегу выглядывала из-за кустов. Свистнув, Максим помахал ему, попросился в лодку. Это был его новый знакомец, с которым он варил вчера вечером уху и беседовал на краеведческие темы. Лодка развернулась, направилась к тому месту, где стоял Максим. А минуты через три они уже вдвоем гребли против течения, в сторону березового леса…
В тот день Максим так и не вернулся домой, как ни поджидал его отец. Не появился он и на другой день. Лишь на третий заявился после полудня, набил сумку хлебом, огурцами, колбасой, картошкой и опять исчез со двора.
3
Марина перестала ходить по утрам к реке.
После той встречи с Максимом она поняла, что отныне ей нигде не найти покоя, все вокруг для нее потеряло свои яркие краски, потускнело, как в облачный серый день. Теперь она боялась оставаться одна, сама с собой, потому что одолевала тоска, но и с теткой Лопатихой ей было скучно, безрадостно; хотелось куда-то убежать, а куда, к кому – она не знала, не ведала…
Когда Марина возвращалась из клуба домой, хозяйка, как было заведено, ставила на стол еду и, по обыкновению, начинала рассказывать о своих домашних делах и соседях. Она рассказывала подробно, ровным голосом, скрестив руки на груди, поглядывая на девушку, а та сидела безучастная к разговору, с опущенными глазами, ела неохотно, задумчивая и тихая. В ней заметно поубавилось веселости, прыти, во всяком случае, она уже не носилась по дому с легкостью и подвижностью, как прежде.
Комнатка, в которой Марина жила, теперь ей не нравилась. И дымчато-игольчатый кактус в горшке, и овальное зеркальце на стене, и два стула с выгнутыми спинками – все казалось ненужным, непривлекательным. Тоскуя, не зная, чем заняться, она как бы застывала на несколько минут у окна, глядя во двор, где расхаживали куры и похрюкивал поросенок, потом вдруг бросалась на кровать, лежала с неподвижными, устремленными в потолок глазами. Мысли были бесконечные, утомительные. Ей представлялось, что жизнь в Гремякине, так хорошо начавшаяся для нее, теперь навсегда лишилась смысла; только скука, тоска, однообразие ожидали ее впереди. Пролетит солнечное, голубонебое лето, наступит осень с унылыми, надоедливыми дождями и непролазной грязью, а затем нагрянет долгая, белогривая зима с морозами и вьюгами. И не будет конца сонным, немым вечерам…
– Уж не захворала ли ты, дочка? – спрашивала жиличку хозяйка, заглядывая к ней в комнатку под различными предлогами.
– Я здорова, – неохотно отвечала Марина.
– Не хочешь ли молочка холодненького, из погреба?
– Спасибо, не надо.
– Может, обидел тебя кто? Так ты не таись, скажи.
Марина вздыхала, раскрывала книгу, делая вид, что читает. Но Лопатиху не так-то просто было обмануть. Она присаживалась на край кровати, брала девичью руку в свои шершавые, потрескавшиеся от работы ладони.
– Не влюбилась ли ты в кого, голуба?
Молча и устало Марина отворачивалась.
– Сердце-то, дочка, не всегда послушно нам, оно живет по своим законам…
Марина лежала, притаившись.
Лопатиха крепко поджимала блеклые губы, думала о том, каким горем может стать для неопытной девушки безответная любовь. Когда, поохав и повздыхав, Дарья Семеновна наконец уходила на огород или к соседям, в доме становилось до того тихо и пустынно, что Марина не выдерживала напряжения, на ресницах повисали слезы. Она начинала упрекать себя в том, что приехала в Гремякино, что не согласилась променять его на Суслонь, как советовал Виктор Шубейкин. Может, там, в Суслони, все было бы по-другому…
– Несчастная я, совсем несчастная, как та Аленушка на картине! – шептала она.
Вечером, перед сном, Лопатиха приносила жиличке положенную на ужин кружку молока. Марина послушно выпивала, чтобы не огорчать заботливую хозяйку. Та находила предлог на некоторое время задержаться в комнатке: то поправляла занавеску на окне, то оттирала фартуком дверную ручку, то переставляла на подоконнике горшок с кактусом. И, занятая таким делом, она в который раз принималась вспоминать, как давным-давно полюбила чубатого сына кузнеца, а он возьми да и женись на другой, хоть и была в ту пору девкой видной, многие парни заглядывались на нее. Сдуру хотела утопиться в Лузьве, свет белый был не мил, да вовремя раздумала. А теперь, едва припомнятся те далекие молодые годы, смешно становится. Многое тогда казалось очень важным, безвыходным, неразрешимым, а потом все прояснилось, все стало на свое место. Так бывает почти с каждым человеком…
– Спокойной ночи, Дарья Семеновна! – не дослушав, говорила Марина.
Рассказ о чужой, давно прошедшей любви был утешением неубедительным. Она притворялась, что хочет спать. Но хозяйка не уходила, начинала сердиться:
– Да кто он, по ком вздыхаешь?
Марина отмалчивалась.
– Думаешь, не вижу? Я все замечаю. От родной матери небось не таилась бы, а со мной скрытничаешь? Нехорошо, голуба. В сердечных-то делах без совета трудно обойтись…
Почему-то Марине казалось, что она сделала бы какой-то непоправимый шаг, если бы открылась хозяйке. Нет-нет, лучше молчать, пережить самой. Это застало ее внезапно, как дождь. И так же быстро должно пройти, и нечего тут рассказывать другим, тем более пожилой тетке Лопатихе. Было тяжко оттого, что человек, к которому она потянулась сердцем, оказался невосприимчивым на ее порыв, вернее, он отнесся к ней очень честно и искренне, без ложной игры, без обманчивой надежды на будущее, и это поднимало Максима в ее глазах на недосягаемую высоту.
Марина отворачивалась от хозяйки, крепко зажмуривалась.
