Текст книги "Без страха и упрёка 4 (СИ)"
Автор книги: Андрей Земляной
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Глава 18
Капитал готовится к миру?
Несмотря на ожесточённые бои и сохраняющуюся неопределённость послевоенной экономики, деловая активность неожиданно оживилась. Особенно заметны операции Дома Ротшильдов, уже приступившего к освоению двух исключительно богатых месторождений – в Арктике и районе Мексиканского залива. Одновременно завершено успешное разведочное бурение и представлены данные по двум крупнейшим из известных ныне золоторудных районов – в Азии и Африке.
Не менее любопытно положение на рынке станочного оборудования. С начала войны он находился в относительном застое: промышленники предпочитали предельно загружать существующие мощности, не вкладываясь в дорогое обновление. Теперь заказы вновь растут, причём речь идёт прежде всего о тяжёлых и высокоточных станках.
Возможно, наиболее дальновидные финансовые дома уже ведут расчёты не на оставшиеся месяцы войны, а на первые десять лет мира.
The Economist, 15 марта 1944 года
Утро Анри–Луи Вернье начиналось настолько обычно, что случайный гость, вдруг оказавшийся за семейным столом, вряд ли сумел бы заподозрить в хозяине дома человека, привыкшего рассматривать правительства, войны и целые государства как части очень старой и очень сложной системы, существовавшей гораздо дольше большинства династий.
Дом стоял в Колоньи, на возвышенности над Женевским озером. Январское утро выдалось ясным и холодным; за высокими окнами лежал свежий снег, садовник уже успел расчистить дорожку от крыльца к воротам, а над французским берегом тянулась тонкая светлая полоса начинающегося дня. Вернье спустился в столовую без четверти восемь, как делал почти всегда, поцеловал жену в висок и, прежде чем сесть, провёл ладонью по волосам десятилетнего Поля, который с видом заговорщика тянулся через стол к корзинке с булочками.
Клер, давно привыкшая к неизменному распорядку мужа, подвинула ему кофейник и вернулась к письму, лежавшему возле тарелки. Она была младше Анри почти на двадцать лет, знала огромное количество людей, с которыми он встречался, и почти ничего о том, что обсуждалось на этих встречах. Вернье никогда не приносил работу домой, не разговаривал по телефону о работе при детях и вообще относился к семье как к территории, существующей отдельно от всего остального мира.
– Папа, ты сегодня опять вернёшься после того, как мы ляжем? – спросила Софи, старательно размазывая абрикосовое варенье по хлебу.
Вернье развернул газету, но читать не стал, посмотрел поверх неё на дочь и улыбнулся.
– Я очень рассчитываю оказаться дома раньше, малышка. Конечно если никто не решит утроить мировой кризис до ужина, то в половине восьмого мы увидимся.
Софи приняла обещание вполне серьёзно, зато Клер подняла глаза от письма и усмехнулась.
– В прошлый раз ты говорил приблизительно то же самое, а потом приехал в два часа ночи.
– В прошлый раз, а это случилось двадцать второго июня сорок первого года, произошли действительно неприятные события, – спокойно напомнил Вернье, после чего перехватил руку сына возле корзинки. – Поль, двух булочек вполне достаточно.
Мальчик посмотрел на отца с искренним недоумением.
– Но я же расту!
– Именно поэтому тебе необходимо научиться останавливаться раньше, чем закончится корзинка, иначе ты будешь выглядеть как дядя Жан.
Клер рассмеялась, вспомнив тучного родственника, однако, когда муж отвернулся к газете, всё–таки положила сыну на тарелку ещё половину булочки. Вернье сделал вид, что ничего не заметил. Он выпил кофе, просмотрел первую страницу Journal de Genève, задержался на сообщениях с русского фронта, затем мельком пробежал английские новости и сложил газету пополам. Военные сводки сами по себе интересовали его значительно меньше, чем то, что происходило за ними. Перемещение денег, товаров, развитие производственных баз, лицензии, кредиты и страховки.
В половине девятого Вернье поднялся из–за стола, вновь поцеловал в макушку дочь, Поля притянул к себе за плечи, а в прихожей Клер сама поправила ему галстук и разгладила пальцами лацкан тёмного кашемирового пальто.
– Сегодня что–нибудь серьёзное? – спросила она, внимательно посмотрев мужу в лицо.
Анри на мгновение задержал её руку в своей, словно действительно обдумывал ответ.
– Через несколько часов буду знать.
Это было совершенно правдой.
Чёрный «Паккард» сверкающий словно чёрное зеркало, ждал возле крыльца. Водитель с поклоном открыл заднюю дверь, Вернье устроился на мягком сиденье, положил перчатки рядом и, когда машина покатила вниз к Женеве, прикрыл глаза, погружаясь в своеобразную медитацию. Эти двадцать минут он всегда оставлял себе. За стеклом проплывали заснеженные виллы, затем появились первые городские улицы, трамваи, велосипеды, редкие грузовики, люди в длинных пальто, торопившиеся к началу рабочего дня. Европа воевала уже пятый год, однако Женева по–прежнему умела делать вид, будто война существует где–то очень далеко.
Официально Анри–Луи Вернье являлся председателем наблюдательного совета Banque Helvétique de Commerce, одного из крупнейших частных финансовых учреждений страны, имевшего постоянные интересы в Лондоне, Нью–Йорке, Лиссабоне, Буэнос–Айресе, Стокгольме и многих других мест, о которых в годовых отчётах предпочитали упоминать как можно реже. Эта должность приносила более чем достаточный доход, обеспечивала безупречное положение в обществе и объясняла почти любые знакомства Анри с министрами, банкирами, промышленниками и людьми, истинный род занятий которых никогда не указывался на визитных карточках, как например у британских агентов. Мистер Джеймс Бонд, экспорт – импорт.
Машина остановилась у строгого каменного здания неподалёку от Рю–дю–Рон. Швейцар распахнул дверцу, Вернье коротко кивнул ему и прошёл через вестибюль к лифтам, возле которых его уже ждала личный секретарь Мадлен Леруа. Невысокая, но стройная темноволосая женщина со строгим красивым лицом, держала под мышкой папку с утренней корреспонденцией и, пока они поднимались наверх, ровным голосом перечисляла дела, требовавшие его внимания.
– Из Лондона звонили дважды, Месье Фогель просил перенести встречу на половину двенадцатого, из Берна пришёл ответ министерства, американцы подтвердили совещание на пятницу. – Уже возле дверей кабинета Мадлен чуть замедлила шаг и добавила, что ночью из Базеля доставили русский отчёт, причём последний пакет приложений прибыл непосредственно перед закрытием ночной смены курьеров.
Анри – Луи снял перчатки и впервые за всё перечисление посмотрел на секретаря.
– Полный комплект?
Мадлен раскрыла свою папку, проверила пометку и кивнула.
– Да, господин Вернье. Аналитическая часть, таблицы поставок, принадлежность предприятий, оборудование, сырьевые контракты и отдельное заключение по промышленным последствиям. Господин Вайс просил отметить, что последнюю часть они перепроверяли дважды, поэтому документ задержался почти на сутки.
Анри открыл дверь кабинета, но входить сразу не стал.
– Никого со мной не соединяйте в течение получаса. Лондон подождёт, Фогель тем более. Если понадобится больше времени, я позвоню сам.
Мадлен сделала короткую запись в блокноте, и только после этого Вернье вошёл.
Серая папка лежала посередине огромного письменного стола. Серая однотонная обложка, с маленьким регистрационным номером в правом углу. Неделю назад Анри потребовал собрать в одном месте всё, что за последние двенадцать месяцев было поставлено Советскому Союзу компаниями, принадлежавшими Ротшильдам, контролировавшимися ими или связанными с домом устойчивыми финансовыми отношениями. Его не интересовала общая стоимость контрактов. Эту информацию он мог получить за пятнадцать минут, но он хотел знать, что именно покупали русские и, главное, что они смогут делать после того, как купленное оборудование заработает.
Он снял пиджак, повесил его на спинку кресла, расстегнул верхнюю пуговицу жилета, подтянул рукава и раскрыл папку.
Первые страницы никаких опасений не вызывали. Прецизионное станочное оборудование в том числе и крупногабаритное, мощные прессы, контрольно–измерительная аппаратура. Подобные поставки шли в Советский Союз давно, особенно после начала войны, и сами по себе лишь компенсировали колоссальные потери промышленности в 1941 году. Чуть позже в списках стали появляться комплектные производственные линии, оборудование для подшипниковых заводов, электропечи, прокатные станы, мощные электрогенераторы, компрессоры, насосные станции, оборудование нефтехимической промышленности.
Вернье взял карандаш и примерно на двадцатой странице он начал делать пометки.
Проблема виделась им не в количестве станков, а в их подборе. Русским продавали не только машины, предназначенные выпускать танковую броню, авиационные двигатели или артиллерийские стволы. Они теперь получали оборудование для производства других машин. Инструментальное производство, точное машиностроение, специальные стали, измерительная техника – те звенья, нехватка которых заставляла промышленно развитую, но технологически ещё не полностью самостоятельную страну обращаться к внешним поставщикам.
Анри перелистнул несколько страниц, затем вернулся назад и снова прочитал таблицу.
Следующий раздел касался добывающей промышленности и выглядел значительно хуже.
Буровые установки, дробильные комплексы, насосы, обогатительное оборудование, электродвигатели высокой мощности, геофизическая аппаратура. С этим тоже можно было бы смириться, если бы вместе с машинами русским не передавались технологии, позволявшие ускорить ввод залежей в промышленную разработку, и что наиболее чувствительно – технология температурного крекинга, уже кратно снизившая зависимость России от ввоза авиационного топлива.
Вернье на мгновение отложил бумаги и подошёл к окну. За стеклом мелькала обычная женевская жизнь, совершенно не соответствовавшая тому, что он только что прочитал. Постояв немного, он вернулся к столу и снова углубился в чтение.
Проблема Советского Союза никогда не заключалась в бедности недр. Железа, угля, нефти, леса, цветных металлов у русских было более чем достаточно, но мешали расстояния, слабая геологическая разведка отдельных районов, нехватка сложного оборудования и ограниченные возможности глубокой переработки. Союз вынужденно торговал не продуктами высокого передела, а дешёвым сырьём, отдавая всю прибавочную стоимость на сторону. И именно эти слабые места теперь последовательно закрывались.
Расчёты аналитиков показывали, что при нынешних темпах монтажа и освоения новых производств уже к 1946–1947 годам зависимость СССР от импорта целого ряда сложных станков и технологических линий перестанет иметь стратегическое значение. Причём дело не ограничивалось замещением иностранных поставок: полученное оборудование позволяло наладить собственный выпуск его аналогов, а затем, по некоторым позициям, выйти и на внешний рынок.
Вернье перечитал этот вывод ещё раз и перешёл к следующим таблицам. Они выглядели куда убедительнее любых рассуждений.
Через несколько лет Советский Союз мог заметно изменить саму структуру своего экспорта. Вместо железной руды за границу пойдут вначале железные чушки а чуть после – прокат и качественные стали, вместо сырой нефти – нефтепродукты и химическое сырьё, вместо руд цветных металлов – медь, алюминий, никель и готовые сплавы. Даже лес, десятилетиями продававшийся главным образом как сырьё, всё большую долю мог уступить целлюлозе и продукции древесной и химической переработки. А если тяжёлое машиностроение действительно будет развиваться рассчитанными темпами, следом появятся собственные станки, энергетическое оборудование, транспортные машины и, наконец, целые производственные комплексы.
Именно последнее меняло картину полностью. Россия переставала быть страной – источником дешёвого сырья, вынужденной покупать за границей наиболее сложные средства производства, и расходные материалы к ним, и получала возможность сама превращать своё сырьё в дорогой конечный продукт, всё меньше нуждаясь в тех, кто прежде продавал ей машины, технологии и саму возможность этот продукт изготовить. Последнее заключение занимало меньше половины страницы и Вернье прочитал его дважды.
Поставки группы Ротшильдов следовало рассматривать уже не как расширение военного производства СССР, а как ускоренное устранение его структурной зависимости от внешнего промышленного оборудования, в каковую было вложено огромное количество сил и средств. При сохранении существующей хозяйственной политики Советский Союз получал возможность перейти от преимущественного экспорта сырья к внешней торговле продукцией глубокой переработки. Одновременно резко сокращались возможности внешнего финансового давления, основанного на кредитовании закупок оборудования и ограничении доступа к отдельным технологиям.
Анри закрыл папку, соединил кончики пальцев и несколько минут сидел неподвижно. Ситуацию значительно ухудшало то, что два крупнейших узла влияния, каким–то образом были вскрыты и сейчас наверняка давали показания в подвалах их страшной Лубянки, также, как и молодой и наиболее перспективный кадр, которого планировалось продвинуть на самый верх советского Олимпа. А вместе с ними посыпались десятками сети и гроздья, создаваемые десятилетиями и ценой огромных трудов.
Всё вместе это выглядело не просто плохо, а настоящей катастрофой, вынимавшей огромный краеугольный камень из фундамента нового здания мирового порядка.
Он надел пиджак, застегнул его и нажал кнопку интеркома внутренней связи.
– Мадлен, найдите Этьена Ротшильда. Мне нужен он лично, не секретарь и не управляющий. Если он занят, скажите, что я подожду у аппарата.
Через несколько минут телефон на столе аккуратно звякнул, сообщая о соединении.
Вернье снял трубку и, услышав знакомый голос, сначала обменялся с собеседником обычными приветствиями. Они знали друг друга почти три десятилетия, бывали друг у друга дома, встречались в Лондоне, Париже и Нью–Йорке, поэтому начинать разговор с официальных формул было бы нелепо. Анри расспросил о здоровье жены Этьена, выслушал ответ, затем расправил лежавший перед ним лист с заключением и только после этого перешёл к делу.
– Мне хотелось бы сегодня увидеться с тобой, Этьен. Я получил документ, который готовили для меня всю последнюю неделю, и предпочёл бы обсудить его лично. Разговор не телефонный и, думаю, не слишком приятный.
На другом конце линии возникла короткая пауза. Ротшильд не стал выпытывать подробности и только заметил, что после трёх будет свободен, а к четырём вообще собирался вернуться домой.
– Тогда в четыре у меня, – предложил он. – Выпьем чаю, и ты объяснишь, какую катастрофу обнаружили твои аналитики на этот раз.
Вернье посмотрел на серую папку.
– Боюсь, что на этот раз они обнаружили не катастрофу. Скорее наоборот. В этом и заключается проблема. Катастрофа нашла нас.
Дом Ротшильда стоял в нескольких километрах от центра, и ровно без трёх минут четыре «Паккард» Вернье остановился у ворот. Глава швейцарской ветви дома Ротшильдов принял его не в официальном кабинете, а в библиотеке на втором этаже, что само по себе показывало характер встречи. Огромные окна выходили на озеро; в камине жарко хрустели дрова, на низком столике стояли серебряный чайник, две чашки тонкого фарфора и тарелка с лимоном.
Этьен де Ротшильд был немного моложе Вернье. Серый костюм сидел безукоризненно, тонкие усы были аккуратно подстрижены, а привычная расслабленность человека, которому с детства не требовалось никому доказывать собственное положение, сохранялась даже тогда, когда он занимался делами на десятки миллионов. Поздоровавшись, хозяин дома сам налил чай, поинтересовался детьми Анри, пожаловался на погоду и лишь после того, как оба устроились в креслах у камина, посмотрел на серую папку, которую Вернье положил рядом с собой.
– Судя по толщине этого сооружения, твои люди действительно старались, – произнёс Ротшильд, поправляя манжету сорочки, и запонку с огромным колумбийским изумрудом. – Если ты привёз мне счёт за их работу, предупреждаю заранее: оплачивать его я не намерен.
Анри улыбнулся, однако папку открывать пока не стал.
– Они изучали ваши операции с Советским Союзом. Не финансовую сторону, она меня почти не интересовала, а содержание поставок и их вероятные последствия. Причём чем дальше они разбирались, тем меньше всё это напоминало обычную торговлю станками.
Этьен поднял чашку, сделал небольшой глоток и движением бровей предложил продолжать.
Вернье начал спокойно, без обвинений. Он перечислил номенклатуру станков, металлургические линии, инструментальное оборудование, электропечи, горные машины, нефтехимию, затем перешёл к технологиям переработки. Пока он говорил, Ротшильд ни разу его не перебил, лишь однажды поставил чашку на стол и, встав, подбросил полено в камин. Вернувшись в кресло, он застегнул нижнюю пуговицу жилета и дождался, пока Анри закончит.
– Всё перечисленное мне известно, – произнёс он наконец. – Более того, значительную часть этих операций я одобрял лично. Русским требовались машины, наши предприятия могли их изготовить или достать, цена устраивала обе стороны, расчёты производились без задержек. Поэтому, если твои аналитики обнаружили здесь нарушение каких–либо коммерческих правил, мне будет интересно его услышать. Пока же я вижу только весьма удачную торговлю. Если ты конечно в курсе чем с нами рассчитались.
Вернье слегка наклонился вперёд и положил ладонь на закрытую папку.
– Именно это меня и беспокоит. Вы продали им не просто оборудование, необходимое воюющей стране. Вы дали им средства для создания собственного оборудования. Разница принципиальная. Если всё пойдёт так, как считают наши специалисты, через несколько лет Москва перестанет зависеть от импорта по большинству критических промышленных позиций, а ещё через несколько лет сама выйдет на внешние рынки с продукцией глубокой переработки. Речь уже не о том, сколько русские заплатили вам сегодня. Речь о том, какой экономикой они будут располагать через десять лет.
Ротшильд некоторое время молча смотрел на огонь. Затем снял очки, хотя до этого почти ими не пользовался, протёр стёкла платком и снова надел.
– Анри, если русский завод через пять лет сможет самостоятельно изготовить станок, который сегодня покупает у меня, значит, через пять лет мои люди должны предложить этому заводу что–нибудь лучше. Именно так торговля работала задолго до нашего рождения. Я не вижу причин менять этот принцип только потому, что русские оказались способнее, чем кто–то рассчитывал.
– Ты прекрасно понимаешь, что речь не о конкуренции двух заводов, – мягко возразил Вернье. – Советский Союз практически невозможно принудить уже сегодня. Пока оставалась технологическая и кредитная зависимость, существовало как минимум два рычага. Теперь исчезает один из двух, а учитывая последние движения – оба. Вы создаёте промышленную систему, которую нельзя будет поставить перед выбором: принять наши условия или остановить производство.
Этьен чуть улыбнулся и, прежде чем ответить, аккуратно сложил паше и сунул обратно в нагрудный карман.
– Здесь и проходит граница наших противоречий, Анри. Ты считаешь зависимость государства полезным состоянием, которое следует сохранять как можно дольше. Я считаю зависимость клиента временным обстоятельством торговли. Мне не требуется, чтобы русский всю жизнь стоял перед моей дверью с протянутой рукой. Мне требуется, чтобы он был достаточно богат, чтобы покупать, продавать и заключать сделки. Богатый Советский Союз для меня значительно интереснее бедного. Кроме того, за все поставки, русские рассчитались не просто щедро, а так, что у меня не было ни малейшего шанса отказаться от сделки.
Вернье откинулся на спинку кресла.
– Ты будешь продолжать поставки даже если они начнут вытеснять наши предприятия с рынков?
– Если наши предприятия можно вытеснить, значит, им следует работать лучше. Я не собираюсь сохранять рынки, искусственно удерживая клиента на более низком технологическом уровне. Это слишком дорого, слишком ненадёжно и, в конечном счёте, просто глупо. Мир представляет собой пирамиду, и на низком основании высокую конструкцию не построить. Нужны технологически развитые страны, а место производственных провинций и так занято Индией и Южной Америкой.
Анри несколько секунд рассматривал собеседника, затем открыл папку и вынул последнее заключение.
– Ты говоришь так, словно речь идёт только о рынке. А мои люди считают иначе. Через десять или пятнадцать лет Советский Союз сможет не просто обеспечивать себя. Он начнёт снабжать оборудованием Восточную Европу, возможно Китай, возможно арабский восток. Вместо закупок в Лондоне или Нью–Йорке эти страны будут получать советские станки, электростанции, металлургические заводы и специалистов. Экономическая связь постепенно заменит политическое давление. В результате возникнет огромная зона, в которой международный частный капитал окажется почти не нужен.
Ротшильд взял лист, просмотрел несколько абзацев и положил обратно. Ни удивления, ни тревоги на его лице не появилось.
– Хороший анализ. Я бы только убрал слово «не нужен». Частный капитал нужен всегда, если ему предлагают разумную прибыль. Другое дело, что русские не обязаны пустить его внутрь. Это их право, как наше право – решать, хотим ли мы иметь с ними дело снаружи.
Вернье медленно сцепил пальцы.
– Стратегические изменения такого масштаба должны обсуждаться Советом.
Ротшильд больше не улыбался. Он поднялся, подошёл к столику, долил себе чая, но вместо того, чтобы сразу вернуться, несколько секунд простоял у окна. Когда же снова сел напротив Вернье, движение было неторопливым, почти ленивым.
– Вот теперь, наконец, мы пришли к действительной причине твоего визита. Ты приехал не сообщить мне, что русские становятся промышленно самостоятельными. Ты приехал сказать, что мой дом должен был испросить разрешения.
– Не разрешения, Этьен. Согласования.
– Это слово звучит мягче, но означает то же самое. – Ротшильд расправил манжету, внимательно посмотрел на игру света на гранях изумруда и только после этого продолжил. – Совет создавался для координации там, где интересы нескольких домов совпадают или противоречат настолько сильно, что самостоятельные действия становятся опасны для всех. Он никогда не получал права определять коммерческую политику моего дома. Ни мой отец, ни мой дед такого права никому не передавали, и я тем более не собираюсь этого делать.
Вернье ответил не сразу. Он убрал лист внутрь, закрыл папку и тщательно завязал тесёмку.
– Мир изменился Этьен. Масштабы решений тоже. Когда один дом способен несколькими десятками контрактов уничтожить планы огромного количества людей на определённую мировую архитектуру, это перестаёт быть вашим личным делом.
– Нет, Анри. Нашим личным делом оно перестанет быть тогда, когда вы приобретёте наши предприятия, оплатите наши риски и начнёте отвечать по нашим обязательствам. Пока этого не произошло, наш бизнес остаётся нашим бизнесом. Я готов выслушивать Совет, готов учитывать чужие интересы и даже отказываться от прибыли, если вижу угрозу системе в целом. Но я не обязан спрашивать разрешения на каждый контракт только потому, что несколько людей в Женеве решили, будто они хозяева завтрашнего мира.
Фраза была произнесена совершенно спокойно, однако Вернье сразу уловил главное. Этьен уже говорил не о конкретных поставках в СССР. Он оспаривал само представление Пятого Интернационала[21]21
Третий интернационал, считается большевистским, четвёртый – троцкистским, а после его смерти он стал называться «Пятый интернационал» по сути представляя собой наиболее радикальное крыло финансового интернационала.
[Закрыть] о праве формировать будущее.
Анри медленно поднялся и прошёл несколько шагов вдоль книжных шкафов, словно просто разминал ноги после долгого сидения. Возле окна он остановился, посмотрел на покрытое зимней дымкой озеро и, не оборачиваясь, произнёс:
– Если Совет придёт к выводу, что действия одного из домов разрушают общую стратегию, ему придётся защищать эту стратегию. Ты понимаешь, какие инструменты существуют. Расчётные соглашения, страхование, кредитные линии, доступ к отдельным рынкам, совместные операции, обмен информацией. Никому не хотелось бы даже обсуждать подобный вариант, но делать вид, что его не существует, тоже бессмысленно.
Когда Вернье повернулся, Ротшильд по–прежнему сидел в кресле. Только чашка теперь стояла на столике, а руки были спокойно сложены на коленях.
– Конечно, существует, – ответил он. – И именно поэтому тебе следовало хорошенько подумать, прежде чем перечислять всё это мне.
Анри вернулся к своему креслу, но садиться не стал.
Этьен поднялся следом, застегнул пиджак и приблизился к камину.
– Попробуйте закрыть нам расчёты – и несколько десятков крупнейших банков обнаружат, что вместе с нашими счетами исчезла более чем существенная часть их оборота. Попробуйте осложнить страхование – и страховщики очень быстро вспомнят, сколько их собственных резервов оборачивается через связанные с нами структуры. Попробуйте вытеснить наши компании с определённых рынков – и промышленники, которым вы захотите передать наши заказы, прежде всего спросят, кто оплатит расширение производства и кто возьмёт на себя риски. Ты ведь прекрасно это понимаешь. Финансовая война между нами возможна. Более того, обе стороны переживут её. Только после неё системы, которую ты собираешься защищать, уже не будет. Кстати, хочу особо сообщить, о предоставлении нашему Дому места заместителя председателя в Нефтяном Совете.
– Деньги у Совета тоже есть, – заметил Вернье.
Ротшильд посмотрел на него почти с сожалением.
– Анри. Разговор о деньгах здесь и сейчас наименее важен. Это всё равно что брызгать друг в друга водой, стоя по пояс в бассейне. – Он подошёл к столику, взял свою чашку, обнаружил, что чай остыл, и поставил её обратно, уже не притрагиваясь. – Финансовые войны вообще редко заканчиваются только сведением баланса убытков и прибылей. Сначала один банк внезапно отзывает кредит, другой отказывается проводить платёж, страховая компания обнаруживает новое толкование старого договора. Следом начинают останавливаться предприятия, рушатся фирмы, люди теряют состояния. Затем кто–нибудь слишком много узнаёт о чужих счетах, кто–нибудь другой решает, что его следует убедить молчать, а спустя неделю полиция Марселя или Брюсселя находит тело человека, официально погибшего при ограблении. Все участники после этого с возмущением отрицают связь произошедшего с деловыми разногласиями. Мы оба достаточно давно занимаемся этим делом, чтобы не изображать из себя невинных детей.
Вернье наконец сел. Несколько мгновений он молчал, глядя на старого знакомого так, словно впервые пытался определить, где именно заканчивается Этьен, с которым он десятилетиями пил вино и обсуждал детей, и начинается глава одного из старейших финансовых домов Европы.
– Ты действительно считаешь, что мы способны дойти до стрельбы?
Ротшильд прошёл к окну, поправил тяжёлую штору и только после этого обернулся.
– Я считаю, что люди, убеждённые в собственной исторической миссии, способны дойти куда дальше. Именно поэтому старые дома всегда относились к пророкам с осторожностью. Пророк не считает убытки. Он считает жертвы необходимыми.
Анри слегка нахмурился.
– Ты говоришь о Пятом Интернационале так, словно мы собрались уничтожить мир.
– Нет. Я говорю о вас так, словно вы собрались его спасти. Это значительно опаснее. Господь даже в Библии куда более жесток чем дьявол.
В библиотеке снова стало тихо. Потрескивали дрова, за окнами постепенно темнело озеро, где–то в дальнем конце дома хлопнула дверь. Внешне ничего не изменилось: два хорошо одетых господина продолжали вежливый разговор после чая.
Вернье несколько раз провёл пальцем по тесёмке папки.
– Мы пережили Карфаген, Рим, испанскую империю и Голландию. Сейчас заканчивается британский период. Америка займёт её место, но и Америка, когда–нибудь исчерпает себя. Ты сам знаешь эту историю не хуже меня. Каждый раз приходится спасать систему из-под обломков очередного государства. Пятый Интернационал предлагает всего лишь перестать повторять одну и ту же ошибку.
Этьен медленно повернулся к нему.
– Нет, Анри. Вы сделали из наблюдения за историей неправильный вывод. Наши дома действительно переживали государства, но не потому, что всякий раз разрушали их, когда они становились неудобны. Мы переживали их потому, что не путали капитал с властью над всем человечеством. Карфаген был полезен, пока существовал. Рим был полезен. Испания была полезна. Голландия дала миру совершенно новые финансовые инструменты, Британия создала систему, без которой нынешняя мировая торговля вообще была бы немыслима. Когда они менялись или слабели, капитал уходил туда, где возникали новые возможности. Мы приспосабливались к истории. Мы всегда входили в поток. Но сейчас вы решили, что достаточно умны, чтобы выкопать русло заранее.
Вернье выслушал его, не перебивая, затем надел очки, снова открыл папку и придвинул заключение через стол.
– И всё–таки прочитай ещё раз. Не как банкир, продавший русским станки. Как человек, который представляет, каким станет мир после войны.
Ротшильд послушно взял лист. На этот раз читал медленнее, несколько раз возвращался к цифрам, затем снял очки и положил бумагу перед собой.
– Я вижу страну, которая уже сегодня станет значительно богаче, сильнее и самостоятельнее, чем предполагалось ещё несколько лет назад. Вижу огромный рынок, если Москва, когда–нибудь решит его открыть. Вижу опасного промышленного конкурента, если русские действительно научатся производить всё перечисленное. И вижу государство, которому будет очень трудно навязать чужую волю. Но самое главное, что я увидел в Москве – новые люди. Понимаешь, Анри? Они совсем не такие как весь остальной мир. Они добровольно остаются после смены, и дают продукцию сверх плана. Армейский офицер, владеющий как минимум тремя языками, как своим родным, способный пошутить на английском студенческом сленге, после намёка на Оксфордское образование… И десяток молодых девчонок и парней которых нагнали ко мне в особняк для изображения прислуги, вызывают ощущение другой расы. Ты, я, все кого мы знаем, они все обычные. А вот в Москве я увидел тех, кто станет управлять крупнейшей страной в мире, завтра и это перевернуло всё. Я увидел будущее в котором мне захотелось жить и в которое я с удовольствием приведу своих внуков.
Он сложил лист пополам, но, вспомнив, что документ чужой, тут же расправил его ладонью и аккуратно вернул Вернье.
– И передай своим друзьям ещё одну вещь. Дом Ротшильдов не собирается ломать вашу будущую картину мира. Но он также не собирается жить внутри картины, которую вы нарисовали без нас.
