Текст книги "С добрым утром, Марина"
Автор книги: Андрей Фесенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Павел Николаевич молчал потому, что было бесполезно возражать, но гнев в нем накапливался, как дождевая вода в канаве. С глухой тоской он думал: «И где берутся такие деятели, как этот? Господи, избавь нас от ведерниковых!»
– Что ж, пошли смотреть хозяйство, – предложил подполковник и решительно направился к выходу.
– А чего его смотреть? – возразил председатель, чувствуя, как все больше овладевает им неприязнь к этому человеку.
– Ну все ж таки! Надо.
– Надо?
– Конечно! Как у вас тут и что. Раз я приехал, нужно все окинуть хозяйским взглядом. В районе должны знать конкретно…
Обход хозяйства Ведерников совершал всякий раз, когда приезжал в Гремякино, – так поступали представители из области, и ему хотелось во всем им подражать. Он считал это непосредственным вмешательством в колхозные дела, реальной помощью гремякинцам. Да как же могло быть иначе, если ему, представителю района, вменялось в обязанность сделать «крутой поворот», столкнуть колхоз с точки застоя, закончить вывозку хлеба на элеватор. Нет, надо в точности выполнить столь ответственное поручение, на то он и Ведерников!..
В тот раз они обошли колхозный двор, где справа была пахнущая сосновыми опилками и стружками плотницкая, а слева – новый гараж. Ведерников здоровался кивком головы с каждым, кто им встречался. Механизаторов, возившихся с ремонтом комбайна, он угостил папиросами «Казбек», а плотникам рассказал о том, как Петр Великий, в рабочей одежде и сапогах, учился в Голландии строить суда. Все посмеялись, а громче других – сам Ведерников. На ферме он прежде всего поспешил к Чугунковой, выразил ей свое почтение, потом принялся расспрашивать доярок о надоях молока, о соцобязательствах. Вопросы были все безобидные, пустячные, какие обычно задают радиожурналисты. Ему сначала охотно отвечали, но вскоре наскучило, доярки одна за другой стали отходить от него. Он глубокомысленно усмехнулся, когда тихая, молчаливая Гуськова, оставшись с ним вдвоем, на все его вопросы отвечала однотипной фразой: «А то ж так, так! Работаем, стараемся».
– Ну-ну, понимаю! – благосклонно сказал Ведерников. – Надо трудиться, за животными ухаживать, а не интервью давать.
– С кормами нынче, кажется, будет получше, чем в прошлом году, – пояснил Павел Николаевич, когда они покинули коровник.
– Отлично! – одобрил Ведерников, удовлетворенный тем, что побеседовал с доярками.
– Все три силосорезки работают, – опять сказал председатель. – Нажимаем на силос. Может, посмотрите?
Ведерников кивнул:
– Да, конечно.
Но до ближайшей силосорезки, работавшей недалеко от колхозного огорода, они тогда не дошли потому, что Ведерников увидел под дощатым навесом кучи ячменя и гороха. Лицо его сразу вытянулось, потемнело; быстро обернувшись к председателю, он строгим, начальническим голосом спросил:
– А это что? Почему лежит? Почему не сдаете? Безобразие!
Павел Николаевич никакого безобразия вокруг не видел. Он, конечно, понимал, что взъярило Ведерникова, но прикинулся непонимающим. Как-то сразу он пошел наперекор этому человеку, будто в нем взбунтовался все время прятавшийся бес противоречия, и уж не было никаких сил прислушиваться к голосу благоразумия.
– Это вы про горох под навесом? – с вызовом спросил Павел Николаевич.
Брови Ведерникова сошлись к переносью, глаза смотрели осуждающе, колюче.
– Да, про ячмень и горох.
– Так они ж у нас отлеживаются, просыхают!
– И сколько будут так отлеживаться?
– А сколько потребуется!
– Вы, товарищ Говорун, хорошо знаете положение в районе. Сдать все, что можно, выполнить обязательства – вот главная сейчас задача. И чем скорей это сделаем, тем лучше. А у вас тут, за плетнем, под навесом… Безответственность, бесхозяйственность! Недопустимо, преступно…
Теперь нахмурился, как грозовая туча, председатель.
– Наоборот, именно мы по-хозяйски подходим к своим делам.
– Самовольство, черт те что! – взвизгнул Ведерников, и багрянец проступил на его впалых, чисто выбритых щеках.
Павла Николаевича нестерпимо подмывала какая-то сила усадить Ведерникова в машину и выпроводить из Гремякина. Но он взял себя в руки, попробовал спокойно объяснить:
– Расчет у нас такой. Пока дождь да грязь, к элеватору не проберешься. Вот мы и решили день-другой возить на фруктозавод сливы и яблоки, проехать туда можно. А подсохнет – вывезем остатки зерна на элеватор. Понимаете – зерна нормальной кондиции. Не только гороха и ячменя, а и пшенички. Все положенное отвезем, все остатки.
Ведерников не стал слушать дальнейших объяснений председателя, пообещал немедленно отправить в район докладную записку о безобразиях в Гремякине. В тот момент как раз из-за сарая показался грузовик, едва пробиравшийся в грязи. Ведерников остановил машину и велел шоферу приступить к погрузке и вывозке ячменя и гороха. Потом подъехал второй грузовик; с ним произошло то же, что и с первым. Павел Николаевич не знал, как ему держаться в такой необычной ситуации. Выбравшись из кабины, шоферы покурили, переглядываясь, потом опять уселись за руль.
– Нам что? Фрукты возить или горох – все равно. Туда двадцать километров да обратно двадцать. Вот и выходит все сорок. Глядишь – полдня и нет. Арифметика простая.
– Вы не арифметикой занимайтесь, а баранку крутите! – сказал им Ведерников.
И он победоносно посмотрел на растерявшегося Павла Николаевича, будто говоря взглядом: «Ну что, понятно, как надо действовать?» В ответ на этот торжествующий взгляд председатель ничего не сказал, повернулся и пошел прочь.
Через полчаса Павел Николаевич подкатил к плетням на своем потрепанном «газике» и, красный, страшный, как в рукопашном бою, распахнул дверцу, прохрипел Ведерникову:
– А ну-ка, товарищ дорогой, сматывайся отсюда, уезжай из Гремякина! Не мешай работать, не путайся под ногами. А то беда может разыграться.
– Что-о? – прохрипел тот, задыхаясь от ярости.
Шоферы, уже нагрузившие ячменем и горохом машины, с любопытством наблюдали за ссорой. Они молча стояли невдалеке, курили. Павел Николаевич распорядился разгрузить под навесом машины. Шоферы тут же выполнили его распоряжение. Ни на кого не глядя, весь кипя, Ведерников тяжело уселся в «газик» и как бы сразу прилип спиной к сиденью. Но перед тем как тронуться в путь, он высунулся в дверцу, бросил сквозь зубы:
– Пожалеешь об этом, товарищ Говорун! В районе займутся твоим поведением.
– Ладно, буду иметь в виду! – устало отмахнулся Павел Николаевич.
Разбрызгивая грязь, «газик» выбрался на дорогу и покатил по улице. А председатель направил грузовики к колхозному саду и сам подался туда же.
Однако Ведерников дальше гремякинской конторы никуда не поехал, а принялся действовать там. Он стал распоряжаться в конторе, как у себя в райвоенкомате, поодиночке вызвал бригадиров и дал свои указания. Все, что делал в те нелегкие дни Павел Николаевич, он отменил, грузовики пустил на вывозку хлеба. Шоферам было приказано забыть об экономии горючего, о мелких поломках, о сне и отдыхе…
– Задача ясна? – спрашивал он каждого, с кем разговаривал.
– Ясна, товарищ подполковник!
– Стало быть, действуйте согласно указаниям.
– Выполним, раз такое указание.
– А выполните – доложите. Все надо делать по форме…
Павел Николаевич появился в конторе разгневанный и злой, с посеревшими от усталости щеками. Узнав о распоряжениях Ведерникова, он пришел в ярость, затрясся, как в лихорадке.
– Нет, это уму непостижимо! – в отчаянии произнес он, входя в свой кабинет. – Уходи отсюда! Уходи подобру-поздорову, чтоб и духа твоего тут не осталось…
Ведерников невозмутимо сидел в председательском кресле.
– Да что ж это такое?! – закричал Павел Николаевич, вдруг пасуя перед этим человеком.
– Узко смотришь на мир, председатель! – проронил, усмехаясь, Ведерников.
Павел Николаевич опять крикнул на всю контору:
– Кто тут председатель – я или ты?
– Пока – ты, – помолчав, сказал Ведерников. – Но, как говорится, незаменимых нет. Все течет, все меняется – так, кажется, говорили в древности…
Ночью Павел Николаевич писал заявление о своем уходе с поста колхозного председателя. Писал и рвал, потому что получалось несвязно, неубедительно. Наконец, уже на рассвете он прочитал мелко исписанный листок, ему показалось, что смог доказать, почему просит освободить его от председательствования, и тут же уснул за столом, положив тяжелую голову на руки.
Утром Павел Николаевич уехал в район. Немного позже в колхозной конторе появился Ведерников, все той же твердой, упругой, выработанной годами походкой прошел в кабинет. Дверь за собой он по привычке закрыл тихо и плотно. Над Гремякином вовсю сияло солнце, небо было без единого облачка – ни малейшего намека на дождь. Вскоре по степной подсохшей дороге помчались на элеватор три грузовика с пшеницей. Ведерников был доволен, он всегда верил в себя, в свои силы…
Ах, как теперь не хочется обо всем этом вспоминать! Годы летят – не замечаешь. Уж многое стерлось в памяти, но столкновение с Ведерниковым почему-то помнилось в деталях, будто это произошло вчера. Отчего ж это бывает так, что одно забываешь начисто, а другое сидит в тебе, как заноза, вызывает боль, страдания, муки?..
Павел Николаевич постоял под молодым дубком на берегу Лузьвы, размышляя, не искупаться ли в реке. Он уже было расстегнул ворот рубашки, но мысли его опять обратились к Ведерникову. После восстановления района в старых границах этот человек опять появился на виду, работал в Комитете народного контроля. Он заметно постарел, но все еще держался по-военному прямо, подтянуто. Не сегодня-завтра он должен приехать в Гремякино.
«Да-а, видно, не миновать встречи, тряхнет он меня за грудки из-за этого дома!» – подумал Павел Николаевич, застегивая ворот рубашки.
Купаться ему совсем расхотелось.
2
Утром Илья Чудинов по просьбе Марины поставил напротив клуба, у входа, длинный свежеоструганный шест, старательно притоптал вокруг него землю. Можно было сразу поднять красный флажок, но девушка решила это скромное событие превратить в маленький праздник. Посоветовавшись с Чугунковой и Евгенией Ивановной, она пригласила доярок в клуб.
Женщины пришли после обеденной дойки, расселись на скамейках под топольками. Молодка Антошкина, в честь которой должен взметнуться на шесте флажок, попритихла, держалась скромнее всех. А Чугункова, наоборот, была оживленна, громко смеялась. Изредка она поглядывала на Марину, как бы подбадривая ее; та заметно волновалась – почему-то задерживалась Евгения Ивановна.
– Она, кажись, в район укатила! – сообщила женщинам Гуськова.
– Вернулась, вернулась, – успокоила Чугункова.
Наконец, пришла и Евгения Ивановна, опрятная, в голубой косынке. С ее приходом стало оживленно, шумно.
– Ну, шо за дни наступили: то туда надо, то сюда! – сокрушалась она. – Времени не хватает. Извините за опоздание.
Женщины встали, подошли к шесту. Чугункова дала знак Марине, та потянула за свисавшую веревочку. Флажок взметнулся вверх, затрепетал под ветерком.
Речей никто не произносил. Просто все посмотрели на молодку Антошкину, улыбнулись ей, прочитали ее имя на фанерке, прибитой к шесту. Только потом Татьяна Ильинична, обмахиваясь от жары платочком, негромко произнесла:
– Вот и хорошо, так-то оно будет на пользу людям…
И как бы невзначай она переглянулась с Мариной.
Евгения Ивановна тоже сказала очень коротко, мягким, спокойным голосом:
– Ото ж так, товарищи женщины… Хай этот красный флажок поднимется вверх в честь каждой нашей доярки. Начали по алфавиту – с Антошкиной, а закончим Раисой Юшковой. Но для этого треба ой как крепко поработать всем. Такое мое вам пожелание.
Вскоре женщины ушли. А красный флажок, взметнувшийся вверх, так и остался трепетать на шесте перед клубом. И осталось светлое, легкое чувство в душе Марины…
С этим чувством удачи она отправилась в контору, к Павлу Николаевичу.
Председатель звонил во вторую бригаду, когда в дверь кабинета постучали и послышался голос:
– Можно войти?
Занятый телефонным разговором, он не успел ответить. Марина прошла по ковровой дорожке к столу и без приглашения присела. Янтарные бусы у нее на шее блеснули под солнечным лучом и погасли, глаза смотрели на председателя смело, в упор.
– Что скажешь хорошего? – спросил он, закончив разговор по телефону.
– Вы не умеете держать свое слово, Павел Николаевич, – произнесла она заранее приготовленную фразу, которая, по ее мнению, могла направить по нужному руслу сегодняшнюю их встречу.
– Что-о? В чем дело?
Марина выдержала его недоуменно-тревожный взгляд, лишь руки спрятала под стол.
– Вы обещали помогать мне, когда я приступала к работе?
– Ну, обещал. Как председатель, я обязан…
– Обязаны! А что получается? Кинофургон плотники не ремонтируют. Отмахиваются: мол, не до этого – уборка. А там и надо всего – колеса рассохшиеся заменить да фанеру окрасить. Я бы тогда бригады обслуживала. Настроение у людей поднялось бы, работа бы лучше пошла. Надо же от слов к делу переходить.
Павел Николаевич с минуту глядел в окно на улицу, потом шумно вздохнул, произнес:
– Конечно, надо! Только и плотники правы: не до фургона им. Каждый топор на стройке занят. Да и к косовице все готовятся.
Марину так и подбросило волной возмущения; теперь она не смотрела на председателя, которого решительно не могла понять. Отчего он такой непоследовательный человек? Неужели узко мыслит потому, что весь погряз в хозяйственных хлопотах? Надо же колхозному руководителю видеть дальше сегодняшнего дня!..
Ей хотелось сказать об этом вслух, но Павел Николаевич опередил ее. Все с той же озабоченностью, которая не покидала его ни на секунду, он проговорил, как бы отвечая на свои мысли:
– Вот, даст бог, управимся с уборкой, скосим, обмолотим, тогда нам и черт не будет страшен! Решим и культвопросы.
– Да ведь это под осень будет!
– Потерпишь. Ты делай пока, что можно. Знаю, флажок в честь передовой доярки установлен возле клуба. Это хорошо, продолжай в таком же духе.
Марина понурила голову, не находя слов для возражения председателю, с которым сегодня почему-то было особенно трудно разговаривать. Конечно, уборка – главное, этим сейчас все будут заняты. Но разве остальное надо забросить? Не хлебом единым жив человек. После возвращения из Суслони она ходила окрыленная, и ей уже не казалось, будто все эти дни она бродила в лесу в поисках дороги…
Она взглянула на председателя открыто и прямо, надеясь в душе, что тот в конце концов поймет ее, поддержит. Вспоминая Суслонь и Каплунову, поездку в березовый лес на оранжевом мотоцикле, Марина опять заговорила горячо и настойчиво:
– Суслонцы не ждут легких времен. Посмотрела я у них… Размах чувствуется.
Павел Николаевич промолчал, лишь слегка насупился.
– А у нас скамейки, наследие прошлой колхозной скудости, – сказала она, уверенная, что теперь-то задела самолюбие гремякинского председателя.
Но тот посопел носом и вдруг пустился в рассуждения, которых Марина никак не ожидала:
– В прежние времена, бывало, сидела улица на бревнах. Щелкали семечки, какой-нибудь мужик рассказывал про первую мировую войну и революцию, все с интересом слушали. А теперь и скамейки нехороши. Кино смотрят, концерты… Кресла, видишь, подавай! Ну и народец пошел…
– Да ведь это ж смех, да и только! – возразила Марина, испытывая необоримое желание не соглашаться с Павлом Николаевичем.
– Смех? А что ж тут смешного?
– Видеть, как нарядные люди сидят в клубе на скамейках. Позы застывшие, неудобно. Ордена на груди, а откинуться на спинку не могут. Разве это не смешно?
Председатель немного подумал. Спорить ему, видно, расхотелось, он кивнул:
– Сидеть в кресле со спинкой, конечно, лучше, чем на скамейке. Я вон в областном городе, когда на совещании бываю, откинусь и слушаю иного оратора. Пой, товарищ соловей, щелкай с трибуны! Красиво говоришь, а зерновых собираешь по двенадцать центнеров с гектара…
– Ну вот видите, видите!
– А уж в областной драмтеатр попадешь, там и вовсе в кресле утонешь. И мягко и удобно.
– Значит, заменим, заменим скамейки?
– Понятное дело, заменим…
– А еще я насчет Чудинова. Загорелся желанием стать баянистом, на курсы ему надо. Вы ж, говорят, особенно цените специалистов из местных. Агроном гремякинский, механик тоже. Теперь будет свой и баянист, без него в клубе – как без рук.
Скупая ухмылка тронула губы председателя, он качнул головой:
– Ишь прыткая! Уже узнала, что я ценю, чего не ценю.
– А что ж, и узнала!
Павел Николаевич сдвинул брови:
– Вот что, Звонцова. Осенью или зимой пусть Чудинов хоть в консерваторию подается. А сейчас, на время уборки, лишиться колхозу шофера – ни-ни! И не думай. Бесполезные хлопоты. Понятно?..
Марина решила сманеврировать – заговорила на любимую Павлом Николаевичем строительную тему. Ох, до чего же хорош в Суслони Дом культуры, вот такой бы и в Гремякине выстроить по генплану, лучшего и желать нельзя. Но тут в контору ввалились шумные, возбужденные комбайнеры и усатый скуластый механик. Председатель тотчас же забыл о Марине. Громкими, резкими голосами мужчины наперебой сообщили, что сейчас остановился ремонт двух комбайнов – из-за нехватки каких-то шестеренок. Павел Николаевич вспылил, зачертыхался, стал звонить в Сельхозтехнику, требовать запасных частей. Лицо его побурело от раздражения, он кричал в трубку все громче, все нетерпимей одну и ту же фразу:
– Без ножа зарежете, товарищи хорошие! Без ножа!..
А Марина тихонько сидела и ждала удобной минуты, чтобы закончить разговор, вернее, узнать, когда именно привезут в клуб стулья. Ей казалось это проще простого: закупить их в мебельном магазине в областном городе, доставить на грузовике, расставить рядами в зале. Вот вся проблема и решена.
– Так как же, Павел Николаевич, со стульями? – обратилась она к председателю, вставая.
– С какими стульями? При чем тут стулья? – крикнул тот и повернулся к мужчинам как бы за разъяснением.
Марина стушевалась. Павел Николаевич потер ладонью лоб и заметался по кабинету, должно быть, хотел успокоиться, но успокоение не приходило.
– Вот тут мы с тобой о культуре толковали, – сказал он, останавливаясь перед девушкой, вроде бы забыв теперь о мужчинах. – Я и без тебя, свет-душа, понимаю, что такое культура. Так сказать, надстройка над всей нашей экономикой. Знаю, что нам и фургон нужен. Во второй и третьей бригадах не так часто люди смотрят кино. Кто пойдет за пять да за семь километров? Только молодые. А пожилые и старики?.. И скамейки бы надо заменить в клубе. Еще раз повторяю: заменим! В новом Доме культуры, который построим, все будет новое… Так что, дева-краса, ты меня тут не агитируй. Все знаю, все помню. Культура, культура… У меня сейчас два комбайна хуже инвалидов, запасных частей нет. Да грузовики без покрышек… До фургона ли теперь, подумай сама?.. Иди-ка, милая девушка, не морочь мне голову. Ей-богу, не до тебя. Обращайся со всеми культвопросами к Евгении Ивановне, это по ее части. А ко мне милости прошу потом, когда управимся с уборкой…
Председатель взял Марину под руку и увлек к выходу, все повторяя, как заклинание: «Потом, потом с культурой!» Она покорно шла, сгорая от стыда, сглатывая вдруг навернувшиеся слезы. Обиднее всего было видеть, как сочувственно смотрели на нее бухгалтер и Люся Веревкина. Марина быстро прошла между столами и опрометью бросилась из конторы.
А Павел Николаевич, отпустив мужчин, тоже поспешил на улицу, где его поджидал голубой «Москвич», чтобы ехать в мастерскую к неисправным комбайнам. Из машины ему было хорошо видно, как по улице торопилась, почти бежала в сторону клуба девушка в цветастом платье.
«Зря погорячился, обидел, старательная же душа!» – упрекнул он себя и стал думать о том, что, как только развяжет руки с уборкой, вызовет в контору Звонцову и поговорит с ней о всех ее делах…
3
В тот же день, уже под вечер, Марина отправилась к Чугунковой, но дома ее не застала. Тогда, побродив по улицам, она решила зайти к Евгении Ивановне, которая жила возле школы. Во дворе, под окнами и вдоль забора, росло множество цветов, и сама хозяйка ходила с лейкой, босая, с мокрым подолом. Марину она провела к летней кухне, усадила на табуретку. Та сразу начала рассказывать о сегодняшней стычке с председателем, но не стерпела – расплакалась. Она не всхлипывала, не кривила губ, просто сидела, сцепив зубы, а слезы капали, как дождинки.
Евгения Ивановна не стала ее утешать, думала о чем-то своем. Прошло две-три минуты, лишь после этого она произнесла успокоительно-строгим голосом:
– А теперь, серденько, послухай, что я скажу. Осуши слезы, приободрись.
Марина вытерла глаза, вздохнула в предчувствии, что пугающая острота момента уже спала. Евгения Ивановна вдруг предложила с мягкой улыбкой:
– Давай-ка, серденько, закончим поливку цветов. Вон сколько их разрослось! Привыкла на Украине к цветам, там возле каждой хаты в палисадничках растут. Принеси-ка из колодезя ведро воды, да быстренько!..
Они ходили меж цветников, и то ли радостная пестрота гвоздик, петуний, флоксов, то ли располагающая доброта хозяйки успокаивающе подействовали на Марину, она заулыбалась. Евгения Ивановна доверчиво говорила:
– Ты, серденько, не поспешай, поспешность никому не нужна. Хочешь сразу все сделать, все рычаги сельской культуры пустить в действие? А сразу не можно, годы потребуются. Наметь несколько звеньев в своей работе и добивайся. Вот как удалось с флажком, так и все другое получится.
– Если бы получилось! – мечтательно вздохнула Марина.
– Получится… Я тебе картину нашего колхоза сейчас нарисую. Мы, гремякинцы, не самые первые, не самые последние в районе. Хорошие доходы получаем от раннего картофеля, нам даже за это областную премию дали. Урожай добрый – по полтораста центнеров с гектара! Один картофельный комбайн у нас работает як часы, а другой никак не освоим. Теперь о животноводстве скажу: всего тысяча голов крупного рогатого скота, коровы породистые, автопоение, механическая дойка… Птицеферма неплохая, пасека тоже, сад большой… В этом году хотим получить зерна до восемнадцати центнеров с гектара, для наших мест – цифра видная. Дюже радуют пшеничные поля с Мироновкой. Что еще? Лет десять назад, при старом председателе Шульпине, гречиху сеяли да забросили. Теперь опять выращиваем, внесли по две тонны фосфорной муки на каждый гектар. Вообще, на удобрения нажимаем, вывозим торф на поля, есть свой экскаватор… А населенных пунктов у нас всего шесть. О культурно-бытовых учреждениях сама знаешь: школа, клуб, детсад. Зараз вот большое строительство разворачиваем. Зимой агрономические занятия с колхозниками проводятся, лекции. Словом, учимся… Я обо всем этом рассказываю, чтобы ты, серденько, поняла, каким хозяйством приходится управлять. А еще – чтобы ты не смотрела волком на Павла Николаевича.
Евгения Ивановна уже закончила поливать цветы вдоль забора, перешла в глубину двора. Марина тоже последовала за ней. Теперь как-то по-другому начинали представляться ей и гремякинская жизнь, и сам председатель, и ее собственные обязанности. Многое прояснялось, как после тумана.
– Я ни на кого не сержусь, – тихо сказала она.
– Вот и добре, добре! – поспешила согласиться с ней Евгения Ивановна. – Хорошо, что ты зашла ко мне. И цветы полили, и побеседовали. И поужинаем вместе, как только муженек и дочка вернутся от деда, что-то задержались у него…
Марина принесла еще ведро воды из колодца. Евгения Ивановна сполоснула загрязнившиеся ноги, хитровато сказала:
– А баянист, серденько, у нас будет. Гуртом навалимся на председателя. Он человек с головой, хозяин хороший, хоть характер у него вовсе не золотой. Я ведь тоже не сразу нашла с ним общий язык. Всякое было: и непонимание, и стычки. А зараз – ничего, сработались, считается со мной. И поверь мне, серденько, значение культработы он тоже понимает, да некогда пока ему по-настоящему за нее взяться.
Ужинала семья Евгении Ивановны на веранде, Марина познакомилась с ее мужем и дочкой, разговаривали о разном.
Ушла она совершенно успокоенная.
Но у Евгении Ивановны на душе было вовсе не спокойно. Даже ночью, лежа рядом с похрапывающим мужем, она никак не могла избавиться от мыслей, которые вертелись вокруг событий этой недели. Ей представлялись то озабоченный подготовкой к уборке Говорун, то Марина Звонцова с ее клубными хлопотами, то Илья Чудинов, сидящий на сцене с баяном на коленях. Казалось, совершенно разные это люди, разное их радовало и тревожило, но была между ними и какая-то связь, что-то общее, и это общее почему-то ускользало, не давалось ее пониманию…
На другой день Евгения Ивановна встретила Чудинова в конторе, отвела его в сторонку и спросила, всерьез ли он надумал стать баянистом, не подведет ли колхоз, Звонцову, себя. Тот в шутку перекрестился, но тут же посерьезнел:
– Вы ж понимаете меня, Евгения Ивановна! За ум-разум хочу взяться…
– Смотри, Илья, помни свои слова! – погрозила она ему пальцем и ушла.
Решение у нее уже созрело, она знала, что делать. Но разговаривать с председателем о посылке Чудинова на курсы было бесполезно. Раз тот сказал «нет», не так-то просто добиться от него «да». В этот день подвернулись срочные деля в районе, и Евгения Ивановна выехала в полдень.
Когда требовалось побывать в райцентре, она чаще всего пользовалась председательским «Москвичом». Но иногда по ее просьбе запрягали в пружинистую двуколку бригадного Орлика. Конь хорошо ее слушался, бежал почти всю дорогу. Ездить в двуколке она любила потому, что в пути успевала спокойно обо всем подумать, побыть наедине с собой.
Сегодня Орлик пустился рысью сразу, как только выбрался из деревни на простор. День выдался безоблачный, звенели в вышине жаворонки; лоснилось, дышало под слабым ветерком золотое море пшеницы. А над ним, над этим морем, по обочине шоссе, тянулись провода – от столба к столбу, от столба к столбу.
Евгении Ивановне вспомнилось, как девчонкой бегала она вместе с подружками послушать, о чем гудят провода. Каждая припадала ухом к столбу, замирала, прислушиваясь… По дороге домой они наперебой рассказывали друг дружке, что подслушали у столба. Болтали всякое, фантазировали напропалую, а потом сами верили в это.
«Неужели и зараз, як в детстве, гудят провода?» – внезапно подумала она.
Евгения Ивановна стала прислушиваться к себе, к своим мыслям…
Когда ее избрали секретарем парторганизации, Говорун не скрывал своего удовлетворения. Гремякинским коммунистам он не раз говорил: «Ивановна – женщина по-партийному принципиальная, никому вилять не позволит, такая-то нам и нужна!» Однако работать в полном согласии с ним оказалось не так-то просто. В решении хозяйственных, производственных дел у них редко возникали разногласия, а вот по вопросам житейским, морально-бытовым расходились они частенько. Иной раз приходилось прибегать к авторитету партийной власти и силе райкома. Вот как сегодня, чтобы решить вопрос о баянисте. Или как в прошлом году…
Прошлым летом председатель не прочь был превратить секретаря парторганизации чуть ли не в своего заместителя по хозяйственной части. Доводилось летучки проводить, распределять наряды и даже ездить в качестве «толкача» в соседнюю область, чтобы получить для гремякинцев строительный лес. В райкоме партии Говоруна решительно предупредили:
«Учти: секретарь есть секретарь! Этим все сказано».
Павел Николаевич учел.
А нынешней весной, чтобы избежать дублирования в работе, вдруг решил более четко определить функции председателя колхоза и секретаря парторганизации в Гремякине. Как-то возвращались они вдвоем с областного совещания в машине; к удивлению Евгении Ивановны, он пустился в рассуждения:
«Твоя область, секретарь, – души людские, психология, каждый человек в отдельности. Моя, председателя, – весь колхоз, хозяйство в целом, общий фронт работ, выполнение всех планов. Иными словами, я работаю с массой, ты – с личностями».
«Э, э, так не пойдет! – возразила она ему, смеясь. – Давай, Николаевич, уточним твою теоретическую мысль: ты работаешь и с массами и с личностями, а я – с личностями и массами. Так – согласна, диалектика получается».
Он подумал и тоже согласился.
Ну, а как выходит на практике? По-разному. В последнее время председатель все чаще перекладывал решение иных житейских дел гремякинцев на плечи секретаря. Правда, перекладывал в тех случаях, если до этого сам не вмешивался, не обещал помочь или, наоборот, запрещал делать. Наверное, он не хотел изменять своему любимому изречению: «Дал слово – выполни, хоть разбейся!»
С Чудиновым так именно и произошло, потому-то и не просто убедить Говоруна изменить свое решение – отпустить парня на курсы…
Евгения Ивановна так задумалась, что не заметила, как вместо золотого пшеничного разлива справа и слева расхлестнулся серо-зеленый ковер подсолнухов. Лишь провода на столбах все тянулись вдоль шоссе и чуть слышно гудели. А может, просто чудилось это звенящее гудение?..
Теперь Павел Николаевич в ее воображении рисовался таким, каким он был в последнюю неделю, – усталый, обеспокоенный, нервный. Летом, в страдную пору, он вообще как бы дурнел лицом, голос его грубел, мужиковатой становилась походка, а зимой опять будто молодел, подтягивался. Что ж его тревожило в эти дни? Приближение срока жатвы, трудности с ремонтом техники? В таких делах он не новичок. А что же еще досаждало ему? Неужели шепоток недоброжелателей, дурные слухи, которые вспыхнули да так и не погасли в связи со строительством его нового дома? Вон, кажется, Ведерников должен приехать в Гремякино с проверкой каких-то фактов, а его приезд вряд ли вызовет у кого хорошее настроение. Что ж, пусть приезжает, коммунисты скажут ему свое слово. Хотя… хотя, конечно, по-разному могут повернуться дела, все зависит от того, чьи руки за них берутся.
«Насчет председателева дома мне ясно, напраслины городят тут много, – продолжала размышлять Евгения Ивановна. – А вот характер у Говоруна – не дай боже! Сто чертей можно на человека навешать. Ведерников, наверное, постарается раздуть пожар. Ну, да ладно… Як говорят, поживем – увидим…»
Так, обдумывая одно, другое, третье, она и въехала в райцентр. Со свойственной ей неторопливостью и степенностью Евгения Ивановна походила по райкомовским кабинетам, поговорила с товарищами, посидела в мягком кресле у Денисова, повздыхала, пожаловалась, как трудно в колхозе без молодежи. А потом она вдруг напрямик сказала, что гремякинцам надо немедленно послать своего парня на курсы баянистов, да противится председатель. Нет, она особенно не порицала его, так как Говоруна вполне можно понять: уборка приближается… И о его нервозности в работе, которая замечалась в последние дни, она тоже пока не упомянула: просто оберегала человека от преждевременных треволнений. Да и главный вопрос сначала надо решить…
