Текст книги "Я - Товарищ Сталин 19 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Май 1939 года. Бостон.

Дом Джозефа Кеннеди, ставший одновременно его семейной резиденцией и главным штабом предвыборной кампании, стоял на одной из тихих улиц Бэк-Бэй. Это был солидный трёхэтажный особняк из красного кирпича с белыми колоннами у входа и широкой террасой, выходившей в небольшой, но ухоженный сад. Фасад украшали высокие окна с тёмно-зелёными ставнями. Внутри дом сохранял черты традиционного бостонского жилья конца прошлого века, но за последние месяцы его полностью приспособили под нужды большой политической работы.

На первом этаже располагались приёмные и рабочие кабинеты. Просторный холл с мраморным полом и тяжёлой дубовой лестницей вёл в главную гостиную, которую теперь использовали для встреч с финансовыми донорами и журналистами. Там стояли длинные столы, заваленные газетами, картами избирательных округов и папками с отчётами. В соседней комнате, бывшей когда-то библиотекой, разместился основной штаб. Стены от пола до потолка занимали полки с документами, а в центре стоял огромный стол, за которым обычно работали помощники. На стенах висели большие карты Соединённых Штатов с отмеченными цветными флажками штатами, где уже была собрана поддержка и где её ещё предстояло завоевать. Вдоль окон тянулись телефоны – несколько аппаратов сразу, чтобы в любой момент можно было связаться с Нью-Йорком, Чикаго или Вашингтоном.

На втором этаже находились личные комнаты семьи Кеннеди и небольшой кабинет самого кандидата. Именно здесь, в этом кабинете с тяжёлыми портьерами цвета тёмно-зелёного бархата, кожаными креслами и письменным столом из красного дерева, Джозеф Кеннеди проводил большую часть своих рабочих дней. Окно выходило во двор, где росли старые клёны. На столе лежали свежие газеты, стопка писем и диктофон, которым он почти не пользовался, предпочитая живой голос и внимательного секретаря.

Утро началось как обычно. Кеннеди спустился вниз около половины девятого, выпил чашку крепкого кофе и сразу прошёл в кабинет. За ним следовала мисс Элеонора Бриггс – опытная машинистка и секретарь, которая работала с ним уже несколько месяцев. Она села за небольшой столик у стены, заправила в машинку чистый лист бумаги и приготовилась записывать.

Кеннеди прошёл к своему столу, сел и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. Затем заговорил спокойным уверенным тоном.

– Начнём с главного. Заголовок: «Два срока – закон, установленный Вашингтоном». Пишите.

Мисс Бриггс застучала по клавишам.

– Джордж Вашингтон, первый президент нашей республики, своим примером установил неписаный, но священный закон: два срока – и только два. Он отказался от третьего, хотя мог бы остаться у власти столько, сколько пожелал. Он понимал, что власть, удерживаемая слишком долго, перестаёт служить народу и начинает служить самой себе. Сегодня Франклин Делано Рузвельт этот закон ломает. Если он может остаться на третий срок – то завтра он захочет на четвёртый. Это путь к диктатуре. Не к открытой, с солдатами на улицах, а к тихой, привычной, когда один человек и его ближайшее окружение решают в стране всё.

Кеннеди сделал паузу, позволяя секретарю дописать. Затем продолжил:

– Человек, который уже семь лет у власти, неизбежно обрастает кликой. Он перестаёт слышать страну. Он слышит только тех, кто сидит рядом с ним в Белом доме, кто шепчет ему на ухо, кто подсовывает бумаги, уже заранее одобренные узким кругом. Мы видели это раньше в истории других народов. Мы не хотим видеть этого у себя.

Он встал, прошёл несколько шагов по ковру и снова сел.

– Теперь об экономике. Новый курс был необходим. В тридцать третьем году страна лежала на дне. Люди голодали, банки закрывались, заводы стояли. Помощь была нужна, и Рузвельт её дал. Это нельзя отрицать. Но то, что начиналось как чрезвычайная мера, превратилось в постоянную систему. Чиновники создали огромный бюрократический аппарат. Бесконечные дефициты. Постоянное вмешательство в частный бизнес. Каждый новый закон, каждая новая комиссия, каждое новое агентство – всё это увеличивает власть Вашингтона и уменьшает свободу обычного американца.

Кеннеди снова остановился, глядя на стол.

– Рузвельт раздал всем рыбу. Я же научу её ловить. Пора переходить от чрезвычайных мер к нормальной экономике. Мы обещаем снижение налогов на бизнес и на рабочих. Упрощение регулирования. Стимулы для частного капитала. Когда предприниматель знает, что его не будут душить новыми правилами каждый месяц, он начинает строить, нанимать людей, расширяться. Когда рабочий видит, что его зарплата не уходит целиком на налоги, он работает с большей охотой. Вот что нужно Америке сейчас.

Мисс Бриггс быстро печатала, время от времени переспрашивая отдельные фразы. Кеннеди диктовал дальше, уточняя формулировки, добавляя примеры из жизни бостонских фабрик и нью-йоркских банков, с которыми он сам имел дело. Он говорил о том, как в тридцать седьмом и тридцать восьмом годах экономика снова начала буксовать именно потому, что частный капитал потерял уверенность. Он напоминал, что настоящий рост всегда приходит снизу, от тысяч отдельных решений, а не сверху, от кабинетов.

Прошёл почти час. На столе уже лежало несколько исписанных листов. Кеннеди собирался перейти к вопросам внешней политики, когда в дверь тихо постучали.

– Войдите, – сказал он.

В кабинет заглянул молодой курьер по имени Томми Райан. Он работал в штабе уже третий месяц и обычно приносил телеграммы и пакеты из почтового отделения.

– Сэр, для вас письмо. Только что принесли. Сказали, что его надо отдать лично в руки.

Кеннеди кивнул. Томми протянул плотный конверт без обратного адреса, только с его именем, написанным аккуратным почерком. Кеннеди взял конверт, повертел в руках и сказал мисс Бриггс:

– Пока не печатайте дальше. Подождите в соседней комнате. Я вас позову.

Секретарь собрала бумаги, встала и вышла, тихо прикрыв дверь. Кеннеди остался один. Он вскрыл конверт ножом для бумаг и развернул два листа плотной бумаги.

Письмо начиналось без лишних любезностей.

'Уважаемый мистер Кеннеди!

Меня зовут Кэхал Макгинти. Я, как и вы, ирландец, и я бизнесмен из Нью-Йорка. Сейчас я нахожусь в Бостоне по делам, связанным с поставками текстиля. Я располагаю информацией, которая, как мне кажется, будет крайне интересна вам в связи с вашей президентской кампанией. Информация эта касается определённых финансовых и политических связей, которые могут серьёзно повлиять на исход выборов и на будущее нашей страны.

Я понимаю, что подобные письма часто пишут люди, мягко говоря, сомнительные. Поэтому предлагаю простой способ проверки. Через деловые круги Бостона и Нью-Йорка вы легко можете узнать, кто я такой. Я не крупный магнат, но и не выдуманная фигура. Меня знают несколько уважаемых торговых домов.

Если вы сочтёте возможным со мной встретиться или хотя бы поговорить по телефону, я остановился в отеле «Паркер-Хаус», комната 314. Телефон отеля вам известен. Прошу не откладывать. То, о чём я хочу рассказать, важно не только для вашей кампании, но и для Америки в целом.

Мы оба ирландцы, которым удалось преуспеть в этой стране. Мы знаем, чего это стоило. И мы оба понимаем, что Америка сейчас стоит на опасном перепутье. Мы должны сделать всё, чтобы она не погибла.

С уважением,

Кэхал Макгинти'.

Кеннеди прочитал письмо дважды. Потом ещё раз, медленнее. Имя ему ничего не говорило. «Паркер-Хаус» он знал хорошо – старый солидный отель в центре города, где останавливались деловые люди среднего достатка. Тон письма был спокойным, без истерики и без чрезмерных обещаний. Человек явно понимал, как выглядит подобное обращение со стороны, и заранее предлагал способ проверки.

Кеннеди отложил письмо на стол и некоторое время сидел неподвижно. Мысли шли одна за другой. Кампания набирала силу. В нескольких штатах уже работали сильные организации. Деньги поступали. Газеты начали уделять ему больше внимания. Но каждый день приносил и новые риски. Любая непроверенная информация могла оказаться ловушкой. С другой стороны, отказываться от возможного источника, не проверив его, было бы неразумно.

Он вспомнил разговоры в Лондоне прошлой зимой, осторожные намёки, которые тогда ещё казались слишком далёкими. Теперь они приобретали более конкретные очертания. Если этот Макгинти действительно располагает чем-то существенным, это могло изменить многое.

Кеннеди встал, прошёл к небольшому бару в углу кабинета, достал бутылку выдержанного виски и налил себе немного. Он выпил медленно, ощущая привычный вкус. Затем вернулся к столу, ещё раз просмотрел письмо и принял решение.

Он вызвал мисс Бриггс.

– На сегодня достаточно. Текст, который мы надиктовали, перепечатайте начисто и положите мне на стол к вечеру. Остальное отложим. Можете быть свободны до завтрашнего утра.

Секретарь кивнула, забрала бумаги и вышла. Кеннеди остался один. Он ещё раз прочитал письмо, затем взял телефонную трубку и попросил соединить его с «Паркер-Хаус».

Через минуту на другом конце провода отозвался портье. Кеннеди назвал номер комнаты. Ещё несколько секунд ожидания – и в трубке раздался спокойный мужской голос с лёгким ирландским акцентом.

– Макгинти слушает.

– Джозеф Кеннеди. Я получил ваше письмо.

На том конце наступила короткая пауза.

– Я рад, что вы позвонили, мистер Кеннеди. Надеюсь, вы имели возможность кое-что проверить.

– Пока нет. Но я собираюсь это сделать. А пока предлагаю встретиться. Завтра, в пять часов вечера. Есть одно тихое место недалеко от центра – небольшая забегаловка на улице, которую знают в основном местные. Называется «У старого Шона». Там обычно немноголюдно в это время. Вас устроит?

– Вполне. Я буду на месте.

– Хорошо. До завтра.

Кеннеди повесил трубку. Он ещё некоторое время сидел за столом, глядя на письмо. Потом сложил его, убрал в ящик письменного стола и закрыл на ключ. День ещё не закончился. Впереди были телефонные разговоры с помощниками, проверка имени Кэхала Макгинти через знакомых в торговых кругах и подготовка к завтрашней встрече. Но первый шаг был сделан.

За окном бостонский день постепенно склонялся к вечеру. В штабе на первом этаже продолжали работать телефоны, стучали машинки, разговаривали люди. А на втором этаже кандидат в президенты Соединённых Штатов ещё раз налил себе немного виски и тихо произнёс в пустой комнате:

– Посмотрим, Кэхал Макгинти. Посмотрим, что у тебя есть.

* * *

На следующий день Джозеф Кеннеди вышел из дома около половины четвёртого. Он сел в автомобиль и приказал водителю ехать к центру, но не прямо к отелю, а сделать небольшой круг по боковым улицам. Ему хотелось убедиться, что за ним никто не следует. Улицы Бэк-Бэй постепенно сменялись более оживлёнными кварталами, где уже появлялись вывески магазинов и небольших заведений.

«У старого Шона» располагалось в переулке недалеко от рынка. Снаружи дом выглядел просто: тёмно-коричневый фасад, узкая дверь с потёртой латунной ручкой и скромная вывеска с ирландским орнаментом. Внутри было тихо. Несколько столиков у стен, длинная стойка, запах свежесваренного кофе и жареного мяса. В это время дня посетителей почти не было – только один пожилой мужчина в углу читал газету, и бармен, протиравший бокалы.

Кеннеди вошёл и сразу увидел своего собеседника. Кэхал Макгинти сидел за столиком у дальней стены. Ему было за пятьдесят, лицо квадратное, с глубокими складками у рта, волосы ещё густые, но уже с сильной проседью. Костюм тёмно-серый, хорошо сшитый, галстук строгий, без ярких узоров. На столе перед ним лежала небольшая кожаная сумка. Он поднял голову, когда дверь открылась, и кивнул.

Кеннеди подошёл и протянул руку.

– Мистер Макгинти.

– Мистер Кеннеди. Рад, что вы пришли.

Они сели. Кеннеди снял шляпу и положил её на соседний стул. Бармен подошёл, и Макгинти заказал кофе и тарелку тушёной баранины с картофелем. Кеннеди попросил то же самое и добавил стакан воды. Пока ждали, разговор шёл о пустяках: о погоде, о том, как изменился Бостон за последние годы, о поставках текстиля, которыми занимался Макгинти.

Когда принесли еду, Макгинти отодвинул тарелку чуть в сторону и открыл сумку. Из неё он достал папку с несколькими десятками листов, перетянутую простой тесьмой. Бумага была плотная, часть листов – машинописные, часть – рукописные копии. Он положил папку на стол между ними и накрыл салфеткой, чтобы случайный взгляд ничего не заметил.

– Я получил эти бумаги от человека, которому доверяю полностью. Он занимает довольно большой пост в системе безопасности нашей страны. Имени я не назову. Если его раскроют, у него будут огромные проблемы. Он передал мне копии определённых записей и внутренних заметок. Не оригиналы, разумеется. Оригиналы остаются там, где им место.

Кеннеди кивнул и посмотрел на папку, но не тронул её.

– Вам, конечно, известно, что президент Рузвельт часто встречается с Рокфеллером-младшим и Барухом?

– Известно. Именно эти люди хотят меня потопить. Они видят во мне помеху.

Макгинти слегка наклонился вперёд.

– В этих бумагах содержатся планы, которые Барух и Рокфеллер обсуждают с людьми из ближайшего окружения президента. Суть проста. Они хотят склонить Рузвельта к тому, чтобы Соединённые Штаты способствовали большой войне в Европе. Не сейчас, но в ближайшие годы. Европа нестабильна, но пока ещё не горит. Эти двое считают, что нужно помочь ей загореться. Потом, когда континент будет разорён, американская армия войдёт и возьмёт контроль. После войны Европа окажется в полной зависимости от американского капитала. А взамен Америка заберёт у Британии её колонии. Не сами территории, разумеется. Формально эти страны станут независимы от Короны. Но американские инвестиции зайдут туда на своих условиях. И под словом «Америка» Барух и Рокфеллер понимают прежде всего себя и свой круг. Не страну. Не народ. Себя.

Макгинти помолчал, ожидая реакции собеседника, а потом продолжил:

– Я в ужасе от этого плана. Он может погубить сотни тысяч, если не миллионы американцев. А сколько будет жертв в Европе – трудно представить. Люди будут умирать за чужие расчёты.

Кеннеди нахмурился. Он взял вилку, но есть уже не хотелось. Он положил её обратно.

– Я не доверяю Баруху и Рокфеллеру. Это правда. Но план выглядит слишком уж нереальным. Где гарантия, что это не подделка и не чья-то выдумка? Я не хочу выглядеть идиотом. Если я выйду с такими обвинениями и они окажутся фальшивкой, кампания закончится в один день.

Макгинти спокойно кивнул.

– Я доверяю своему человеку. Он на большой должности и знает, о чём говорит. Эти записи – не фантазия. Там есть даты встреч, имена посредников, черновики меморандумов. Я мог бы показать их кому-то другому. Но вы – единственный человек, который, как мне кажется, способен бросить настоящий вызов Рузвельту и добиться своего. Все остальные либо слишком слабы, либо слишком связаны. Либо боятся.

Кеннеди некоторое время молчал. Он смотрел на папку, потом на Макгинти, потом в сторону стойки, где бармен делал вид, что не слышит.

– Вы понимаете, что если я возьму эти бумаги, я беру на себя огромный риск. Даже если они настоящие.

– Понимаю. Поэтому я и пришёл к вам, а не к газетчикам. Газетчики раздуют шум и всё испортят. Вам нужно время, чтобы проверить информацию и решить, как её использовать. Или не использовать. Это уже ваше дело.

Кеннеди кивнул. Он чувствовал, как мысли путаются. С одной стороны – осторожность, которую он воспитывал в себе всю жизнь. С другой – то, о чём говорил Иден прошлой зимой, то, о чём он сам думал ночами. Если здесь хотя бы часть правды, то картина менялась.

Он отодвинул тарелку.

– Я благодарю вас за доверие. Правда. Но мне, к сожалению, пора. У меня ещё дела.

Макгинти не стал его удерживать. Он спокойно закрыл папку и убрал её обратно в сумку.

– Я уже сделал свою часть. Остальное за вами. Если захотите связаться снова, то знайте – тот же отель, та же комната. Ещё несколько дней я буду в Бостоне.

Они пожали руки. Кеннеди взял шляпу, заплатил за обоих и вышел на улицу. Автомобиль ждал в двух кварталах. Он сел на заднее сиденье и приказал ехать домой самой длинной дорогой.

Пока машина двигалась, он смотрел в окно, но почти ничего не видел. Мысли крутились вокруг одних и тех же вопросов. Насколько можно верить человеку, которого он видел первый раз в жизни? Насколько можно верить бумагам, которые принёс незнакомец? И в то же время – если отказаться проверять, можно упустить то, что действительно меняет расклад.

Дома он сразу поднялся в кабинет на втором этаже. Дверь закрыл. Сел за стол. Достал из ящика письмо Макгинти, которое сохранил с прошлого дня, и положил рядом с чистым листом бумаги. Начал записывать всё, что запомнил из разговора. Не дословно, но по смыслу. Имена, даты, которые упомянул ирландец, общую схему плана. Потом отложил ручку и просто сидел.

Вечер опускался медленно. За окном клёны шевелились от ветра. Внизу, на первом этаже, ещё работали телефоны штаба, но сюда звуки почти не доходили. Кеннеди ещё раз прокрутил в голове каждую фразу Макгинти. Особенно ту, где говорилось о колониях и о том, что «Америка» в устах Баруха и Рокфеллера означает их самих. Это совпадало с тем, что он сам давно подозревал, но никогда не мог доказать.

Он встал, прошёл по комнате несколько раз, вернулся к столу. Взял телефон и набрал номер одного из своих старых знакомых в Нью-Йорке – человека, который хорошо знал торговые круги и мог тихо узнать, кто такой Кэхал Макгинти. Разговор был коротким. Кеннеди попросил проверить имя, без лишних подробностей, и перезвонить завтра утром.

Он достал бутылку виски, которую держал в кабинете, и налил себе немного. Выпил медленно. Не для того, чтобы заглушить мысли, а чтобы упорядочить их.

Если бумаги настоящие, то у него в руках появлялся инструмент, которого не было ни у кого. Можно было не просто критиковать третий срок и Новый курс. Можно было показать, куда именно ведут страну. Но цена ошибки была огромной. Одна ошибка – и всё, что он строил месяцами, рухнет. А если всё это правда – то молчание тоже станет ошибкой.

Он вспомнил разговор с Иденом. Тогда, в Лондоне, всё казалось более абстрактным. Теперь оно приобретало очертания. Генерал Бек. Аденауэр. Маршал ди Монтальто. Иден. Европа, которая ещё не горит, но которую уже кто-то собирается поджигать ради будущих инвестиций.

Кеннеди открыл ящик стола и достал чистую папку. Переложил туда свои записи о сегодняшней встрече. Закрыл на ключ.

Кеннеди понял, что сегодня больше ничего полезного не сделает. Он убрал все бумаги, погасил лампу на столе и вышел из кабинета.

Лёжа в постели, он ещё долго не мог уснуть. Перед глазами стоял стол в «У старого Шона», папка под салфеткой, спокойное лицо Макгинти. И слова о миллионах, которые могут погибнуть. Он понимал, что теперь обратного пути нет.

Утром нужно будет получить ответы от знакомых. Потом решить, звонить ли снова в «Паркер-Хаус». Сегодняшняя встреча вывела его из равновесия. С этими мыслями он заснул.

Глава 21

Май 1939 года в Нью-Йорке выдался прохладным и переменчивым. Утренние туманы с реки быстро уступали место ясному небу, но к вечеру снова набегали облака, и тротуары блестели от мелкой мороси. Рябинин приходил на работу без пяти девять, разбирал свежие донесения, подготавливал программу инвестиций, дальше обычно было короткое совещание у Сэмюэля Абрамсона, обед в столовой на первом этаже, затем снова цифры и карты до половины шестого.

Поручения теперь шли исключительно через Абрамсона. Более детальные материалы по германской химии, польскому текстилю, чехословацкому машиностроению, свежие сведения о поставках сырья из Скандинавии и Югославии. Рябинин справлялся. Доступ к материалам немного расширился: появились дополнительные папки с отчётами о портовых тарифах и транспортных схемах.

Однажды Абрамсон вызвал его к себе в кабинет после утреннего совещания.

– Эндрю, мне нужен сравнительный анализ. Возможные американские вложения в портовую инфраструктуру Гамбурга и Гданьска. Объёмы экспорта из Центральной Европы растут, и некоторые инвесторы интересуются, куда выгоднее направлять средства на расширение причалов, складов, железнодорожных подъездов. Уточни цифры у внешних консультантов и в библиотеке биржи. Мне нужны результаты к пятнице.

Виктор кивнул, забрал папку с предварительными данными и вернулся к своему месту у окна. Работа заняла весь день. Он сверил имеющиеся цифры по грузообороту за последние два года, отметил рост поставок угля и металла через Гданьск, более стабильную работу гамбургских доков после смены власти в Германии. Генерал Бек держал курс на промышленную стабилизацию, и это отражалось в отчётах: было меньше простоев и больше долгосрочных контрактов.

На следующий день, в среду, он отправился уточнять сведения. Сначала – к консультанту по европейским перевозкам, чья контора располагалась в двух кварталах от их здания. Тот подтвердил рост транзита через Гданьск и назвал несколько цифр по новым кранам в Гамбурге. Затем Виктор направился в библиотеку биржи. Там, среди стеллажей с ежегодными отчётами и справочниками по портовым сборам, он провёл почти два часа, выписывая данные в блокнот.

Возвращаясь к обеду, он зашёл в небольшое кафе недалеко от работы – обычное место, где клерки брали кофе и сэндвичи. Очередь была небольшой. Он уже получил чашку и собирался сесть у стены, когда его окликнул невысокий мужчина в сером костюме и мягкой шляпе. Лицо было неприметное, такого легко можно было видеть в коридорах смежных контор, занимающихся перевозками и страхованием грузов.

– Извините, вы не обронили перчатку?

Виктор услышал условный сигнал и произнёс:

– Нет, это не моя.

Мужчина слегка кивнул и сказал тихо, почти не двигая губами:

– Сегодня в восемь. Скамейка у западного входа в парк, ближе к 86-й улице. Будьте одни.

Он отошёл, взял свой кофе и вышел, не оборачиваясь. Виктор допил напиток, вернулся в офис и продолжил работу, как будто ничего не произошло. Весь остаток дня он выполнял свои обязанности: доработал таблицы по Гамбургу, сверил с Гольдштейном свежие сведения о поставках руды, передал Абрамсону промежуточный черновик. Тот просмотрел, сказал «нормально» и отложил в сторону.

В половине шестого он вышел из здания вместе с остальными. Попрощался с Левином и Гольдштейном, отказавшись от предложения заглянуть в «The Quiet Corner». Домой доехал на метро, переоделся, положил в карман небольшой блокнот и вышел снова. До парка шёл пешком. Вечер был прохладным, небо затянуто серой пеленой, но дождь ещё не начинался. На скамейке у западного входа уже сидел тот же невысокий человек. Рядом никого не было.

Виктор сел на расстоянии вытянутой руки. Связной не поворачивал головы.

– Центр требует больше. Экономические обзоры вы передаёте регулярно, но этого недостаточно. Нужны сведения о настроениях в финансовых кругах. Насколько серьёзно крупные игроки рассматривают долгосрочные совместные проекты с Германией. Особенно интересует окружение, с которым вы соприкасаетесь. Есть ли признаки, что Вашингтон готов смягчить торговые ограничения. Любые разговоры, намёки, оценки.

Он сделал короткую паузу.

– В ближайшие недели возможна проверка чистоты канала. Могут попросить срочно добыть конкретный документ или подтвердить цифры из закрытых источников. Будьте готовы. Ответы передавайте через прежний ящик, но чаще. Если появится что-то срочное – используйте «запасной знак».

Виктор кивнул один раз. Связной встал и ушёл в сторону Бродвея, растворившись среди редких прохожих. Виктор остался ещё минуту, затем направился домой другим маршрутом.

В квартире он разжёг плиту, поставил чайник, переоделся. Достал из тайника зашифрованный блокнот и коротко записал: дата, место встречи, содержание требований, предупреждение о проверке. Он сел за стол с чашкой чая. По спине прошёл небольшой холодок. Раньше работа сводилась к подготовке обзоров и осторожной передаче сводок. Теперь от него ждали активного сбора более чувствительных сведений. Риск стал заметно выше.

Он допил чай, просмотрел ещё раз рабочие бумаги по портам и лёг спать раньше обычного.

На следующее утро Виктор пришёл в офис без пяти девять. Абрамсон уже сидел за своим столом. После короткого совещания, когда остальные разошлись по местам, он подошёл к Виктору.

– Эндрю, через пару недель тебе, возможно, понадобится съездить в Вашингтон. Будет закрытая встреча с представителями нескольких инвестиционных домов. Надо просто послушать и законспектировать.

Виктор кивнул.

– Хорошо.

Он вернулся к столу, открыл папку с материалами по Гамбургу и Гданьску и продолжил работу. День шёл своим чередом. Коллеги занимались своими задачами, в коридоре иногда проходили люди из других отделов, мисс Гольдберг разносила почту.

После обеда Абрамсон заглянул ещё раз, просмотрел таблицы и сказал:

– Добавь раздел о железнодорожных подходах. И уточни у консультанта по страхованию грузов данные за первый квартал. Завтра утром жду результат.

Виктор кивнул и взял телефон. Договорился о встрече на следующий день. Остаток рабочего времени ушёл на уточнение цифр по чехословацким поставкам и на подготовку краткой сводки для Абрамсона. К половине шестого он закончил. Коллеги начали собираться. Левин предложил зайти куда-нибудь, но Виктор вежливо отказался, сославшись на необходимость доработать материалы дома.

Он вышел из здания и поймал такси. Дома он поел и лёг спать. Он думал о том, что «Центр» ждал от него большой работы, и он был к ней готов.

* * *

Май 1939 года.

Кёльн принял Рено де Монфор-Ламори серым утром после долгой ночи в вагоне. Поезд из Парижа через Бельгию прибыл точно по расписанию. На перроне его ждал посредник среднего роста в тёмном костюме, с короткими седыми волосами и спокойным лицом. Имя посредника Рено знал заранее – Ханс Грёбер. Связь с ним установили ещё зимой через старые рейнские каналы, полностью минуя любые парижские дома.

Они сели в чёрный автомобиль с закрытыми шторами. Город только начинал просыпаться. Трамваи двигались по рельсам, торговцы поднимали ставни лавок, на Рейне поднимался дым от заводских труб. Улицы выглядели опрятными, витрины были заполнены товарами, газеты на киосках сообщали о предстоящих выборах и восстановлении производства. Рено молча наблюдал за проходящими зданиями, отмечая расположение мостов и набережных.

Первая встреча прошла в небольшом кабинете на втором этаже здания у реки. Карл Фонтен, владелец нескольких металлургических предприятий в долине Рейна, встретил гостя без лишних слов. Комната была обставлена просто и по делу: широкий дубовый стол, покрытый картами рудников и отчётами, два кресла у стены, шкаф с папками. Окно выходило на воду, но Рено сразу занял место напротив хозяина.

Фонтен открыл толстую папку и разложил листы с цифрами.

– После всего, что произошло, многие ждут ясности, – сказал он, глядя на листок. – Генерал Бек удерживает порядок, но уже совсем скоро состоятся выборы. Аденауэр набирает поддержку среди католиков и промышленников и, скорее всего, он и станет новым канцлером. А нам, в свою очередь, нужны каналы для связи, которые не зависят от официальных правительственных структур.

Рено кивнул, соглашаясь с услышанным, достал свой блокнот и положил его на стол.

– Я тоже предлагаю не передавать сведения в правительство, а строить прямые схемы. Я предлагаю долевое участие в поставках сырья из Скандинавии и Южной Америки. Скрытые опционы на акции ваших заводов после восстановления. Эксклюзивные посреднические контракты с покупателями в Соединённых Штатах. Капитал пойдёт через мои структуры. Американские источники я использую только как прикрытие и источник средств, без указания имён.

Фонтен указал на столбцы цифр: годовой объём стали – сто двадцать тысяч тонн, потребность в коксе – восемьдесят тысяч, возможные объёмы экспорта готовой продукции – сорок тысяч. Рено записал проценты. Они обсуждали условия почти два часа. Фонтен соглашался на три процента от прибыли по поставкам сырья в течение пяти лет. Взамен Рено получал право представлять группу из четырёх предприятий в переговорах с лондонскими и нью-йоркскими банками.

К концу разговора Фонтен вызвал двух коллег. Густав Мейер из угольного концерна вошёл первым – плотный человек с короткими усами и внимательным взглядом. За ним последовал Эрих Хольц, контролировавший часть химического производства, худощавый, с очками в тонкой оправе. Оба сели рядом. Рено повторил условия, добавив детали по каждому направлению. Для Мейера – доля в поставках кокса и скрытые опционы на акции трёх шахт. Для Хольца – посредничество в продаже химических полуфабрикатов американским покупателям с эксклюзивным правом на три года. Все трое согласились. Условились, что документы подготовят позже через нейтральных юристов в Швейцарии.

После обеда в том же здании Рено встретился с человеком из окружения Аденауэра. Доктор Йозеф Брандт, юрист и советник по экономическим вопросам, принял его в отдельной комнате на третьем этаже. Комната была светлее, стены обшиты светлым деревом, на столе лежали папки с пометками о региональных выборах.

Брандт говорил сдержанно, но ясно.

– Аденауэр не обещает чудес. Он хочет восстановить экономику, вернуть доверие внешних партнёров и держать армию в рамках, чтобы она не вмешивалась в политику. Генерал Бек поддерживает этот курс временно. Военные, близкие к нему, тоже устали от непредсказуемости. Им нужна стабильность.

Рено задавал вопросы о возможных условиях для иностранных инвестиций. Брандт подтвердил: умеренные круги готовы к сотрудничеству, если оно не будет публичным. Рено изложил те же схемы – долю в сырьевых поставках и посредничество. Брандт пообещал передать сведения. Контакт был установлен. Они обговорили сроки: первые конкретные предложения должны появиться в течение месяца после выборов.

Вечером первого дня Рено переехал в частный пансион на окраине города, выбранный заранее. Он отказался от дорогих гостиниц в центре, чтобы не привлекать внимания. Комната была скромной: кровать, стол у стены, шкаф, окно с видом на сад. Он разложил записи, отметил имена, цифры, сроки. Американский капитал, поступавший через посредников в Лондоне, уже перенаправлялся на счета, зарегистрированные на его имя в Цюрихе. Старые контакты служили только прикрытием. Никто из крупных американских имён, включая Баруха, не упоминался. Рено сделал несколько пометок о структуре будущих счетов и закрыл блокнот.

На второй день он выехал в Берлин утренним поездом. Путь занял несколько часов. Вагон был почти пуст. За окном мелькали поля, небольшие станции, дымящие трубы заводов. Берлин выглядел иначе – шире улицы, больше официальных зданий, больше военных в форме. Генерал Бек контролировал ключевые посты, и это чувствовалось в общем порядке на улицах. Рено остановился в скромной квартире, предоставленной ещё одним посредником. Встречи были назначены на послеобеденное время.