Текст книги "Без страха и упрёка 4 (СИ)"
Автор книги: Андрей Земляной
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Глава 13
Россия идёт на Запад
Русские армии продолжают наступление, заставляя Германию отступать всё дальше на запад. Американские машины, продовольствие и военные материалы помогают этому наступлению, но было бы несправедливо объяснять успехи русских одной нашей помощью. За каждый освобождённый город они платят собственной кровью.
Вашингтон и Москва уже доказали, что способны вместе воевать против общего врага. Теперь всё чаще возникает другой вопрос: смогут ли две столь различные страны сохранить сотрудничество после победы? России понадобятся американские станки, локомотивы и промышленное оборудование, а американской промышленности – новые рынки после сокращения военных заказов.
Пока, однако, мир остаётся делом будущего. Американские войска сражаются в Италии и на Тихом океане, в Англии собираются силы для удара через Ла–Манш, а русские армии идут на запад. Сначала союзникам предстоит закончить войну. О том, каким будет следующий мир, они ещё успеют договориться.
New York Herald Tribune, 20 января 1944 года
Баронет Ротшильд, разумеется, строил свои прогнозы не на пустом месте. Он знал почти всех людей, входивших в финансовую верхушку западного мира. С одними учился, с другими десятилетиями вёл дела, с третьими был связан через родственников и браки между семьями, поэтому очень хорошо представлял, что произойдёт, когда станет известно о неожиданном интересе Дома Ротшильдов к нескольким месторождениям, о которых ещё недавно никто не слышал. И когда он говорил Моррису, что вслед за ними в Москву ринутся остальные, это было не красивым оборотом речи, а достаточно точным прогнозом, основанным на точном понимании структуры власти в мире.
Первые представители крупнейших финансовых домов появились в Москве уже через несколько недель, затем за ними потянулись люди второго эшелона, а следом и те, кого до войны едва ли допустили бы в подобное общество, но кто обладал достаточными деньгами, чтобы считать себя вправе попробовать. Военные дороги никого особенно не останавливали. одни добирались через Дальний Восток, другие пользовались американскими транспортными самолётами, перебрасывавшими срочные грузы через север, третьи морозили носы на кораблях арктических конвоев, идущих до Мурманска и уже оттуда ехали в Москву. Для человека, привыкшего считать время деньгами, подобное путешествие выглядело почти безумием, однако речь шла о возможностях, способных окупить любой риск.
Главное начиналось уже в Москве, где прибывшие пытались установить, что именно узнали Ротшильды, от кого получили сведения и можно ли добраться до того же источника. Секрет, разумеется, долго секретом не оставался. Один из сотрудников государственной безопасности вполне официально, хотя и без всяких расписок, продавал нужную информацию тем, кому полагалось её купить, после чего деньги уже вполне официально поступали в кассу ведомства. Советская власть не видела никакого смысла бесплатно отдавать иностранцам сведения, за которые те были готовы платить, тем более что настоящий источник от этого не становился менее защищённым.
В результате почти все дороги достаточно быстро приводили к Штурмину. Он находился в центре переговоров с Ротшильдом, свободно говорил на нескольких иностранных языках и к тому же давно перестал быть фигурой, известной только армии и специальным службам. Музыка к популярному фильму сделала его фамилию узнаваемой, новый фильм с Целиковской только подогревал интерес публики, а звание полковника, Золотая Звезда Героя и очевидная близость к высшему руководству страны превращали его в человека, к которому иностранный гость вполне мог попытаться подойти даже на совершенно официальном приёме.
Проблема состояла в том, что большинству из них Алексей пока не собирался ничего предлагать. В памяти у него действительно оставалось ещё с полтора десятка месторождений, каждое из которых могло заинтересовать серьёзного покупателя, однако значительную часть этой информации он рассчитывал реализовать через Ротшильдов, прежде всего потому, что те уже доказали добросовестность. договорённости выполнялись, заводы шли в Советский Союз, сырьё приходило, технологии передавались без попыток в последний момент пересмотреть условия. А у остальных даже не было шанса доказать, что они способны вести дела так же. Ну только если подтянется кто–то из промышленных кругов вроде Форда, причём с предложениями не только поставок заводов, но и наладки производства.
Хотя мысль подключить ещё одну крупную финансовую семью Алексею, конечно, появлялась. Второй независимый канал поставок значительно усложнял любую попытку восстановить вокруг СССР прежние ограничения, третий делал их ещё менее действенными, однако Штурмин слишком долго занимался разведкой, чтобы не понимать другой стороны подобной игры. Несколько конкурирующих домов давали весьма обманчивую иллюзию свободы манёвра, превращая всю историю в лабиринт чужих интриг, где каждый будет пытаться перекупить, столкнуть с соперником или использовать через правительство, прессу и личные связи. В такой игре можно было очень быстро перестать распоряжаться ситуацией и самому стать её жертвой.
Поэтому многочисленные подходы Алексей встречал одинаково спокойно. На премьерах, приёмах и встречах с творческой интеллигенцией ему представляли известных промышленников, банкиров, адвокатов, чьих–то племянников и доверенных лиц, рядом словно случайно оказывались чрезвычайно красивые женщины, прекрасно говорившие по–русски или хотя бы по–французски, а комплименты его музыке временами становились настолько восторженными, что Штурмин с трудом удерживался от улыбки. Он улыбался, пожимал руки, благодарил за добрые слова, мог несколько минут поддерживать разговор и неизменно уходил от предложений встретиться отдельно, сославшись на службу, занятость или отсутствие полномочий обсуждать что–то вне службы.
Постепенно иностранный интерес начал даже забавлять его. Особенно после того, как за одну неделю ему трижды совершенно случайно представили молодых женщин, каждая из которых обладала безупречными манерами, хорошим образованием и какой–нибудь чрезвычайно полезной родственницей в банковском доме. На четвёртый раз Алексей уже едва не спросил сопровождавшего его сотрудника, существует ли у западных финансистов общий каталог, чтобы можно было посмотреть всех, но удержался, решив не портить людям работу.
Гораздо более неожиданной стороной внезапной известности оказалась почта.
Писали со всего Союза. Одни просили сочинить песню к юбилею школы, завода или воинской части, другие присылали собственные стихи в надежде, что знаменитый композитор напишет к ним музыку, третьи, узнав о помощи детскому дому, подробно рассказывали о положении другого детского дома и просили денег, одежды, продуктов или хотя бы вмешательства. Были письма от фронтовиков, вдов, учителей, директоров клубов, школьников, совершенно незнакомых женщин и людей, которым просто хотелось поделиться с известным человеком собственной жизнью.
Алексей быстро понял, что попытка ответить всем поглотит всё свободное время, а попытка помочь каждому закончится тем, что он не сможет помочь никому. Поэтому значительную часть просьб начали перенаправлять по соответствующим адресам, а разбор корреспонденции почти полностью лег на Веру. Для этого пришлось выделить одну из свободных комнат огромной квартиры, где вскоре появились мешки с письмами, большой стол, несколько коробок для сортировки и стопки конвертов, уже подготовленных к отправке.
Вера справлялась с ними удивительно быстро. Она почти с первого взгляда определяла, где человеку действительно требуется помощь, где письмо следует переслать в наркомат или местный исполком, а где автору достаточно вежливого ответа, и Алексей несколько раз ловил себя на мысли, что без неё вся эта внезапно возникшая общественная жизнь уже давно превратилась бы в полный хаос.
Именно здесь появилась ещё одна проблема, которую никакому наркомату перенаправить было невозможно.
Молодые женщины.
Москва постепенно наполнялась возвращавшимися из эвакуации людьми. Учёные, инженеры, конструкторы, руководители предприятий, специалисты, помогавшие запускать эвакуированные заводы, приезжали сами, привозили семьи, а вместе с ними возвращались дочери, племянницы и молодые родственницы, среди которых очень быстро распространилось знание о том, что в столице имеется неженатый полковник, Герой Советского Союза, человек явно близкий к руководству страны, к тому же молодой, здоровый и, насколько можно было судить по фотографиям, настоящий красавец.
Сначала Алексей не обращал на происходящее внимания, потом заметил закономерность и наконец понял, что дело приобрело совершенно нежелательный оборот. Его всё чаще приглашали в гости люди, которым раньше нечего было с ним обсуждать, на официальных мероприятиях рядом неизменно оказывалась чья–нибудь замечательно воспитанная дочь, а несколько писем, попавших к Вере, отличались такой степенью откровенности, что она молча положила их перед Алексеем и почти минуту смотрела на него с выражением, не требовавшим никаких пояснений.
Штурмин прочитал одно, второе, добрался до третьего, вернул бумаги Вере и некоторое время сидел, задумчиво потирая подбородок.
Но решение этой проблемы лежало на самой поверхности.
Отношения с Верой давно перестали быть случайной связью. Она нравилась ему как женщина, с ней было хорошо в постели и легко в быту, однако для Алексея этого никогда не хватило бы для брака. Значительно важнее было другое. он уважал её. Вера отличалась острым и цепким умом, прекрасным воспитанием, а ещё была отлично обученной, умела держать себя в обществе и не терялась в обстановке, где большинству женщин её возраста потребовалась бы чужая помощь. Она не пыталась подчинить себе его жизнь, понимала природу его службы, не задавала вопросов, на которые он не мог ответить, и одновременно не превращалась в бесцветное приложение к мужчине. В дальней перспективе лучшего спутника жизни Алексей попросту не видел.
К тому же брак решал целый ряд вопросов, о которых романтически настроенные люди предпочитали не думать. При живой законной жене становилось значительно сложнее использовать его возможный брак как инструмент политической или семейной комбинации, а многочисленные желающие познакомить полковника Штурмина с прекрасной дочерью или племянницей получали простое и окончательное объяснение.
Советов Алексей не требовал, однако для очистки совести всё–таки поговорил с Тихоновым, который механику московской жизни понимал значительно лучше.
Полковник выслушал его, несколько секунд смотрел с выражением человека, пытающегося понять, зачем его вообще отвлекли от работы, затем отложил карандаш.
– Ты серьёзно пришёл спрашивать меня, стоит ли жениться на красивой, умной женщине, с которой уже живёшь, и которая тебя устраивает во всём? – Тихонов откинулся в кресле и усмехнулся. – Женись, пока кто–нибудь из вашей творческой общественности не решил, что способен дать тебе совет получше.
Алексей улыбнулся.
– Она человек Берии.
– А ты чей? – Тихонов сразу перестал улыбаться и несколько секунд смотрел на него поверх стола. – Я Сталина, ты формально Генштаба, фактически ещё нескольких людей сразу, Вера связана с Берией. Сирот здесь нет, Лёша. Каждый кому–то обязан, с кем–то работает и кому–то доверяет. Даже Берия не существует сам по себе, он связан со страной и людьми тысячами нитей. Вопрос не в том, чей человек Вера, а в том, твой ли она человек. Если твой, всё остальное вторично.
На этом разговор закончился, потому что добавить было действительно нечего.
Кольцо Алексей заказал у известного московского ювелира, несколько дней выбирал между вещью дорогой и вещью красивой и в итоге остановился на той, которую хотел видеть на руке Веры, а затем полностью выкупил вечер в небольшом кооперативном ресторане «Золотое яблоко». Уже в шесть часов на двери появилась грозная табличка о специальном обслуживании, из зала убрали почти все столы, оставив один, а небольшой оркестр получил распоряжение играть тихо и не пытаться демонстрировать посетителям всё своё мастерство.
Вере Алексей ничего не объяснил. Сказал только, что вечером им необходимо появиться на одном торжественном мероприятии, поэтому лучше одеться соответствующим образом, а когда она начала выяснять подробности, сослался на сюрприз и больше ничего не добавил.
Тальбот остановился возле «Золотого яблока» уже в темноте. Вера посмотрела на вывеску, затем на закрытые окна и подняла брови, однако задавать вопросы не стала, лишь плотнее запахнула шубку и подала Алексею руку. В пустом зале горел мягкий свет, музыканты негромко играли что–то медленное, а единственный стол стоял посередине, словно ресторан строили исключительно ради двух посетителей.
Вот теперь Вера всё поняла.
Не окончательно, не настолько, чтобы позволить себе поверить, но достаточно, чтобы сердце неожиданно забилось быстрее, а пальцы, которыми она расстёгивала шубу, на мгновение перестали слушаться. Алексей помог ей раздется, передал шубу и шинель официанту, проводил подругу к столу и только тогда заметил, что сам нервничает значительно сильнее, чем ожидал.
Это даже рассмешило его. Человек, спокойно входивший в помещения, где его ждали опытные и злые бойцы, вдруг не знал, куда деть руки перед женщиной, с которой жил уже достаточно долго.
Вера тоже почти не смотрела на меню. Она ощущала происходящее всем телом, понимала, для чего убрали столы, зачем играет оркестр, почему Алексей вдруг оказался подозрительно серьёзен, и одновременно боялась поверить слишком рано. Этот момент она представляла не раз, иногда злилась на себя за подобные мысли, потом снова возвращалась к ним и теперь, когда всё действительно могло произойти, обнаружила, что никакая подготовка не помогает.
Алексей не стал мучить её ожиданием. Дождался, пока официант отойдёт, сунул руку во внутренний карман кителя и положил на стол небольшую бархатную коробочку.
Вера замерла.
Штурмин открыл коробку, посмотрел ей прямо в глаза и неожиданно понял, что все заранее придуманные слова исчезли.
– Товарищ Субботина, – начал он, удерживая коробочку в ладони и уже чувствуя, насколько нелепо звучит собственный голос, – я предлагаю вам сочетаться со мной законным браком.
Вера моргнула, губы дрогнули, но Алексей, увидев её выражение, сам тихо рассмеялся и покачал головой.
– Господи, какая казёнщина. Прости. Я ведь даже придумал, что скажу, а теперь всё вылетело из головы. Нет, подожди. Кажется, я всё–таки знаю слова получше.
Он поставил коробочку на стол, протянул руку и накрыл пальцы Веры своими, а затем, уже не отводя взгляда, негромко прочитал.
Любовь моя, как я тебя люблю!
Особенно, когда тебя рисую…
Но вдруг в тебе я полюбил другую⁈
Вдруг я придумал красоту твою?
Так почему ж к друзьям тебя ревную⁈
И к мрамору ревную, и к углю!
Вдвойне люблю, когда тебя леплю,
Втройне – когда всё точно зарифмую…
Я истинную вижу Красоту.
Я вижу то, что существует в жизни,
Чего не замечает большинство.
Я целюсь, как охотник на лету.
Ухвачено художественной призмой,
Божественнее станет божество![13]13
Микеланджело Буанаротти перевод А. Вознесенского.
[Закрыть].
Последнюю строку Алексей произнёс почти шёпотом, затем взял коробочку и уже без всяких приготовленных речей спросил.
– Ты выйдешь за меня?
Вера несколько секунд смотрела на него, и вся её привычная выдержка, школа, служба, умение контролировать лицо и голос куда–то исчезли. Член партии, спортсменка, офицер государственной безопасности и убеждённая атеистка вдруг почувствовала, что ещё мгновение – и она либо расплачется, либо рассмеётся, а скорее всего сделает и то и другое одновременно.
Она судорожно вдохнула, сжала его пальцы и кивнула так быстро, будто боялась, что Алексей успеет передумать.
– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнную, – выдохнула Вера, совершенно не замечая никакого противоречия. – Да. Конечно да! – И только после этого позволила ему надеть кольцо.
После предложения вечер быстро перестал быть торжественным и превратился в обычный праздник для двоих. Они что–то ели, почти не замечая, что именно ставят на стол официанты, танцевали под негромкую музыку, возвращались к столу, снова поднимались, когда оркестрик начинал что–нибудь подходящее, и Вера то и дело поглядывала на кольцо, словно проверяя, действительно ли оно находится на пальце, а не привиделось ей вместе со всем этим пустым рестораном, музыкой и совершенно невозможным вечером.
Где–то между очередным танцем и десертом Алексей подошёл к роялю, скорее по привычке, чем с намерением устраивать концерт, сел, пробежал пальцами по клавишам и взял несколько аккордов, однако почти сразу остановился. То, что собирался сыграть, внезапно показалось совершенно неподходящим, а настроение требовало чего–то другого, простого и сильного, и после короткой паузы он начал заново. Голос вошёл неожиданно мощно, подхваченный стоявшим возле рояля микрофоном, разлетелся по пустому залу, вышел через двери и окна на вечернюю улицу.
Музыканты, нанятые у Цфасмана переглянулись уже на первых тактах, кивнули друг другу, поймали мелодию и ко второму куплету вошли все сразу, причём настолько уверенно, будто не первый раз слышали песню, а годами играли её на свадьбах и проводах где–нибудь между Доном и Кубанью. Звук скрипки взмыл вверх, словно птица, баян добавил размаха, ударник перестал осторожничать, и через несколько минут маленький московский ресторан звучал так, словно за его стенами стояла не зимняя столица, а большая казачья станица.
Именно в это время по улице проходили офицеры 4–го гвардейского кавалерийского корпуса. Официальный банкет по случаю награждения командования корпуса и двух десятков отличившихся казаков закончился сравнительно рано, но для донцов и кубанцев государственный стол с речами, тостами по порядку и обязательной рассадкой был скорее началом праздника, чем его завершением. Теперь они двигались по вечерней Москве шумной компанией, сверкая орденами, шашками и парадной казачьей формой, разрешённой к ношению специальным приказом НКО, и спорили уже только о том, где найти место, в котором можно продолжить по–человечески.
Шедший впереди полковник Гадалин вдруг остановился и поднял руку.
– Стойте, братцы. Тихо!
Галдёж стих не сразу, но через несколько секунд казаки действительно услышали доносившийся из–за закрытой двери голос. Над входом висела табличка «Спецобслуживание», которая в другое время сама по себе заставила бы людей пройти мимо, однако сейчас за дверью пели такое, мимо чего пройти оказалось значительно труднее.
Под ольхой задремал есаул молоденький,
Приклонил голову к доброму седлу.
Не буди казака, ваше благородие
Он во сне видит дом, мамку да ветлу
Он во сне видит Дон, да лампасы дедовы
Да братьёв–баловней, оседлавших тын
Да сестрицу свою, девку дюже вредную
От которой мальцом удирал в кусты[15]15
Есаул авт. А. Розенбаум.
[Закрыть]
Оркестр подхватил новую мелодию почти без паузы. скрипка взвилась поверх рояля, баян врезался тяжёлым казачьим ходом, и пятеро музыкантов, ещё недавно чинно игравшие для двух человек, заиграли так, словно всю жизнь ездили по станицам. Офицеры у входа переглянулись, кто–то уже отбивал сапогом такт, а генерал–майор Головской сдвинул папаху на затылок и первым шагнул к двери. Швейцар попытался напомнить о спецобслуживании, но остановить несколько десятков казаков во главе с генералом у него не было ни малейшего шанса.
Они шумно вошли в почти пустой зал и замерли у дверей. За роялем сидел полковник со Звездой Героя и целой выставкой орденов на груди, оркестр наяривал следом, а единственной слушательницей оставалась молодая красавица за столом. Заметив гостей, Алексей усмехнулся, махнул рукой, приглашая проходить, и закончил куплет.
– Что же вы там встали, товарищи? – он отнял руки от клавиш и показал на свободный зал. – Заходите, места хватит.
Головской подошёл ближе, с интересом оглядел сидевшего за роялем полковника, задержал взгляд на Золотой Звезде и орденах, после чего протянул руку.
– Хорошо поёшь, товарищ полковник. Головской Василий, командир Четвёртого гвардейского кавкорпуса.
Алексей поднялся и пожал протянутую ладонь.
– Полковник Штурмин Алексей. А это лейтенант Вера Субботина. Вообще–то сегодняшний концерт предназначался ей одной, но, похоже, состав слушателей несколько расширился.
Головской перевёл взгляд на Веру, заметил кольцо на пальце и сразу всё понял.
– Братцы, да мы, похоже, на помолвку ввалились! – он обернулся к своим, и по залу сразу прошёл оживлённый гул.
Вера чуть покраснела под десятками обращённых к ней взглядов, но смущения не показала. Алексей только развёл руками.
– Сегодня предложение сделал. Она согласилась.
Головской снял папаху и с усмешкой покачал головой.
– Герой, полковник, а говорит так, будто сам ещё не поверил. Ну что, казаки, раз уж без приглашения явились, придётся молодых поздравлять.
После этого выгнать вошедших уже не мог бы никто. Управляющий быстро оценил положение, распорядился вернуть столы в центр зала и послал людей на кухню. Появились закуски и бутылки, музыканты отложили приготовленную для вечера программу, а через четверть часа камерный ужин на двоих превратился в шумное казачье застолье. Пели хором, заказывали знакомые песни, спорили с оркестрантами о том, как их следует играть, и один за другим требовали от Штурмина то донскую, то кубанскую, то услышанную когда–то на фронте песню.
Головской тем временем подсел к Вере, поставил перед ней рюмку и кивнул в сторону Алексея.
– Хорошего ты себе мужа выбрала. Только очень беспокойного.
Вера посмотрела на Алексея, спорившего у рояля с каким–то офицером о начале следующей песни, и улыбнулась.
– Тихий муж в бою не дюж.
Генерал аж крякнул от удовольствия, кивнул, поднялся и постучал вилкой по бокалу, заставляя зал постепенно стихнуть.
– Братцы, мы сегодня отмечали награды за Кавказ и Крым, вспоминали тех, кто дошёл с нами, и тех, кто остался лежать. Потом вышли искать место, где можно отпраздновать уже по–настоящему, и случайно попали сюда. А может, и не случайно. Пока идёт война, особенно хорошо видеть, что люди всё равно любят друг друга, женятся и собираются жить дальше. Значит, есть ради чего воевать.
Он повернулся к Алексею и Вере и поднял бокал.
– За молодых. Чтобы после войны у них было столько детей, сколько сегодня здесь казаков!
Вера широко раскрыла глаза, Алексей кашлянул, а зал взорвался хохотом.
– Товарищ генерал, – Штурмин поднял рюмку и покачал головой, – это уже не тост, а диверсия против жилищного фонда Москвы.
– Ничего, полковника думаю не обидят, – невозмутимо ответил Головской, после чего все выпили стоя.
Оркестр снова заиграл, на этот раз медленный фокстрот. Алексей вывел Веру на середину зала, обнял за талию, и несколько минут они танцевали, почти не замечая окружающего шума.
– Не жалеешь, что вечер получился не совсем таким, как я задумал? – Алексей наклонился к ней.
Вера посмотрела на него, затем на казаков, уже снова окружавших рояль.
– Наоборот. Так даже лучше. Если бы всё прошло тихо, красиво и романтично, я могла бы решить, что вышла замуж за совсем другого человека.
Алексей рассмеялся, прижал её ближе, а музыка понесла их дальше по залу, где совершенно камерный ужин окончательно превратился в шумную казачью свадьбу.
