Текст книги "Ничья земля (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Да.

– На Беркоте были?

Я посмотрел на него внимательнее.

– Был.

Лобанов медленно поставил рюмку.

– Тогда понятно.

Кравченко перевёл взгляд с него на меня.

– Что понятно?

– Я после боя в Беркоте там был, – ответил Лобанов. – Через три дня. Наша группа пришла на смену.

За столом стало тихо.

– И что там было? – спросил Сафонов.

Майор посмотрел на него.

– Ничего хорошего. – Он снова повернулся ко мне – Вы из тех восьмерых?

– Из них.

Лобанов кивнул и больше спрашивать ничего не стал. Поднял рюмку:

– Давай третий молча.

Мы выпили. После этого перегородка между мной и слушателями исчезла. Не полностью и не сразу, но отношение стало другим. Не восторженным – этого я как раз не хотел. Просто Лобанов перестал видеть во мне мальчишку, которого по знакомству поставили учить старших офицеров. Кравченко дождался, пока разговоры возобновятся, и наклонился ко мне.

– Из восьмерых?

– Да. Нас в Беркоте после боя осталось только восемь живых. Трое из нашей группы и пятеро парней из «зелёных». Из целого полка…

– Почему в личном деле этого нет?

– В том деле, которое вам дали, много чего нет.

– Понятно.

Через несколько минут он снова спросил:

– А ещё где был?

– Товарищ подполковник.

– Всё, молчу.

Продержался он недолго.

– Звезду за Беркот дали?

– Нет.

Кравченко замер. Журавлёв тоже услышал.

– Тогда за что?

Я взял вилку.

– Сведения закрытые.

– Умеешь ты испортить праздник, Серёгин, – пробормотал Кравченко.

Около десяти Буров подозвал Седых, Орлова и меня в небольшую комнату за сценой. Там стояли старый диван, два стула и стол с шахматной доской. Генерал закрыл дверь.

– Садитесь, Серёгин.

Я сел на край дивана.

– Ещё раз поздравляю с награждением и сразу скажу: окончательного решения по вашему рапорту пока нет.

– Я уже догадался.

– Медицинская комиссия признала вас ограниченно годным по отдельным видам подготовки. Не годны к парашютным прыжкам без дополнительного обследования, к продолжительным физическим нагрузкам и службе в районах с тяжёлым климатом. При этом годны к штабной, преподавательской и большей части оперативной работы. Дополнительное обследование назначено на начало следующего года.

– То есть увольнять по здоровью не хотят?

– Комиссия не вынесла заключения о негодности к военной службе или негодности в мирное время.

– Почему я не получил копию?

– Потому что заключение отправили по основному месту службы, – ответил Орлов. – Курсы для тебя не основное место. Здесь ты прикомандирован.

– Пять месяцев утверждали?

– Не только утверждали. Одновременно решали, что с тобой делать дальше.

– И решили?

Буров сел напротив.

– До конца следующей весны останетесь на курсах. Это пока предварительное решение. Если не возражает полковник Седых.

– Не возражаю, – сказал тот. – Толковый инструктор мне нужен.

– Толковый? – спросил я.

– Я этого не говорил, а ты не слышал.

Буров едва заметно улыбнулся.

– А вы сами всё ещё хотите уволиться?

Весной я ответил бы сразу. Тогда мне казалось, что достаточно снять форму, вернуться домой – и всё закончится. Буду заниматься «Кунаром», помогать Максу, жить как обычный человек. Теперь у меня имелась работа. Занятия, группы, люди, за которых я отвечал. Я освоился на курсах и уже не чувствовал себя временным постояльцем, каждое утро ожидающим приказа об отъезде.

– Когда писал рапорт, хотел, – ответил я.

– А сейчас?

Я помолчал.

– Не знаю.

Орлов тихо хмыкнул.

– Что? – спросил я.

– Ничего.

Буров сложил руки на груди.

– Тогда торопить решение не будем. Поработаете до весны, подумаете. Потом вернёмся к вопросу об увольнении. Если решите остаться, будем подбирать штатную должность.

– Здесь?

– Возможно, здесь. Возможно, в другом месте.

– А если решу уволиться?

– Имеете право потребовать официальный ответ на рапорт.

– И что мне ответят?

Буров усмехнулся.

– А вот это уже не нам с Орловым решать. Ты должен знать, что начальник ГРУ поменялся буквально пару дней назад, и что он думает по поводу твоего вопроса мне пока не известно. Он человек даже для нас непонятный, в разведке никогда не служил, командовал отдельной армией ПВО. Сейчас он ни каких кадровых решений не принимает и пока ни одно распоряжение Михайлова не отменил. Осваивается. А по тебе, как ты знаешь, есть отдельное распоряжение бывшего начальника ГРУ. Так что жди. Насколько я знаю, он на должности временно.

Хотя бы честно.

– Понятно.

– Ещё одно, – продолжил Буров. – После сегодняшнего вечера скрывать сам факт присвоения вам звания Героя и ваше участие в Ангольской компании от личного состава курсов бессмысленно. Но обстоятельства награждения остаются закрытыми. Ничего не обсуждаете, ни на какие вопросы не отвечаете.

– Я и не собирался.

– Хорошо. Свободны.

В коридоре меня догнал Орлов.

– Серёгин.

Я остановился.

– Что ещё?

– Как отреагировали?

– Кто?

– Преподаватели.

– Кравченко обиделся, что ему не рассказали. Журавлёв пытается вспомнить, сколько у меня планок. Сафонов уже пять раз хотел спросить, за что дали Звезду.

– Ожидаемо.

– Зачем вообще понадобилось её надевать?

Орлов посмотрел через открытую дверь в зал.

– Иногда полезно напомнить людям, что звание и возраст говорят не обо всём.

– Это из-за слушателей?

– Не только.

– Значит, всё-таки ваша идея.

– Иди празднуй.

– Товарищ полковник.

– Что?

– Спасибо.

Я вернулся в зал. У стола меня ждал Кравченко с рюмкой в руке.

– Наконец-то. Мы уже думали, тебя опять в Москву забрали.

– Не дождётесь.

– Это хорошо. У меня на следующую неделю три занятия некому проводить. – Он постучал вилкой по стакану, привлекая внимание. – Товарищи офицеры, за военную разведку уже пили. За управление тоже. За тех, кто не вернулся, выпили молча. Поэтому предлагаю поднять рюмки за тех, кого мы видим каждый день и думаем, что хорошо знаем.

Я посмотрел на него.

– Это обязательно?

– Не перебивай. – Кравченко продолжил – И ещё за то, чтобы мы оценивали людей не по возрасту, званию и количеству звёзд на погонах. В конце концов, даже старший лейтенант иногда может научить майора правильно выбирать позицию для пулемёта.

За столами засмеялись. Лобанов тоже.

– Это он про меня, – сказал майор.

– Все знают, – ответил Суровцев.

Мы выпили. Праздник закончился около полуночи. На улице шёл снег. За несколько часов плац успел побелеть, грязь исчезла под тонким ровным слоем. До общежития шли молча. Мороз быстро выветривал выпитое. Возле входа Лобанов догнал меня.

– Товарищ старший лейтенант.

– Да?

– Извини. Был не прав. Хороший для меня урок. От меня больше проблем не будет. И прошу ещё раз объяснить мне самоуверенному барану, как правильно выбирать позицию для пулемёта.

– Ничего, бывает – Я протянул майору руку – Без обид. Завтра приходи в восемь на полигон до начала общих занятий. Поделимся друг с другом опытом.

Он молча и крепко пожал мою ладонь, кивнул и пошёл к себе. Кравченко, стоявший возле двери, проводил его взглядом.

– Вот и польза от награды. Слушать тебя начнут.

– Плохо.

– Почему?

– Должны слушать потому, что я правильно говорю, а не потому, что у меня Звезда Героя.

Кравченко помолчал.

– Поэтому до сих пор и не слушали. Не были уверены, что ты говоришь правильно.

– А теперь будут уверены?

– Теперь точно да.

В комнате я первым делом снял китель. Отсоединил Золотую Звезду и новый орден и убрал их в футляры. Завтра их предстояло снова сдать в строевую часть. Остальные награды снимать не стал – оставил на кителе. Потом лёг, но сон долго не шёл. За стеной негромко разговаривали. Наверняка обсуждали вечер, и меня. К утру о том, что я Герой Советского Союза и воевал в Анголе уже вся часть будет знать, а через неделю появятся десятки версий, где и за что я получил это звание. Остановить это всё равно не получится.

Глава 8

В половине восьмого я пришёл на полигон и обнаружил возле пулемётного городка не одного Лобанова, а почти всю его группу. Сам майор лежал за ПКМ, Суровцев устроился рядом, ещё трое стояли чуть поодаль и делали вид, что оказались здесь совершенно случайно.

– Я приглашал одного человека, – сказал я.

– Мы ему не доверяем, – объяснил Суровцев. – Вдруг он неправильно поймёт.

– А вы, значит, поймёте правильно?

– Нас больше. Общими усилиями разберёмся.

Лобанов поднял голову от прицела.

– Товарищ старший лейтенант, вы обещали.

– Обещал. Только сначала ответьте, почему выбрали именно это место.

– Хороший сектор обстрела. Видно дорогу, край леса и подход к мосту.

– Вас тоже отовсюду видно. Через минуту после первой очереди сюда прилетит всё, что есть у противника.

– Позиция учебная.

– Пулям об этом не сообщат.

Раньше майор обязательно начал бы спорить. Теперь промолчал, ещё раз посмотрел вперёд и медленно отполз от пулемёта.

– Куда бы вы легли?

– Я бы сюда вообще не ложился.

– Почему?

– Потому что вы опять ищете место, откуда удобно стрелять. А нужно искать такое, откуда можно выполнить задачу и остаться в живых. Желательно эти два мероприятия совместить.

Я отвёл их метров на тридцать в сторону, показал низину за насыпью, откуда просматривалась не вся дорога, а только нужный участок. Стрелять отсюда было не так удобно, зато со стороны противника позицию почти полностью закрывали кусты и складка местности. В двадцати шагах начинался неглубокий овраг, по которому расчёт мог сменить точку или уйти. Лобанов лёг, приложился к прикладу и долго смотрел через прицел.

– Мост не вижу.

– А зачем он вам?

– Чтобы контролировать.

– Задание у вас какое?

– Не допустить выхода противника с южной окраины посёлка по дороге в направлении высоты сто двенадцать.

– Вот дорога. Вот участок, который нужно перекрыть. На мост поставите наблюдателя. Если захотите увидеть сразу всё поле боя, заберитесь на крышу. Правда, проживёте там недолго.

– Теперь понятно, – признал Лобанов.

Мы провозились до самого начала общих занятий. К девяти подошёл Кравченко, постоял в стороне, послушал и не вмешивался. Только когда группа ушла менять позицию, подозвал меня.

– Они действительно стали лучше соображать или мне кажется?

– Просто перестали спорить по каждому поводу.

– Одно другому не мешает.

– Иногда мешает. Пока человек спорит, он хотя бы думает. А сейчас они могут начать принимать за истину любую глупость, которую я скажу.

– Не преувеличивай. До такого уважения ты ещё не дорос.

К обеду о вчерашнем вечере знала вся часть. Откуда сведения успели попасть к солдатам срочной службы, поварам, водителям и даже к двум гражданским женщинам из прачечной, оставалось загадкой. Скорее всего, никаких специальных усилий для этого не потребовалось. В закрытой части новости распространялись не хуже, чем в обычной деревне, только обсуждали их тише.

В столовой при моём появлении разговоры не прекращались, но становились заметно осторожнее. Дежурный повар положил мне двойную порцию мяса. Я посмотрел на тарелку, потом на него.

– Это что?

– От души, товарищ старший лейтенант.

– Забери половину.

– Почему?

– Потому что я столько попросту не сем.

За соседним столом засмеялись, напряжение немного спало. К вечеру на меня уже не глазели открыто. Через неделю привыкли. Звезды и кубинского ордена я больше не надевал, парадный китель снова висел в шкафу, а на повседневной форме остались обычные планки. Однако прежнего отношения уже не было.

Лобанов действительно перестал создавать проблемы. На занятиях он задавал вопросы, иногда спорил, но теперь обсуждал не мой возраст и опыт, а предмет. Остальные постепенно последовали его примеру. Молодым старшим лейтенантом я для них быть не перестал, зато они наконец признали, что за моей спиной имелось что-то посерьёзнее нескольких месяцев преподавательской работы.

Мне от этого стало проще и одновременно тяжелее. Раньше ошибку можно было исправить, выслушав ехидное замечание Кравченко. Теперь слушатели часто принимали мои слова без проверки. Приходилось тщательнее готовить каждое занятие, по нескольку раз перечитывать наставления и спорить с другими преподавателями уже самому.

Зима прошла быстро. Я продолжал вести огневую подготовку, пулемётный курс и помогал Кравченко на специальной тактике. Постепенно он начал отдавать мне занятия целиком. Сначала простые: выбор маршрута, наблюдение, устройство засады, отход после выполнения задачи. Потом появились ночные выходы, работа в населённом пункте и освобождение заложников.

Именно в городе мне ещё недавно не хватало знаний больше всего. К весне ситуация изменилась. Я не только запомнил схемы, но начал понимать их смысл, а потом перестраивать занятия под собственный опыт. Не всегда удачно. Иногда после разбора Кравченко молча зачёркивал половину моего плана и писал сверху: «Противник тоже умеет думать».

Один раз он вернул лист полностью.

– Что не так?

– Всё.

– Очень содержательное замечание.

– Ты опять придумал операцию, в которой группа обязана выполнить задачу только потому, что ты так решил. Противник сидит на месте, часовые смотрят в удобную для тебя сторону, машина приходит точно по расписанию, а дождь начинается в нужную минуту.

– По вводной машина ходит каждые два часа.

– По вводной. А водитель вчера напился, сегодня у него сломался стартер. Что будешь делать?

– Ждать следующую.

– А если объект через час уедет?

– Тогда перехватывать на маршруте.

– Вот это и впиши. Основной вариант, запасной и действия при изменении обстановки. Ты ведь сам так работал. Почему на бумаге противник у тебя внезапно становится идиотом?

Я переделывал. Постепенно красных пометок становилось меньше. В марте Кравченко впервые утвердил мой план без единого исправления. Я даже перевернул последний лист, решив, что замечания написаны с обратной стороны.

– Что ищешь? – спросил он.

– Ничего.

– Врёшь.

– Исправления.

– Нет их.

– Совсем? Ни одной ошибки?

– Хочешь, найду?

– Не надо.

– Тогда иди и не мешай работать.

В начале апреля пришёл вызов на повторное обследование. На этот раз не в Рязань, а в подмосковный военный госпиталь. Там меня продержали почти две недели. Снова заставили сдавать кровь, бегать по кабинетам, дышать в трубки, крутить педали велоэргометра и отвечать на вопросы, на которые я уже отвечал летом.

За лето, осень и зиму я набрал форму. Грудь почти не беспокоила, плечо разработал, головные боли стали реже. Даже зрение, по словам окулиста, оказалось в пределах нормы. Единственным врачом, которому что-то не нравилось, был пожилой невропатолог. Он долго простукивал меня молоточком, заставлял ходить с закрытыми глазами и хмурился.

– Голова болит?

– Иногда.

– Как часто?

– Раз в неделю. Иногда реже.

– Двоение?

– Почти прошло.

– Слово «почти» в медицинской карте означает «есть».

– Тогда редко.

Он написал что-то в листе и отправил меня на дополнительное обследование. Там тоже ничего опасного не нашли.

На комиссию я вошёл утром. За столом сидели пятеро врачей, перед председателем лежала толстая папка. Полковник медицинской службы перелистал заключения, посмотрел на меня поверх очков и спросил:

– Жалобы имеются?

– Нет.

– Совсем?

– На завтрак кашу не досолили.

Кто-то из врачей усмехнулся. Председатель закрыл папку.

– Старший лейтенант Серёгин, постановлением военно-врачебной комиссии вы признаны годным к военной службе без ограничений.

Я не сразу понял смысл сказанного.

– К прыжкам тоже?

– К воздушно-десантной подготовке допущены.

– К длительным нагрузкам?

– Без ограничений. Нагрузки увеличивать постепенно, но это рекомендация, а не категория годности.

– А служба в тяжёлом климате?

– Годны.

– И всё?

– А чего вы ожидали?

– Что заключение отправят в Москву, а мне предложат подождать полгода.

Полковник нахмурился:

– Заключение в Москву отправим. Но результат комиссии обязаны объявить вам сразу. Распишитесь.

Я расписался. Когда вернулся на курсы, Корнеев первым делом забрал копию заключения, прочитал её дважды и остался недоволен.

– «Без ограничений», – пробормотал он. – Нашли богатыря. На нём живого места нет, а они: «без ограничений».

– Официальный документ.

– Я вижу. Это не означает, что ты завтра должен бежать десять километров с пулемётом.

– Комиссия разрешила.

– А я запрещаю.

– На каком основании?

Корнеев постучал пальцем по строке в заключении.

– Нагрузки увеличивать постепенно.

Спор закончился только в кабинете у Седых который приказал мне не умничать, а слушать доктора. Но через месяц и Корнеев ограничения снял окончательно. Я снова участвовал во всех занятиях, выходил с группами на полевые этапы и с удивлением даже перестал ждать, когда организм напомнит о старых ранениях.

Рапорт на увольнение после нового заключения окончательно потерял смысл. Официального ответа на него я так и не получил, а сам больше не напоминал. Меня это устраивало. Мне даже однажды позвонил Орлов, чем очень меня удивил. Позвонил, спросил, как служба, и между делом спросил, собираюсь ли я продолжать борьбу за гражданскую жизнь, я ответил:

– Документы рассматриваются.

Он выругался и положил трубку.

К лету я уже не считался на курсах временным человеком. В расписании моя фамилия стояла рядом с Кравченко и Журавлёвым. Мне выделили небольшой кабинет в учебном корпусе, старый сейф для документов и пишущую машинку, у которой постоянно западала буква «р». Через неделю я вернул машинку начальнику хозяйственной части.

– Не работает?

– Работает. Но рапорты получаются без буквы «р».

– Можно сильнее нажимать.

– Я пробовал. Тогда пробивается бумага.

– Другой нет.

– И не надо. Я в Рязани новую купил.

Слушатели тоже изменились. Новые группы уже заранее знали, кто я такой. Никто не рассказывал подробностей, которых всё равно не знал, зато слухи множились с удивительной скоростью. По одной версии, Звезду я получил в Афганистане, лично уничтожив караван из пятидесяти машин и захватив «Стингер». По другой – вытащил из окружения целый батальон. По третьей – несколько месяцев жил среди душманов, выдавая себя за местного. Самую нелепую версию пересказал Сафонов.

– Говорят, ты афганского генерала в плен взял.

– Ого, а у духов оказывается, и генералы были? Не знал. Один захватил?

– Один. Вместе со штабом.

– Штаб большой был?

– Человек сорок.

– И как я их всех один до наших довёл?

– Этого не уточняют.

– Плохо работаешь разведчик. Иди, выясни.

Через месяц количество пленных в слухах выросло до восьмидесяти. Я перестал обращать внимание. На курсах я действительно стал чем-то вроде живой легенды, хотя сам к этому относился без восторга. Зато работать оказалось проще. Если я что-то требовал сделать, всё выполнялось быстро и без вопросов. Если отправлял группу повторно проходить маршрут, никто не пытался доказать, что первого раза достаточно. На разборе слушатели спорили друг с другом, со мной, с Кравченко, но уже не сомневались в моём праве вести занятие.

Иногда это доходило до смешного. Один капитан во время ночного выхода потерял половину группы, дважды завёл людей в болото и под конец условно подорвался на растяжке. На разборе я перечислил ошибки и спросил:

– Вопросы есть?

– Никак нет.

– Почему нет? Я мог ошибиться.

Капитан задумался.

– Вы не ошиблись.

– Откуда знаете?

– У вас опыт.

– У меня опыт не ходить именно по этому болоту. А в вашем решении могли быть разумные причины.

– Не было, – честно признался он. – Я заблудился.

– Тогда вопросов действительно нет.

Жизнь вошла в колею. Подъём, занятия, стрельбище, полигон, столовая, вечерние разборы. По пятницам и субботам в моей комнате по-прежнему собирались преподаватели. Смотрели фильмы, спорили, пили понемногу. Видеокассеты теперь привозили из Москвы и Рязани, и у нас постепенно набралась целая полка боевиков. Сафонов пытался вести учёт, но кассеты постоянно переходили из комнаты в комнату и пропадали на недели. Тогда же у меня завязался лёгкий роман с одной из молодых поварих.

Звали её Светлана. Ей было двадцать два, она приехала из соседнего посёлка и работала в столовой второй год. До весны я почти не обращал на неё внимания. Видел каждый день, здоровался, иногда просил не накладывать мне двойную порцию. Потом она однажды поймала меня после ужина возле выхода.

– Товарищ старший лейтенант.

– Что случилось?

– Ничего. Вы в субботу в Рязань поедете?

– Собирался.

– Подвезёте?

– Подвезу.

В субботу выяснилось, что никаких срочных дел в Рязани у неё нет. Она купила в универмаге чулки, долго выбирала духи, потом предложила зайти в кафе. Я всё понял, но возражать не стал.

Светлана была весёлой, неглупой и совершенно не интересовалась моей службой. В первый вечер она спросила только, правда ли я Герой Советского Союза. Я ответил, что правда.

– Хорошо, – сказала она. – А танцевать умеешь?

– Нет.

– Вот это хуже.

Она начала учить. Получалось у меня заметно хуже, чем стрельба из пулемёта. Светлана смеялась, наступала мне на ноги и говорила, что до следующего праздника из меня ещё можно сделать человека.

Мы встречались время от времени, обычно выбирались в Рязань, ходили в кино или просто гуляли. Иногда я отвозил её домой. Никаких обещаний друг другу не давали и серьёзных планов не строили. Её это, кажется, устраивало. Меня тоже. После всего, что произошло за последние годы, такая простая связь без обязательств и разговоров о будущем оказалась неожиданно приятной. Он нашем романе вскоре узнала и вся часть. Светлана отнеслась к этому спокойнее меня.

– Здесь всё равно ничего не спрячешь, – сказала она. – Не переживай.

– Я не переживаю.

За воротами части жизнь была совсем другой. Внутри по-прежнему вовремя выдавали форму, на складах имелись патроны, горючее и продовольствие. Техника ремонтировалась, стрельбище работало, занятия не отменяли из-за отсутствия бензина. Специальные курсы Главного разведывательного управления снабжались по первому разряду. Даже после развала страны здесь мало что изменилось. Приказы приходили из Москвы, расписание составлялось на месяц вперёд, караул заступал по часам. Казалось, что в отдельно взятом гарнизоне Союз ещё существует. Но стоило выехать в Рязань, и это ощущение пропадало.

На улицах становилось всё больше ларьков и стихийных рынков. Возле вокзала люди торговали сигаретами поштучно, самопальной водкой, консервами, старой одеждой, инструментом и непонятно откуда взявшимися турецкими куртками. Женщина, похожая на школьную учительницу, продавала с разложенной газеты книги и две пары детских ботинок. Рядом мужчина в очках предлагал прохожим электрические детали, аккуратно расставленные в картонной коробке.

Зарплату задерживали, цены менялись быстрее, чем их успевали переписывать. Заводы вставали, инженеры шли на рынок. Учителя после уроков торговали чем придётся. В газетах писали о новых государствах, границах и национальных армиях. Бывшие союзные республики одна за другой объявляли независимость. Там, где ещё недавно спорили о языке и названиях улиц, теперь начинали стрелять.

По телевизору показывали митинги, вооружённых людей и толпы беженцев. В одной передаче всё называли восстановлением исторической справедливости, в другой – национальной катастрофой. Разобраться, кто с кем воюет и где проходит очередная граница, становилось всё сложнее.

Одновременно росли преступность и рэкет. Новые коммерсанты платили за охрану людям в спортивных костюмах. На рынках собирали дань. Возле кафе всё чаще стояли дорогие иномарки с крепкими коротко стриженными пассажирами. Милиция старалась не замечать одних и с удовольствием хватала других.

Я смотрел на это из окна своей машины и каждый раз возвращался в часть с неприятным чувством. За воротами начиналась прежняя жизнь: дежурный проверял пропуск, на плацу строилась группа, из оружейной доносился металлический лязг. Всё было понятно и находилось на своих местах. Может быть, поэтому я перестал думать об увольнении.

Дома, судя по письмам и телефонным разговорам, происходили похожие вещи. Закрывались предприятия, росли цены, появлялись новые фирмы и группировки. Однако «Кунара» общий беспорядок почти не коснулся. После истории с Кравцовым кооператив в городе никто не трогал. Ни бандиты, ни чиновники. Одни боялись, другие предпочитали дружить, а некоторые боялись и дружили одновременно. Макс воспользовался передышкой правильно. Он не полез в сомнительные операции, рассчитался с долгами доставшихся нам предприятий, вернул рабочих и запустил всё, что можно было запустить.

Строительное направление разрасталось быстрее остальных. Пока государственные предприятия останавливались, «Кунар» брал заказы, рассчитывался за материалы, технику, принимал на работу специалистов, которым месяцами не платили зарплату. За полтора года кооператив стал крупнейшим предприятием города. Я звонил Максу примерно раз в неделю и каждый раз он рассказывал о новых приобретениях.

– Купили кирпичный завод.

– Зачем?

– Кирпич делать.

– Я догадался. Старого имущества мало?

– Завод почти бесплатно отдали. У них долги, зарплату платить нечем. Мы погасили задолженность, сохранили людей и получили контрольный пакет.

– Что ещё купили?

– Пока ничего.

– Слово «пока» мне не нравится.

– Тогда не спрашивай.

Деньги мне привозили ежемесячно. Много, гораздо больше, чем можно было потратить в гарнизоне. Равиль или кто-то из его людей появлялся на курсах с сумкой, коробками и очередным списком.

– Здесь деньги, – говорил он. – Здесь продукты. Здесь одежда. В машине телевизор новый.

– У меня есть телевизор.

– Этот больше.

– Куда мне старый деть?

– Отдай кому ни будь.

Кроме техники привозили хорошие сигареты, кофе, консервы, форму, обувь и всё, о чём я неосторожно упоминал по телефону. Стоило сказать, что в Рязани не нашёл нормальную бритву, как через неделю мне доставили пять штук.

– Зачем пять?

– Чтобы надолго хватило.

– Они электрические.

– И что?

– Одной надолго хватит.

– Остальные подаришь.

У Равиля дела тоже шли хорошо, хотя не так спокойно, как у Макса. Казань была больше, желающих залезть в чужой карман там хватало, и ему регулярно приходилось договариваться или объяснять особо непонятливым, что некоторые предприятия лучше обходить стороной. Подробностей он не рассказывал.

– Всё нормально, – говорил Равиль.

– Если нормально, почему у тебя рука разбита?

– Дверью прищемил.

– Какая у двери фамилия?

– Неважно. Мы договорились.

Судя по тому, что в следующий приезд рука зажила, а настроение у него было хорошее, договорились успешно.

Летом Макс сообщил, что мой дом полностью готов.

– Всё сделали?

– Всё. И отделку, и ландшафт, и даже зону отдыха с мангалом и беседкой. Мебель с техникой поставили. Гараж сделали. Баню тоже добили. Заезжай и живи. Я специального человека поставил, чтобы за хозяйством следил.

Кстати мой пример оказался заразительным и теперь наше СТ стремительно превращалось в элитный коттеджный поселок. Старые щитовые домики исчезали, на их месте росли двухэтажные кирпичные здания с гаражами, высокими заборами и спутниковыми тарелками. Там селились коммерсанты, директора предприятий, чиновники и люди, род занятий которых вслух обычно не называли.

Макс прислал фотографии. Дом получился именно таким как я и хотел: большим, светлым и создающим ощущения комфорта, уюта и защищенности. На одной из фотографий перед крыльцом стояли он и моя бабушка. Анна Ивановна держала в руках ключи и выглядела довольной.

– Бабушка туда переехала?

– Пока нет. Говорит, старую квартиру бросать жалко. Но по выходным живёт в доме.

– Кроме помощника по хозяйству охрана там есть?

– Посёлок охраняется нашей охранной фирмой. Там теперь не только ты один жить будешь, наши тоже стояться.

– Какие наши?

– Несколько сотрудников.

Через месяц он сообщил о новом проекте. «Кунар» начал возводить жилой дом для своих работников. Не ведомственное общежитие, а нормальный кирпичный дом с большими квартирами.

– Тебе оставили пятикомнатную, – сказал Макс.

– У меня уже есть дом.

– Квартира тоже нужна.

– Зачем?

– Захочешь жить в городе – будешь жить в городе.

– Я один. Что мне делать в пяти комнатах?

– Женишься, дети появятся. Короче не умничай, квартиру я забронировал. Моя будет по соседству.

– Может, мне ещё кабинет в офисе подготовите?

Макс немного помолчал.

– Уже. Тоже рядом с моим. У нас отдельное крыло с охраной и даже комната отдыха с бильярдом там есть. Как закончишь в войнушку играть, сможешь сразу приступить к новой работе.

Я положил трубку. У меня имелись дом, квартира, доля в крупнейшем предприятии города, деньги, техника и вещи, которыми я не успевал пользоваться. При этом жил я в одной комнате офицерского общежития, носил казённую форму и проводил большую часть времени на полигонах. Странно, но именно такая жизнь меня устраивала.

Когда в очередной раз на курсы прибыла новая группа. Мне достался полный цикл огневой подготовки и половина тактики. Седых всё чаще говорил о переводе в штат, хотя никаких бумаг из Москвы не приходило.

– Капитанскую должность найду, – сказал он однажды. – Звание потом подтянут.

– Я прикомандирован.

– Пока прикомандирован.

– Орлов разрешит?

– Орлов не твой хозяин.

– Скажите ему это лично.

Седых подумал.

– Сам скажешь.

Лето началась дождями. Полигон размок, дороги превратились в грязь. Мы снова ночами лазили по учебному посёлку, меняли вводные, устраивали засады слушателям и таскали по лесу пулемёты. Я готовил очередное занятие, когда дверь кабинета открылась и вошёл дежурный.

– Товарищ старший лейтенант, вас начальник курсов вызывает.

– Срочно?

– Сказал немедленно.

У Седых сидели Кравченко и незнакомый подполковник в обычной полевой форме без петлиц. На столе лежал запечатанный пакет.

– Прибыл, – доложил я.

Седых кивнул на стул.

– Садись.

– Спасибо, постою.

– Как хочешь. Из Москвы пришло распоряжение. Тебя отзывают с курсов.

Я решил, что ослышался.

– Насовсем?

– В документе не сказано.

– Когда?

– Завтра утром должен выехать. Послезавтра к девяти прибыть в управление.

– Причина?

– Не указана.

– Кто подписал?

Седых подвинул ко мне лист. Подпись была незнакомой, но должность говорила сама за себя: заместитель начальника Главного разведывательного управления.

– Буров? – спросил я.

– Нет. Новый.

Я посмотрел на подполковника.

– А товарищ подполковник кто?

– Сопровождающий, – ответил тот.

– Меня уже сопровождают?

– Я еду в Москву по своим делам, а вам выделена машина, так что я с вами.

– Щедро. Но у меня есть своя машина, на ней и поеду. Ту что выделили забирайте себе.

Седых постучал пальцами по столу.

– Серёгин, без глупостей. Сдаёшь оружие, документы, получаешь предписание. Занятия передашь Кравченко. Собирай все вещи. Здесь оставлять ничего не приказано.

Вот это мне не понравилось. Если бы речь шла о разговоре или новом обследовании, вещи никто не заставлял бы забирать.

– Срок возвращения не обозначен?

– Нет.

– Значит, не вернусь.

Кравченко нахмурился:

– Рано решил.

– Иначе написали бы «командировать». А меня отзывают.

Седых ничего не сказал. Следовательно, пришёл к такому же выводу. Я забрал пакет и вернулся в общежитие. По дороге встретил Сафонова.