Текст книги "Без страха и упрёка 4 (СИ)"
Автор книги: Андрей Земляной
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Он удивлял меня столько раз, что я уже перестал считать. Много раз меня удивлял товарищ Штурмин. Но и мы решили его сегодня удивить. – Сталин достал из бокового кармана кителя, большой конверт и не раскрывая остро глянул на Алексея.
– Решением государственного комитета обороны, полковнику Алексею Штурмину, присваивается звание генерал–майора, досрочно. – Он достал из конверта пару генеральских погон. – Я думаю три маршала[19]19
Генеральный комиссар государственной безопасности был равен званию маршала, и после переаттестации в 1943 Берия стал носить звание маршала госбезопасности.
[Закрыть] присутствующие здесь, подтвердят, что за дело.
– Не по возрасту, но по заслугам. – Жуков кивнул.
– Служил бы у меня, давно б в генералах ходил. – Веско добавил Берия.
Глава 17
Новый кремлёвский палач.
Советская печать всё громче превозносит нового любимца Сталина – двадцатидвухлетнего генерала Алексея Штурмина, героя, изобретателя, музыканта и, если верить московским газетам, едва ли не спасителя Отечества. За красивой легендой, однако, стоит куда менее привлекательная фигура.
Штурмин сделал карьеру не только на фронте. Его имя связано с особыми частями, действующими совместно с НКВД, зачистками освобождённых областей и расправами над теми, кого Кремль объявляет «изменниками» и «врагами народа». Молодость генерала лишь подчёркивает характер нынешней советской системы: для быстрой карьеры достаточно без колебаний исполнять волю Сталина.
Говорят, сам диктатор присутствовал на свадьбе своего любимца и лично вручил ему генеральские погоны. Трудно придумать более ясный знак благоволения.
Остаётся надеяться, что история запомнит Штурмина не таким, каким его рисует Москва, а таким, каким его уже знают те, через чьи судьбы оборвал и уничтожил красный палач.
«Посев», 5 марта 1944 года
Информация о том, что Сталин появился на свадьбе молодого офицера, разошлись по жадной до слухов Москве мгновенно, словно пламя по складу горюче–смазочных материалов. Но событие и само по себе стало совершенно эпическим. Да, Иосиф Виссарионович появлялся на юбилейных концертах, улыбался с трибуны Мавзолея, присутствовал на торжественных приёмах и обедах по случаю революционных праздников, однако всё это были мероприятия государственные, предусмотренные протоколом и заранее подготовленные. Но чтобы Верховный Главнокомандующий приехал на обычную свадьбу, сел за один стол с гостями и провёл там часть вечера, такого в Москве просто не случалось ещё никогда.
История, естественно, обрастала подробностями быстрее, чем успевала передаваться из уст в уста, но самое удивительное даже ничего придумывать не требовалось. Сталин действительно приехал, действительно поздравил молодых и собственноручно вручил Штурмину генеральские погоны. Последнее производило на знающих людей едва ли не большее впечатление, чем само появление Верховного на свадьбе, потому что генеральское звание в Красной армии присваивали регулярно, но вот случаев, когда Сталин лично привозил новоиспечённому генералу знаки различия и вручал их вместо обычной штабной процедуры, припомнить не могли. Наконец, возраст окончательно превращал историю в московскую легенду: Алексею Штурмину в 1944 году только предстояло исполниться двадцать два.
Положение молодого генерала после этого изменилось мгновенно. До свадьбы он был очень известным в достаточно узких военных, научных и промышленных кругах полковником, Героем Советского Союза, человеком с хорошим доступом к верхушке и необычными возможностями. А теперь уже для всей Москвы стало понятно, что этого человека Сталин не просто знает по фамилии. И это теперь не «Эй ты, полковник…» а «Тот самый генерал Штурмин»
Но для Генерального штаба неожиданно возникла проблема совершенно практического свойства, а куда, собственно, девать новоиспечённого генерала, да причём так, чтобы у товарища Сталина не возникло неприятных вопросов, «а куда это задвинули перспективного офицера?»
Учебный центр Штурмин давно перерос. Оставлять генерал–майора начальником небольшого отдела тоже выглядело нелепо, но и вручать ему стрелковую дивизию только потому, что на плечах появились генеральские звёзды, никто не собирался. Генеральское звание вовсе не означало обязательного командования соединением. В Красной армии хватало генералов инженерных войск, связи, артиллерийских специалистов, врачей, работников тыла и военной науки. Огромная армия состояла далеко не только из людей, водивших фронты, армии и дивизии в атаку. Штурмин и вовсе представлял собой особый случай: боевого опыта у него было больше, чем у иных командиров полков, однако ценность его заключалась совершенно в другом. Он каким–то непостижимым образом умел увидеть направление развития техники и тактики раньше, чем необходимость этого направления становилась очевидной остальным. Фронтовая разведка, практически уничтожившая всех егерей и противопартизанские подразделения, тому яркое свидетельство.
Решать, что с ним делать, собрались Василевский, Жуков, первый заместитель начальника Генерального штаба генерал армии Алексей Антонов и начальник Оперативного управления генерал–лейтенант Сергей Штеменко. Последние двое здесь выглядели даже нужнее многих маршалов: Антонов фактически вёл огромную часть повседневной работы Генерального штаба, особенно когда Василевский находился на фронтах, а через Штеменко проходило оперативное планирование. Жукову Штурмин был хорошо известен по прежней работе, так что объяснять, кого именно они собираются куда–то пристроить, никому не требовалось.
Маршальские звёзды, впрочем, давали не только за умение командовать фронтами. Опытнейшие военачальники, нашли выход быстро и такой, который устраивал буквально всех.
При Генеральном штабе создавалось Управление перспективного военного планирования и анализа, в задачи которого вменяли не работу не с текущими операциями, а с тем, что армии потребуется через год, три, пять и десять лет, включая развитие вооружения, изменение способов ведения войны, возможные противники и союзники, новые театры военных действий, влияние промышленности и науки на структуру вооружённых сил. Начальнику самостоятельного управления Генерального штаба генеральское звание соответствовало совершенно естественно, а искать другого человека при наличии Штурмина выглядело уже несколько странно, тем более что его положение в военной науке становилось всё прочнее. Первую Сталинскую премию Алексей уже получил за комплекс разработок ручного вооружения и снаряжения для частей особого назначения, а теперь сразу два конструкторских коллектива включили его фамилию в представления по новым работам: один – за тяжёлые противобункерные авиационные бомбы, второй – за боеприпасы объёмного взрыва. Оба изделия уже вышли из стадии разговоров и полигонных игрушек, применялись войсками и давали результаты, поэтому вероятность второй премии выглядела весьма высокой; оставалось только выяснить, по какой именно разработке её присудят.
Так генерал–майор Штурмин оказался на должности, выглядевшей абсолютно кабинетной малополезной и абсолютно не значимой в огромном военном механизме воюющей армии.
Пятеро полковников и майоров, прежде числившихся в отделе прозванном генштабовскими остряками «Отстойник», автоматически перешли в новое управление, причём при внимательном рассмотрении выяснилось, что каждый из них до сих пор существовал в Генеральном штабе примерно на птичьих правах. Один состоял за штатом картографического управления, другой был прикомандирован от инженерной службы, третий числился ещё где–то, время от времени получая задания совершенно не по своей специальности. Когда то эту странную компанию собрали в одном месте, дабы не плодить сущностей, после как–то вдруг назначили полковника Штурмина его руководителем, а теперь повысили до управления, добавили десяток пока ещё вакантных штатных единиц и выделили четыре просторные комнаты единым блоком в правом крыле здания Генерального штаба.
В первый рабочий день Алексей не стал требовать докладов о состоянии международной обстановки и рассказов о динамике международного рабочего движения, состоянии перспективных средств вооружения или германской промышленности. Он велел всем своим сотрудникам собраться в самой большой комнате, позвонил в буфет, чтобы сервировали всё для чая, закрыл дверь и разложил перед собой пять личных дел. Прежде чем прогнозировать развитие мировой войны, стоило для начала разобраться с людьми, которым предстояло этим заниматься, и понять простую вещь: кто из сидящих перед ним офицеров что действительно умеет делать и почему до сих пор каждый из них занимался совсем не тем, для чего был пригоден лучше всего.
Алексей собрал новое управление не в кабинете начальника, пропахшем табаком, пылью и потом, а в самой большой и светлой из четырёх выделенных им комнат. Мебель здесь стояла из разных периодов жизни Генерального штаба, включая антикварные столы Александровской поры, поэтому вокруг длинного стола стояли совершенно разные стулья, у окна громоздился монументальный и потёртый временем дубовый шкаф для карт, а возле двери уже успели поставить сейф, куда утром принесли первые документы. На столе перед Штурминым лежали пять толстых папок личных дел, перевязанных тесёмками, и сами владельцы этих дел сидели напротив, поглядывая на папки с тем сдержанным любопытством, которое особенно понятно человеку, прекрасно знающему: собственное личное дело иногда прочитать значительно труднее, чем документы противника.
В Красной армии личное дело принадлежало не офицеру, а армии. Сам человек мог знать, что окончил, где служил, за что получил награду и кого однажды послал слишком далеко во время штабного совещания, но совершенно не обязан был знать, что именно написал о нём прежний начальник, какие выводы сделал кадровик и почему три года назад обещанное назначение вдруг ушло кому–то другому. Алексею же теперь полагалось знать всё. Он раскрыл первую папку и посмотрел на сидевшего справа от окна полковника.
Полковнику Павлу Андреевичу Корнееву было сорок семь. Высокий, сухощавый, с вытянутым скуластым лицом, глубоко посаженными глазами и совершенно седыми волосами, он даже сидел немного боком, словно привычно рассматривал собеседника не прямо, а под каким–то одному ему понятным углом. До армии Корнеев окончил институт по специальности геодезия и картография, участвовал в топосъёмках в Средней Азии, затем работал в Главном управлении геодезии и картографии, а с начала войны оказался в Генеральном штабе. В его характеристиках постоянно повторялось одно и то же: «исключительно высокая квалификация», «самостоятельность суждений», «склонность выходить за пределы поставленной задачи». Последнее, судя по количеству подчёркиваний, сделанных разными карандашами и ручками, с обилием восклицательных знаков, его прежними начальниками считалось недостатком.
Корнееву давали карту железных дорог – он приносил справку о том, где через полгода возникнет транспортный кризис. Просили оценить проходимость местности для кавалерии – он начинал считать мосты, силу грунтов, гидрологию, населённые пункты и расстояния между ремонтными базами. Несколько раз его выводы попадали в оперативные управления, после чего оттуда приходило раздражённое требование «ограничиваться предметом задания». Начальником он был посредственным, подчинённых почти не воспитывал, уставные занятия считал бессмысленной потерей времени, зато по нескольким картам, аэрофотоснимкам и таблицам железнодорожного движения умел представить местность так, словно вчера сам проехал по ней на автомобиле.
Алексей понимал, что Корнееву совершенно нечего было делать в обычной картографической службе. Ему следовало дать весь мир целиком: карты, железные дороги, порты, аэродромы, реки, сырьевые районы, климат и промышленную географию. Пусть строит пространство будущего мира и отвечает на вопрос не где находится мост, а что произойдёт с армией, если этого моста через пять лет не станет.
Следующим сидел инженер–подполковник Аркадий Семёнович Левин, невысокий, плотный, с большой лысеющей головой, тяжёлыми роговыми очками и руками, совершенно не похожими на руки штабного офицера. На указательном пальце правой руки остался тёмный след старого ожога, на левой ладони – несколько мелких белёсых шрамов, полученных ещё тогда, когда будущий подполковник сам лазил по заводским цехам и мог отличить плохую токарную обработку не по отчёту ОТК, а проведя ногтем по детали.
До войны Левин работал на машиностроительном заводе, потом в наркомате, затем оказался в инженерном управлении Красной армии. Конструкции он понимал прекрасно, но ещё лучше понимал производство, и именно это регулярно портило ему отношения с конструкторами. Красивый опытный образец Левина почти не интересовал. Он немедленно выяснял, сколько станко–часов потребуется на его изготовление, какой металл нужен, сколько квалифицированных рабочих имеется для выполнения плана по выпуску и что придётся перестать выпускать, если новую игрушку вдруг захотят производить десятками тысяч.
В сорок втором он едва не заработал взыскание, заявив на совещании генерал–лейтенанту, что предложенное изделие можно немедленно принять на вооружение при одном условии – если одновременно взять из воздуха ещё три завода, которых в Советском Союзе пока не существует. Генерал шутку не оценил, из проекта резолюции Левина убрали, но через два месяца производство всё равно остановилось именно там, где он предсказывал.
Штурмин едва заметно усмехнулся. Вот кому предстояло портить ему настроение постоянно.
По его задумке, Левин должен был получать каждую перспективную разработку ещё до того, как её успеют полюбить создатели, и безжалостно отвечать на три вопроса: можно ли сделать, сколько это будет стоить и при каких условиях страна при необходимости сможет выпускать это не десятками, а тысячами. Если Алексей однажды снова притащит из своей головы нечто на пятьдесят лет раньше срока, именно Левин должен первым сказать ему, что идея прекрасная, но промышленность к ней пока не прилагается.
Третьим сидел майор Илья Матвеевич Рогов. С первого взгляда в нём вообще трудно было найти что–нибудь примечательное. Лет тридцать пять, средний рост, русые волосы, спокойное лицо, аккуратно сидящий китель без впечатляющего количества наград. Только глаза портили впечатление обычности: Рогов смотрел на человека внимательно, долго и как будто одновременно вспоминал ещё десяток вещей, напрямую к разговору не относящихся, но раскрывающих характер собеседника словно на исповеди.
Его папка была самой интересной.
Весной сорок первого капитан Рогов служил в информационно–аналитическом подразделении военной разведки и подготовил последовательно три записки о возможном развитии германского нападения. В первой он назвал главные направления ударов, во второй отдельно разобрал Западный особый военный округ и пришёл к выводу, что при существующей системе управления округ способен потерять управление войсками в течение первых дней, а в третьей пошёл ещё дальше, связав сведения о подпольных националистических организациях, подозрительных контактах, кадровых перемещениях и агентурных сигналах в единую картину. Рогов полагал, что в штабах и частях западных округов действует сеть нелояльных офицеров, часть которой была связана с украинскими националистическими кругами, и в случае войны эта сеть способна ударить прежде всего по связи, управлению, складам и передаче приказов[20]20
Как и случилось в нашей истории.
[Закрыть].
Доказательств для арестов у него тогда не хватало. Для предупреждения – более чем но рапорта объявили паникёрскими.
А после случилась катастрофа Западного фронта. Следом началась катастрофа на Украине в целом, и во время последующих расследований слишком многое из того, что весной выглядело натяжками молодого аналитика, оказалось реальностью. Связи, группы, саботаж, исчезнувшие документы, переход отдельных офицеров на сторону противника и сознательное разрушение управления в критические часы.
Конечно Рогова не повысили. Его вообще постарались не замечать, ибо слишком много людей каждый раз вспоминали, что этот тихий капитан предупреждал их заранее.
Алексей задержал взгляд на майоре чуть дольше.
Рогову не требовались агенты и не было нужды бегать через линию фронта. Ему нужны были тысячи донесений. Разведка, дипломатические сообщения, статистика, кадровые перемещения, газеты, железнодорожные перевозки, закупки, назначения, даже слухи – всё, что по отдельности ничего не значило. Его работой станет поиск связей между фактами, которые остальные считают случайными.
Четвёртый офицер, подполковник Фёдор Николаевич Зуев, выглядел старше своих сорока двух лет. Широкое лицо, коротко подстриженные волосы, мешки под глазами и крупные руки человека, который гораздо естественнее смотрелся бы возле железнодорожной платформы, чем за столом Генерального штаба. Начинал он ещё гражданским инженером–путейцем, строил железные дороги на востоке страны, затем служил в управлениях военных сообщений и тыловых структурах.
Характеристики Зуева были почти образцовыми, если не считать фразы, повторявшейся несколько раз в разных вариантах: «излишне склонен оценивать оперативные решения с точки зрения возможностей снабжения».
Алексей перечитал её дважды, пока не осознал, что человека фактически обвиняли в том, что он при планировании войны учитывал снабжение армии.
В сорок втором Зуев присутствовал при разработке одной из операций и на третьем часу обсуждения спросил, откуда наступающие армии будут получать горючее после продвижения на двести километров. Ему показали план подвоза. Подполковник взял карандаш, тут же посчитал пропускную способность двух железнодорожных веток, прикинув количество автотранспорта и состояние мостов и через двадцать минут сообщил, что на девятые сутки наступления передовые соединения остановятся независимо от действий противника.
Его попросили не мешать оперативному планированию, но на десятые сутки наступление действительно остановилось.
Зуев мог увидеть войну в вагонах, тоннах, километрах и сутках. Не количество дивизий на карте, а количество дивизий, которые можно кормить, заправлять, вооружать и лечить на этой местности. Естественно он мог увидеть не только Красную армию. Если понадобится, он был в состоянии понять, сможет ли например американская армия воевать в Европе, японская – в Сибири или немецкая – удерживать фронт после потери определённого промышленного района.
Последним сидел майор Константин Александрович Мельников, самый молодой после самого Штурмина – ему недавно исполнилось тридцать два. Худой, тёмноволосый, с длинными пальцами и лицом университетского преподавателя, случайно надевшего военную форму. До войны Мельников действительно преподавал: окончил экономический факультет, занимался промышленной статистикой, затем прошёл академическую подготовку и был мобилизован в аппарат Наркомата обороны. И с ним всё оказалось проще всего. Беда этого человека заключалась в том, что Мельников хронически отвечал не на тот вопрос, который ему задавали.
Требовали определить сегодняшнее производство немецких танков, а он приносил прогноз на два года с учётом запасов легирующих металлов. Просили составить справку по румынской нефти, – он добавлял расчёт последствий её потери для немецкой авиации и автомобильного транспорта. Интересовались американским судостроением – отвечал, какое количество войск Соединённые Штаты смогут одновременно содержать за океаном к сорок пятому году. Работы признавали интересными, клали в папки, а самого Мельникова раз за разом возвращали к текущей отчётности, где он скучал настолько очевидно, что однажды получил замечание даже за выражение лица.
Вот с ним Алексей собирался разговаривать особенно долго, так как в грядущей конфигурации ему отводилось едва ли самое важное место. Мельникову следовало отдать время.
Не сегодняшний фронт и даже не следующий год а демографию, промышленность, нефть, уголь, алюминий, станочный парк, торговлю, науку, образование, бюджеты, флот, авиация – и вопрос, что всё это означает через пять, десять или двадцать лет. Пусть начальники оперативных управлений думают, где окажутся армии весной. Мельников должен отвечать, какие армии вообще будут существовать через десять, двадцать и пятьдесят лет и почему.
Штурмин закрыл последнюю папку, сложил все пять одну на другую и несколько секунд смотрел на сидящих перед ним офицеров.
Странная получалась компания. Картограф, который не хотел заниматься только картами, инженер, раздражавший конструкторов расчётами, разведчик, однажды слишком точно предсказавший катастрофу, тыловик, мешавший рисовать красивые стрелы на оперативных картах и экономист, которого сегодняшний день вообще не интересовал.
И каждого из них прежняя система использовала правильно примерно никак.
Алексей откинулся на спинку стула.
– Значит так, товарищи офицеры. Я ваши личные дела прочитал. Думаю, некоторые вещи из них вы сами узнаете впервые.
Рогов едва заметно поднял бровь, а Левин хмыкнул.
– Это сейчас было предложение полистать дела? – спросил инженер–подполковник.
Штурмин усмехнулся.
– И это тоже, но в основном это было предупреждение, что спорить здесь придётся много. Причём со мной в первую очередь, и предупреждаю что я не только неудобный, но и весьма информированный спорщик.
Он положил ладонь на стопку папок.
– Итак текущая диспозиция. Павел Андреевич Корнеев отвечает за военную географию, инфраструктуру и всё что к этому прилагается. Аркадий Семёнович Левин за анализ состояния и перспектив развития техники, промышленности и производственных возможностей. Илья Матвеевич Рогов за разведывательный анализ и поиск скрытых связей. Пока по открытым источникам, а я обеспокоюсь чтобы к нему на стол ложились материалы нашего разведупра, и попробую пробить НКВД. Фёдор Николаевич Зуев, назначается ответственным за транспорт, снабжение и пределы, которые дороги и машины ставят любому военному плану, а Константин Александрович Мельников – за экономику, ресурсы и долгосрочный прогноз.
Мельников чуть наклонил голову.
– А вы, товарищ генерал?
Алексей посмотрел на всех пятерых.
– А я буду задавать неправильные, странные и неуместные вопросы.
Несколько секунд в комнате было совершенно тихо.
– Например? – поинтересовался Рогов.
Штурмин подтянул к себе чистый блокнот, открыл первую страницу и написал сверху дату.
– Например такой. Германия капитулировала. Война в Европе закончена. Прошло пять лет. Кто наш наиболее вероятный противник, почему именно он и как будет воевать? Применит ли он боеприпасы особой мощности которые уже изобретены, или ограничится чем–то попроще.
Теперь молчание стало другим.
Корнеев откинулся на спинку стула и поднял глаза к потолку. Левин снял очки и начал протирать стёкла. Зуев задумчиво постучал карандашом по столу, Мельников неожиданно улыбнулся, а Рогов не изменился в лице вообще, только спросил:
– Считать, что нынешние союзники останутся союзниками?
– Нет правил, нет стартовых установок и шаблонов, – ответил Штурмин. – Всё доказывать.
И когда глаза всех присутствующих словно включились огоньком интереса и предвкушения, Алексей окончательно понял, что маршалы, сами того не подозревая, подарили ему не отдел Генерального штаба.
Вручив молодому генералу всех неудобных и сомнительных с их точки зрения персонажей, они подарили ему огромное толстое шило, которое Алексей собирался воткнуть в толстые маршальские задницы на всю глубину.
