Текст книги "Без страха и упрёка 4 (СИ)"
Автор книги: Андрей Земляной
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Глава 2
Сломив яростное сопротивление окружённых войск, войска Степного фронта вошли в город Севастополь!
Отдельные очаги сопротивления еще существуют, но город в целом очищен от еврофашистских захватчиков.
Пока бойцы окончательно очищают город уже началось восстановление городского хозяйства и энергоснабжения. Военные инженеры и приданные им бригады, возвращают свет и тепло в дома советских граждан, и недалёк тот день, когда о варварском нашествии будут напоминать лишь золотые таблички с именами героев – защитников и освободителей города русской воинской славы.
Илья Эренбург «Крым – Наш!» 21 октября 1943 года
«Арагви». Тот же день
Алексей не сразу взял карандаш. На белом листе, придвинутом Берией, не было ни номера, ни грифа[1]1
На пустых листах для секретных записей, гриф и номер печатались ещё в типографии.
[Закрыть], и именно эта подчёркнутая чистота заставляла отнестись к нему серьёзнее, чем к лежавшим рядом папкам с красными полосами. Он повернул карандаш между пальцами, посмотрел на оставшийся в чашке чай и только после этого поднял глаза.
– Прежде чем я начну, Лаврентий Павлович, давайте договоримся об одном: я не физик, не химик и тем более не специалист по атомному ядру. То, что я помню, – это обрывки знаний обычного образованного человека, читавшего популярные статьи, смотревшего передачи и который не особенно задумывался, пригодится ли ему когда-нибудь прочитанное. Я могу подсказать направление и нужное слово, иногда – общий принцип, но каждую мою фразу придётся проверять у специалистов.
Берия откинулся на спинку стула, придерживая ладонью полупустой стакан с боржоми, и несколько секунд разглядывал Алексея поверх стёкол пенсне; затем уголок его рта чуть дрогнул.
– Второго Курчатова я от вас и не жду, товарищ Штурмин. Мне нужно понять, о чём спросить первого. Пишите.
Алексей наклонился над листом и крупно, оставляя между буквами непривычно большие промежутки, написал: «Гексафторид урана». Подумав, поставил рядом вопросительный знак.
– Почему вопрос? – тут же спросил Берия.
– Потому что в самом слове я уверен, а в технологии его получения и обращения – нет. Помню, что это соединение можно перевести в газообразное состояние и в таком виде использовать для разделения изотопов урана. Оно, насколько я понимаю, нужно и при диффузионном, и при центрифужном способе, так что, если ваши химики ещё не занимаются гексафторидом, им надо заняться немедленно. Но как его получают, какие там температуры, материалы, коррозия и очистка, я вам не скажу.
Берия придвинул лист ближе, прочёл написанное ещё раз и постучал ногтем по формуле.
– Разделение мембранами?
– Да. Газ многократно прогоняют через пористые перегородки. Молекулы с более лёгким изотопом проходят немного быстрее, но разница ничтожна, поэтому нужны сотни, скорее тысячи ступеней, насосы, компрессоры и огромное количество электроэнергии. Этот путь, вероятно, проще довести до результата, потому что в нём меньше сложной механики, однако в дальнейшем он окажется чудовищно прожорливым.
Сказав это, Алексей провёл от слова «мембраны» длинную стрелку и на её конце нарисовал несколько прямоугольников, соединённых один с другим. Рисунок получился похожим на батарею парового отопления, и он усмехнулся, но стирать не стал.
– А второй путь?
– Центрифуги. Тот же газ раскручивают с очень большой скоростью; более тяжёлые молекулы смещаются наружу, более лёгкие остаются ближе к оси, и отбор понемногу обогащённого вещества снова повторяют много раз. Главная трудность там не в самом принципе, он как раз понятен даже мне, а в роторах, подшипниках, уплотнениях, вибрации, точности изготовления и каскадном управлении. Зато расход энергии должен быть в разы, а после доводки, возможно, и на порядки меньше.
– Значит, мембранное направление закрыть и всё отдать центрифугам? – Берия спросил это буднично, однако карандаш в его руке замер над блокнотом.
Алексей покачал головой.
– Нет. Сейчас прежде всего нужен материал, а не красивое решение, которое даст результат неизвестно когда. Если диффузионная установка ближе к осуществлению, её надо строить и на ней учиться. Но одновременно следует создать сильную группу по центрифугам и не позволить, чтобы её задушили как второстепенную. Диффузия может выиграть первый этап, центрифуги – всю последующую гонку. Впрочем, – он постучал карандашом по вопросительному знаку, – это именно тот случай, когда я помню итог, но не дорогу к нему.
Берия сделал в блокноте короткую пометку, после чего закрыл лежавшую сверху справку и сдвинул её вправо, словно первый вопрос уже был предварительно уложен в предназначенную для него ячейку.
– Хорошо. Теперь само изделие. Вы сказали, что можете нарисовать схему.
– Только принцип.
Алексей стал быстро набрасывать рисунок.
– Для урана – это пушечная схема. Есть две части, каждая сама по себе не создаёт нужной реакции; одну выстреливают навстречу другой внутри прочного ствола, они быстро соединяются, масса становится надкритической – и дальше начинается то, ради чего всё затевалось. Какой формы должны быть эти части, какова их масса и с какой скоростью их надо соединить, я не знаю.
– А плутоний?
Карандаш на миг остановился. Алексей нарисовал круг, внутри него ещё один, а по внешней окружности расположил неровные многоугольники, которые после третьей или четвёртой стали напоминать сегменты на мяче.
– Там пушечная схема, насколько я помню, не годится: реакция может начаться раньше, чем две части успеют правильно соединиться, и вместо полноценного взрыва получится дорогая и очень грязная неудача. Плутониевое ядро обжимают со всех сторон обычной взрывчаткой. Слово называется «имплозия» – взрыв, направленный внутрь. Вокруг ядра располагают отдельные взрывные линзы, примерно, как сегменты на футбольном мяче, и подрывают их так, чтобы сходящаяся волна сжала металл равномерно.
Берия наклонился над рисунком, снял чуть запотевшее пенсне, протёр стёкла платком и, надев его снова, спросил:
– Сколько линз?
– Не помню. Несколько десятков; возможно, тридцать две, как многоугольников на мяче, но за это число я не поручусь. И даже если оно верно, от него мало пользы без состава взрывчатки, формы каждой линзы и способа одновременного подрыва.
– Одновременного насколько?
– Настолько, что обычного представления об одновременности будет недостаточно. Ошибка в одном детонаторе исказит волну, ядро обожмётся неравномерно, и устройство не сработает как следует. Здесь нужны физики, специалисты по взрывчатым веществам, очень точные детонаторы и измерительная аппаратура. Я знаю картинку из популярного объяснения, но не умею превратить её в бомбу.
В зале негромко звякнула посуда, кто-то негромко рассмеялся, и почти сразу этот смех был поглощён ресторанным гулом. Берия дождался, пока официант поставит на край стола свежий чайник и заменит пепельницу, хотя ни он, ни Алексей не курили; только после того, как человек отошёл, нарком перевернул лист обратной стороной.
– Размер и вес?
– Первые образцы будут огромными: несколько тонн, вероятнее всего четыре-пять, и уменьшить их быстро не удастся. Понадобится большой тяжёлый бомбардировщик, причём не всякий сможет такую машину поднять, доставить на нужную дальность и сохранить достаточный потолок. Поэтому я бы рассматривал атомный проект не отдельно от авиации и противовоздушной обороны, а вместе с ними.
– Мы говорим о своей бомбе, а вы уже защищаетесь от чужой.
– Если мы сможем её сделать, смогут и другие, – спокойно ответил Алексей, налил себе чаю и, не притронувшись к сахару, обхватил чашку ладонями, словно согревая руки. – Собственное оружие необходимо, но оно не отменяет того, что чужое к нам сначала придётся доставить. В первые годы это будет не небольшой снаряд и не ракета, а одна бомба внутри очень большого самолёта; значит, надо сделать так, чтобы противник не мог считать доставку гарантированной.
Берия чуть прищурился.
– Хорошая противовоздушная оборона снимет угрозу?
– Полностью – нет. В военном деле вообще опасно обещать полную защиту, особенно против человека, готового послать десять самолётов ради одного прорвавшегося. Но правильно построенная система резко снизит вероятность удара и заставит противника платить за каждую попытку слишком дорого. Главное слово здесь именно «система». Наземные радиолокационные станции обнаруживают цель, командный пункт быстро оценивает её курс и высоту, перехватчики выводятся в нужную точку, а по мере совершенствования системы это будут делать управляемые ракеты.
Алексей развернул лист и рядом с рисунком бомбы набросал три значка: веер излучения радиолокационной станции, маленький самолёт и летящую навстречу ему стрелу. Потом соединил их одной линией, но линия получилась слишком прямой, и он провёл вторую – через квадрат, обозначавший пункт управления.
– И нельзя развивать всё это порознь. Самый лучший радар бесполезен, если его данные двадцать минут идут по телефону через три штаба, самый быстрый истребитель будет жечь горючее впустую, если его поднимут не туда и ракета не попадёт без надёжного наведения. Вокруг Москвы, Ленинграда, Среднего Поволжья, Урала и прочих главных промышленных районов понадобятся связанные рубежи, причём строить их следует раньше, чем у вероятного противника появятся десятки таких бомб. А ещё следует крепко подумать нужны ли огромные заводы на территориях достижимых для бомбардировки в течение десятков минут. Например, на Украине. Эта война всё очень доходчиво показала.
Берия мигнул, принимая информацию, чиркнул что-то, и перевернул лист для записей.
– А управляемые ракеты уже можно сделать?
– Опытные – вероятно. Вроде бы в блокадном Ленинграде что-то такое сделали на голом энтузиазме, но насчёт надёжных и массовых – не знаю. Немцы сейчас работают и над ракетами, и над управляемыми реактивными снарядами, так что часть решений можно будет получить от разведки, а потом, если повезёт, и в качестве трофеев. Но без хорошей радиотехники ракета останется дорогой трубой с двигателем.
Берия медленно перелистнул ещё одну справку, не отрывая взгляда от Алексея.
– Здесь мы подошли к следующему вопросу. Радиолокация.
– Тогда я сразу скажу то, что считаю главным. Нет смысла механически гнаться за самой высокой частотой. Да, чем короче волна, тем точнее определение направления и тем меньше получается сама аппаратура, однако у разных диапазонов свои достоинства – погода, дальность, отражение от земли и помехи влияют на них по-разному. Нужны станции разных диапазонов в одной системе и одна станет дополнять другую. Но вот что сверхважно так это качественная элементная база. Стабильные задающие генераторы, чувствительные приёмники, хорошие магнетроны, лампы, кварцы, конденсаторы, сопротивления, кабели. Не отдельный удачный образец, собранный гениальным мастером вручную, а миллионы, сотни миллионов абсолютно одинаковых деталей с одинаковыми характеристиками.
– Вы прежде сказали, что высокая частота лучше определяет место.
Алексей поморщился и поправил собственную стрелку, затем посмотрел прямо на Берию.
– Я сказал слишком широко. Частоту можно менять, луч можно сделать уже, и это улучшает целеуказание, но волшебным радар от этого не становится. Против любого одного диапазона со временем найдут помеху, ложную цель или иной способ обмана, поэтому нужна возможность перестройки частоты в пределах одной установки, и постоянная борьба конструкторов с теми, кто пытается их ослепить. Если я начну давать вам простые ответы там, где их нет, пользы от нашей беседы не будет.
Нарком некоторое время молчал, проводя большим пальцем по ребру блокнота, потом едва заметно кивнул.
– Продолжайте.
– Тогда следующий приоритет – реактивный двигатель, причём не когда-нибудь после войны, а сейчас. Германия уже испытывает реактивные истребители. «Мессершмитт-двести шестьдесят второй» летает, хотя до нормальной строевой машины его, вероятно, ещё доводят; есть у них и реактивный бомбардировщик, название которого я не помню. Через год или раньше они начнут применять такие самолёты в бою.
– Чем это нам угрожает?
– Скоростью прежде всего. Нашему поршневому истребителю будет невозможно догнать реактивную машину на прямой, а бомбардировщикам станет ещё тяжелее отбиваться. Немецкий перехватчик успеет подняться, сделать пару атак и уйти. Лучшие наши машины забираются на десять-двенадцать тысяч метров, но это не означает, что они могут долго и с полной нагрузкой работать на таком потолке. А реактивный перехватчик заберётся туда относительно легко, и скорость, а значит и управляемость у него будет выше. Поначалу у немцев окажутся слабые двигатели, малый ресурс, большой расход топлива и множество аварий, однако рассчитывать, что эти недостатки сохранятся, нельзя.
Берия взял лежавший рядом нож, отрезал им тонкую полоску чурчхелы и, не отправляя её в рот, спросил:
– Что именно следует поставить на первое место: самолёт или двигатель?
– Двигатель. Планер мы построим, если будет что на него поставить, но без двигателя любой самый современный проект останется в лучшем случае макетом для аэродинамической трубы. Нужны жаропрочные сплавы для турбин, точное литьё и обработка лопаток, хорошие подшипники, топливная автоматика, испытательные стенды и отдельная работа над ресурсом. Я не знаю ни состава сплава, ни профиля лопатки, но знаю, что красивой тягой на одном испытании вопрос не решается: военным понадобится двигатель, который можно изготовить серийно, поставить в поле и не менять после каждого вылета.
– И это тоже прочитано в популярных статьях?
– Часть прочитана, часть следует из здравого смысла. За последние годы я достаточно насмотрелся на технику, которая прекрасно выглядит в отчёте и ломается после встречи с солдатом.
Впервые за весь разговор Берия рассмеялся, тихо и без прежней осторожности, затем всё-таки съел отрезанный кусок и сделал ещё несколько пометок.
– Об этом вы можете поговорить с авиаконструкторами без моей помощи. Что у вас дальше?
Алексей положил карандаш поперёк листа и посмотрел на последнюю из принесённых справок, из которой выступала закладка с машинописным заголовком. Слово «вычислительные» было видно даже с его стороны стола.
– Машины для расчётов. Здесь я знаю ещё меньше технических подробностей, зато уверен в направлении. У немцев есть машина Конрада фон Цузе – кажется, третья модель, построенная на телефонных реле. Она занимает целую комнату, считает медленно по будущим меркам, но уже выполняет сложные вычисления, в том числе аэродинамические. У англичан работают электромеханические машины для подбора кодов «Энигмы»; их называют «бомбами», хотя ничего они не взрывают.
– «Энигма» вскрыта? – голос Берии сделался тише, а рука легла на закрытую папку.
– Да, но не одной чудесной машиной и не раз навсегда. Там соединены добытые документы, ошибки немецких шифровальщиков, математика, перехват и механический перебор вариантов. Существует ещё немецкий телетайпный шифр – кажется, «Лоренц»; против него англичане строят или вот-вот закончат электронную ламповую машину, которую позже назовут «Колоссом». Однако с датой я могу ошибиться: осенью сорок третьего она, возможно, ещё только собирается. Ну и «Пурпурная», как без неё.
Берия перестал писать.
– Вы уверенно называете машину, которая, по вашим словам, ещё не работает.
– Поэтому я и предупредил вас в самом начале. Я помню её название рядом с историями о войне и английскими шифровальщиками, но могу смешивать месяц первого запуска с месяцем начала разработки. Разведка должна проверить не только наличие машины, но и то, против какого именно шифра она применяется. Если из моих слов сделать готовую докладную, не проверяя, она будет наполовину ложной.
Нарком чуть сдвинул пенсне к переносице, словно вместе с ним возвращая разговор на прежнее расстояние.
– А японский шифр?
– Японская шифровальная машина, «Тип Б» называлась у американцев «Пурпурной». Её они тоже читали. У флота был код Джей-эн-двадцать пять – название произношу по буквам, и опять же могу ошибиться в номере. Код «Хризантема» или что-то похожее у меня всплывает в памяти, но полагаться на это слово не надо. Главное не названия: вычислительные устройства уже перестали быть диковиной игрушкой. Они помогают вскрывать шифры и скоро начнут менять управление войной.
– Скоро – это когда?
Алексей взял чашку, обнаружил, что чай давно остыл, и снова поставил её на блюдце.
– Смотря что считать изменением. Комната, заполненная реле и лампами, уже сейчас может заменить десятки счётчиков там, где один и тот же расчёт приходится повторять тысячи раз. Сначала – шифрование и дешифровка, баллистические таблицы, расчёт авиационных профилей и корабельной стрельбы. Затем – снабжение, расписания перевозок, обработка разведывательных данных, поиск закономерностей в огромных массивах донесений. Когда-нибудь цифровой вычислитель для стрельбы поместится в небольшой чемодан, потом – в сам снаряд, но обещать вам такой снаряд через два года было бы шарлатанством.
– Через сколько?
Алексей помолчал, подбирая слова.
– Не знаю. Первые машины будут занимать целый зал, затем несколько шкафов, потом поместятся на столе. Когда-нибудь главная часть такой машины уместится на пластинке размером с ноготь, но сколько времени на это понадобится, я не помню. Чем раньше начнём, тем скорее появятся люди, которые научатся их строить.
– С какой машины начинать?
– С той, которую мы сейчас способны сделать. Если не хватает надёжных ламп – с релейной; если удастся добиться устойчивой работы ламповой схемы и решить вопрос с охлаждением – с ламповой. Я не знаю, какой путь окажется для нас быстрее, но машина не должна быть намертво собрана для решения одной задачи. Нужны память, набор команд и возможность заменить расчёт, не перепаивая после этого всё заново.
Берия перевернул исписанный лист и взял чистый.
– Кто по-вашему этим должен заниматься?
– Математики, инженеры-связисты и люди из расчётных бюро. Последние особенно нужны, так как математик знает, как считать, инженер – как заставить машину работать, а они смогут объяснить, что именно приходится считать каждый день. Только не надо требовать от них сразу машину на все случаи жизни – так дело можно погубить ещё до первого результата.
– Что вы предложили бы для начала?
– Кодовые таблицы армейских соединений, расчёт аэродинамики. Можно взять статистику отказов двигателей, если накопилось достаточно сведений. Одной настоящей задачи для первой машины хватит. Пусть она сначала сделает быстрее то, на что расчётное бюро тратит недели. После этого станет понятнее, какой должна быть следующая.
Нарком записал несколько слов, подчеркнул одно из них и, не поднимая головы, заметил:
– И снова мы приходим к радиолампам.
– Не только к ним. Здесь всё упирается в качество производства. Можно правильно рассчитать схему и испортить её плохим реле, нестойким к нагреву сопротивлением или ненадёжным разъёмом. Лампы, реле, магнетроны, конденсаторы, изоляция – всё это придётся делать одинаково хорошо и в больших количествах, иначе каждый собранный аппарат будут доводить вручную. Без этого не будет ни нормальных радиолокаторов, ни вычислительных машин, ни систем наведения.
Алексей провёл пальцем по краю лежавшей перед ним справки и после короткой паузы добавил:
– И полупроводниками надо заниматься уже сейчас. Я знаю слова «транзистор», «германий», «кремний» и знаю, что со временем такие приборы вытеснят лампы из большей части аппаратуры. Но как изготовить работающий транзистор, не представляю даже приблизительно. Здесь я могу только назвать направление, а дальше пусть разбираются физики.
– Вы знаете слово «полупроводник», но не знаете, как сделать прибор. Знаете, название английской машины, которой ещё, возможно, нет. Помните внешний вид бомбы, и её устройство, – Берия перечислял это без насмешки, загибая пальцы, и только на последней фразе его голос стал чуть мягче. – Странный набор знаний, товарищ Штурмин.
Алексей ожидал этого замечания почти с самого начала разговора. Он выпрямился, отложил карандаш и посмотрел через зал на высокое окно, за которым по Тверской прошёл грузовик, оставив на мокрой мостовой тёмный след. Прятаться теперь действительно было некуда, да и незачем. Берия не требовал признания и не предлагал удобной легенды. Ему требовались направления, которые можно проверить, а стране – годы, которые она могла не успеть прожить.
Утром в квартире едва одетая Вера ходила босиком по тёплому паркету, сердито отбирала у него холодную рубашку и говорила, что нельзя выходить без завтрака; когда-нибудь по тем же комнатам могли бегать его дети, и от мысли о них страна, ставшая его новой родиной, окончательно переставала быть страницей из учебника, становясь местом, где ему хотелось жить и умереть.
– Набор действительно странный, – сказал он наконец. – Но другого у меня нет, товарищ генеральный комиссар. И я не вижу смысла скрывать то, что может пригодиться обороне страны, если сразу обозначу границу между знанием и догадкой. Раньше мне казалось, что чем меньше я скажу, тем дольше смогу оставаться в стороне. Теперь это уже не имеет значения. Я собираюсь жить здесь, Лаврентий Павлович, завести семью и детей, выучить их и когда-то повести в загс, а после принять на руки внуков, а если повезёт и правнуков. Но всё это если через несколько лет на Москву не прилетит тяжёлый бомбардировщик с такой бомбой. И вот тогда, происхождение моих знаний будет самой несущественной из наших проблем.
Берия оценивший внезапный переход на обращение по имени и отчеству, медленно сложил лист пополам, закрывая написанные фамилии, и впервые за последние минуты отвёл взгляд. Его лицо почти не изменилось, однако пальцы, прежде безостановочно перебиравшие край бумаги, остановились.
– Разумный ответ, – произнёс он после паузы. – Хотя не полный.
– На полный вы и не рассчитывали.
Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Алексей уже приготовился к тому, что нарком вернётся к пустующему месту в его биографии; вместо этого Берия развернул лист, перечеркнул одно из написанных имён и потянул к себе лист с рисунками.
– Допустим, Государственный комитет обороны не примет предложение «развивать всё». Что вы поставите в первую голову?
– Если говорить об оружии будущего – атомный проект должен идти непрерывно и с высшим приоритетом, потому что потерянный здесь год потом не наверстаешь одним приказом. Если говорить о том, что поможет уже в этой войне и одновременно создаст основу для следующей, – радиолокация, электронная промышленность и реактивный двигатель. Вычислительную технику надо начинать небольшой, но очень сильной группой, не требуя от неё немедленного массового изделия. Пусть сначала это станут штучные изделия для особых задач. Управляемые ракеты – вести опытные работы и заранее связывать их наведение с радарами, в том числе и на самолётах и командными пунктами.
– Опять четыре первых места.
– Потому что это не четыре независимые игрушки. – Алексей вернул себе карандаш и нарисовал крест. – Смотрите: реактивный двигатель даёт скорость самолёту, радар находит цель, вычислительная машина рассчитывает точку встречи, управляемая ракета использует тот же расчёт и ту же радиотехнику. Атомная бомба заставляет всю эту систему стать вопросом выживания. Если вам всё-таки нужно выбрать общее основание, выбирайте точное производство и электронику – они понадобятся каждому направлению, прямо завтра.
Берия некоторое время разглядывал получившуюся схему, потом забрал у Алексея карандаш и над первой половиной листа написал: «Сейчас». Под этим словом появились «радиолокация» и «реактивный двигатель». Над второй половиной он вывел: «Не опоздать» – и перенёс туда атом, вычислительную технику и управляемые ракеты, после чего соединил обе колонки скобкой и поставил рядом короткое: «Элементы. Точность. Кадры».
– Так точнее? – спросил он.
– Гораздо. Только атом уже не сейчас, а просто вчера.
– Это я понял.
Нарком собрал документы, вложил между ними лист с неровной «пушкой», круглой имплозивной схемой и наброском противовоздушной обороны, затем тщательно выровнял края папки. Из внутреннего кармана он достал маленький красный карандаш, которым до этого ни разу не воспользовался, и на обложке написал одно слово: «Робинзон».
Также не торопясь собрал все документы в стопку, уложил в портфель, и приподнял руку, и вновь человек как казалось полностью поглощённый чтением статьи о новаторах на производстве стального горячекатаного листа, встал, подошёл и забрал портфель.
Берия словно подвис, глядя куда-то за горизонт, и словно отмерев, прямо посмотрел в глаза Алексею.
– А лично мне вы не хотите ничего сказать?
– Как ни странно, есть. – Алексей усмехнулся. – После разговора об атомном проекте, и радиолокаторах, вроде бы самые секретные темы исчерпаны, но я, пожалуй, попробую. – Он помедлил. – Никита Сергеевич Ганушкин[2]2
Хрущёв.
[Закрыть], известный вам под другой фамилией, вас непременно продаст причём сделает это с такой скоростью, что вы не успеете достать папку с компроматом на него, а будете убиты прямо в кабинете, а ваш двойник, пройдёт безгласым попутчиком по всем кругам официального следствия и суда, и расстрелян в каком-то армейском бункере.
Берия молчал долго, минуту может более и когда стал говорить, его кавказский акцент стал намного заметнее.
– Если подтвердится, я твой вечный должник.
Алексей вышел из ресторана мельком пожалев, что его не накормили, и взглянув на часы понял, что едва успевает на полигон, где готовили выпускные занятия для фронтовых групп, и что уже не успевает поесть.
Стоило приметной французской машине отъехать от входа в ресторан, как Берия, тоже встал, и чётко и внятно произнёс.
– Спасибо товарищи. Все свободны. – И подойдя к двум полковникам, скромно сидевшим у окна, произнёс.
– Я товарищу Василевскому конечно скажу это лично, но и вас хочу поблагодарить за оперативность реакции. Надеюсь, что вы подтвердите ему что я соблюл все договорённости?
– Так точно, товарищ генеральный комиссар. – Полковники встали, и тот, кто выглядел постарше, кивнул.
К этому моменту все остальные «посетители» уже поднялись, и не создавая толчеи, стали одеваться в гардеробе, а когда они разъехались и зал опустел, совсем другой швейцар, вышел из служебного помещения, поправил фуражку и повесил на дверь табличку «Открыто».
