Текст книги "Ничья земля (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Лето прошло незаметно. Вернее, если смотреть по календарю – незаметно. Если считать по занятиям, стрельбам, ночным тревогам, выездам на полигон и исписанным планам, оно тянулось долго и временами казалось бесконечным.

Во вторник меня действительно отправили в госпиталь. Там я провёл почти неделю. Меня просвечивали, простукивали, заставляли бегать по дорожке с приклеенными к груди проводами, крутили голову, светили в глаза и по нескольку раз спрашивали, не терял ли я сознание после ранений. Я честно отвечал, что терял, но давно, а теперь только иногда болит голова и двоится в глазах. После этого меня отправляли к следующему врачу, который задавал те же вопросы, только в другом порядке. Комиссия заседала без меня. В последний день начальник отделения сказал:

– Заключение подготовим и направим по месту службы.

– В Чучково?

– В Москву.

– Почему в Москву?

Он посмотрел в моё направление.

– Потому что к курсам вы прикомандированы. Штатная должность у вас числится в центральном аппарате.

– У меня там вообще никакой должности нет.

– Это уже не ко мне.

– А копию заключения получить можно?

– После утверждения.

– Кем?

– Вышестоящей комиссией.

– А она где?

– В Москве.

На этом круг замкнулся. Я вернулся в Чучково и стал ждать. Сначала каждый день заходил в строевую часть и интересовался, не пришли ли на меня документы. Потом стал заходить через день. Через две недели – по понедельникам. К июлю окончательно понял, что если Москва не хочет что-то решать, то торопить её бессмысленно. Там наверняка имелся специальный кабинет, в котором лежали бумаги таких же, как я, и специальный полковник, обязанностью которого было перекладывать их с одного края стола на другой.

Рапорт на увольнение тоже исчез где-то в тех же кабинетах. Ни отказа, ни согласия. Орлов на два моих звонка ответил одинаково:

– Документы рассматриваются.

На третий раз я не выдержал:

– Там рапорт размером с воробьиный член, а не собрание сочинений Карла Маркса. И картинок там нет. Чего там рассматривать?

– Серёгин, не умничай.

– Я не умничаю. Просто четыре месяца прошло.

– Когда решение будет, тебе сообщат.

– А если не будет?

– Значит, продолжишь служить.

После этого я звонить перестал. Работы хватало и без Москвы. Первую группу я выпустил в конце июня. К тому времени уже самостоятельно проводил занятия по пулемётной подготовке, устранению задержек и действиям при внезапном огневом контакте. Потом Кравченко отдал мне несколько тем по специальной тактике. Сначала простые: выход из-под обстрела, организация наблюдения, действия дозора. К августу доверил вести захват транспорта и часть занятий в учебном посёлке.

С пистолетом тоже стало лучше. Не настолько, чтобы Журавлёв начал мной гордиться, но достаточно, чтобы он перестал стоять за спиной и каждый раз тяжело вздыхать. Я научился не дёргать спуск, нормально держать ПМ одной рукой и попадать после короткой перебежки. В неподвижную мишень с двадцати пяти метров укладывал всё в круг. На ходу иногда мазал, зато теперь мог объяснить почему.

Форму я восстановил полностью. По крайней мере, сам так считал. Утром бегал уже пять километров, на полосе проходил все препятствия и почти перестал замечать старые ранения. Только грудь иногда ныла перед дождём, а после долгой работы с пулемётом немело плечо. Корнеев об этом не знал. Вернее, я надеялся, что не знал. Если и знал, то молчал, а это меня вполне устраивало.

Комната тоже постепенно перестала быть казённой. В углу появился небольшой холодильник, купленный в Рязани. Над столом я повесил ещё одну полку, на окне заменил занавески на другие – первые после стирки сели так, что прикрывали только верхнюю половину окна. Телевизор показывал уже три программы, если поставить антенну на шкаф и подпереть её сапогом.

Видеокассеты давно пересмотрели все. Некоторые по два раза. Потом кассеты начали приносить из других комнат, менять в посёлке, передавать через знакомых. Вечерние посиделки стали почти традицией. Обычно собирались по пятницам. Иногда смотрели фильмы, иногда просто сидели, пили чай или что-нибудь покрепче и разговаривали.

Сафонов и Журавлёв приходили почти всегда. Кравченко делал вид, что появляется случайно, но почему-то каждую пятницу случайно приносил с собой колбасу, сыр или бутылку. Иногда заходил даже Седых. Ненадолго и без формы. При нём разговоры сначала становились осторожнее, потом кто-нибудь наливал ему рюмку, и через полчаса полковник уже рассказывал, как в молодости трое суток выводил группу через болота, потому что штурман самолёта, из которого они десантировались перепутал две реки.

К осени я уже знал на курсах почти всех. От дежурных по КПП до женщин в столовой. Мне перестали напоминать о распорядке, проверять планы за неделю и ходить следом на каждом занятии. Кравченко мог утром сунуть мне папку и сказать:

– Сегодня третья группа. Учебный посёлок. Тема в плане.

– А вы?

– У меня другие занятия.

– Журавлёв?

– На стрельбище.

– То есть я один?

– Не бойся, они тебя не съедят.

Первые группы действительно не съели. Многие слушатели знали, что я оказался на курсах недавно, сами видели, как учился вместе с ними, и воспринимали нормально. Кто-то относился с интересом, кто-то с осторожностью, но откровенного недоверия не было. В сентябре пришёл новый набор, и всё изменилось.

В группе оказалось четырнадцать человек. Два подполковника, пять майоров, остальные капитаны. Почти все старше меня минимум на десять лет. Большинство прошло Афганистан, трое служили в пограничных войсках, один майор приехал из отдельной бригады и ещё при знакомстве сообщил, что командует ротой специального назначения.

Приказы они выполняли. На занятия не опаздывали, дисциплину не нарушали, со мной не спорили. Но отношение чувствовалось. Когда я объяснял тему, некоторые смотрели не на меня, а в сторону. Когда задавал вопрос, отвечали коротко и с таким видом, будто делают одолжение. Если я поправлял положение оружия или указывал на ошибку, слушали молча, но по лицу было видно: мол чему ты молодой нас волков научить можешь?

Особенно выделялся майор Лобанов. Высокий, крепкий, лет тридцати восьми, с выгоревшими бровями и медалью «За боевые заслуги». Он служил в пограничных войсках, несколько лет провёл в Афганистане и сейчас командовал мотоманёвренной группой.

На первом занятии по ПКМ он внимательно выслушал меня, а потом спросил:

– Товарищ старший лейтенант, вы сами с пулемётом долго работали?

Вопрос был задан вежливо. Настолько вежливо, что сразу становилось ясно – спрашивает он совсем не из любопытства.

– Достаточно.

– На полигоне?

– В том числе.

Он кивнул.

– Понятно.

– Что именно вам понятно, товарищ майор?

– Ничего. Просто спросил.

Я мог рассказать ему и про Асадобад, и про Беркот, и про Анголу. Мог надеть китель с наградами или попросить Кравченко объяснить, кого именно он поставил вести пулемётную подготовку. Но Седых ещё в первую неделю предупреждал: доказывать старшим офицерам, что я опытнее, не надо. Тем более что Лобанов, возможно, действительно был опытнее. Я о нём ничего не знал. Поэтому просто сказал:

– Тогда берите пулемёт. Покажете группе смену позиции после подавления цели.

Он показал. Быстро, уверенно и в целом правильно. Только выбрал место за низкой насыпью, откуда хорошо видел две основные мишени, но полностью терял правый сектор.

– Противник справа, – сказал я.

Лобанов повернул пулемёт. Сошка упёрлась в край насыпи, приклад ушёл в сторону, и стрелять пришлось почти лёжа на боку.

– Позицию сменить, – приказал я.

Он поднялся и побежал к бетонному блоку. Условный противник за это время успел бы выпустить в него полмагазина. После упражнения майор молча разрядил ПКМ и положил рядом с собой.

– Ошибка где? – спросил я.

– Позиция неудачная.

– Почему?

– Правый сектор перекрыт.

– Почему сразу не увидели?

Лобанов помедлил.

– На основные цели смотрел.

– Вот поэтому место пулемётчик выбирает не там, где удобнее стрелять по одной цели, а там, откуда может поддержать всю группу. Если позиция закрывает сектор, нужно заранее определить запасную. Не после того, как противник там появится.

Он кивнул.

– Понятно.

На этот раз без усмешки, но теплее относиться ко мне не стал. Остальные смотрели на него. Я прекрасно понимал: окажись Лобанов прав, они запомнили бы это надолго. Теперь он ошибся, но и мне от этого особой пользы не было. Просто молодой инструктор оказался не совсем дураком. Уже достижение.

После занятия Кравченко спросил:

– Ну как?

– Выполняют всё нормально.

– Я не про выполнение.

– Не нравлюсь я им.

– Переживёшь.

– Я переживу. Только они каждый мой приказ сначала через себя пропускают. Решают, стоит ли выполнять.

– Выполняют?

– Выполняют.

– Значит, всё в порядке.

– До первой серьёзной задачи. Там на раздумья времени не будет.

Кравченко закурил и посмотрел на площадку, где слушатели чистили оружие.

– Ты хочешь, чтобы они за неделю поверили старшему лейтенанту, который моложе половины их подчинённых?

– Я хочу, чтобы они не считали меня мальчишкой, которого кто-то пристроил на тёплое место.

– А ты перестань об этом думать. Людей учи. Нормально учи, не пытайся их поймать на ошибке и не лезь мериться опытом. Через месяц сами разберутся.

Прошёл месяц. Полностью не разобрались. Отношение немного изменилось. В пулемётной подготовке со мной уже не спорили. На разборах слушали внимательнее, вопросы задавали по делу. Но дистанция оставалась. Для них Кравченко был настоящим преподавателем, Журавлёв – опытным инструктором, а я – молодым помощником, которому по непонятной причине доверили отдельные темы.

Даже ноябрьский холод ничего не изменил. Снег в тот год лёг рано. Ещё в конце октября землю прихватило морозом, а к началу ноября полигон за ночь побелел. Днём снег подтаивал, превращая дороги в жидкую грязь, вечером снова замерзал. Машины возвращались с занятий покрытые ледяной, грязной коркой до самых стёкол, обувь приходилось чистить дважды в день, а в учебном посёлке стало так скользко, что на первом же штурме капитан Суровцев поскользнулся возле крыльца и вошёл в дом головой вперёд.

– Новая тактика? – спросил я, когда его подняли.

– Быстрое проникновение.

– Получилось. Только оружие потеряли.

Автомат остался на улице. Суровцев подобрал его, вытер снег и проворчал:

– Не учли погодные условия.

– Противник тоже не учтёт?

– Противник там сидит в тепле.

– А вы поэтому решили сразу побыстрее к ним перебраться, чтобы на улице не мерзнуть?

Группа засмеялась. Даже Лобанов усмехнулся.

Пятого ноября после завтрака нас собрали в классе для разбора вчерашних занятий. Кравченко уже нарисовал на доске схему здания, Журавлёв раскладывал фотографии, когда открылась дверь и вошёл Седых. Все встали.

– Товарищи офицеры! – рявкнул Кравченко.

– Садитесь. – Махнул рукой Седых.

Полковник дождался, когда стихнет шум.

– Через два дня государственный праздник, не знаю только, разрешат ли нам его официально отметить… – Полковник вздохнул и продолжил – Ладно. До него ещё дожить надо, но сегодня тоже есть что отметить. Поэтому вечером состоится небольшое мероприятие. Будем отмечать День военного разведчика.

Кто-то из слушателей переглянулся. Официально такого праздника в календаре не имелось, но отмечали его давно. В разных частях по-разному: где-то ограничивались ужином, где-то собирали ветеранов, где-то командование делало вид, что ничего не происходит, а после отбоя почему-то забывало проверить офицерское общежитие.

– Сразу предупреждаю, – продолжил Седых. – мероприятие будет закрытое. Начало в девятнадцать ноль-ноль в клубе. Присутствуют только офицеры и прапорщики, имеющие отношение к военной разведке, а также слушатели курсов. Гражданский персонал не приглашается. Спиртное в меру. Завтра занятия по расписанию, так что желающих заболеть заранее отправлю к Корнееву. Он быстро вылечит.

По классу прошёл негромкий смешок.

– Форма одежды – парадная, при наградах. Серёгин, после разбора зайдёшь ко мне.

– Есть.

Седых вышел. Сафонов, сидевший рядом, толкнул меня локтем.

– Провинился?

– Не знаю.

– Наверняка. Огребешь наверное по полной, так что вспоминай где накосячил.

– Спасибо за поддержку.

– Всегда пожалуйста.

Разбор продолжился ещё почти час. Большую часть ошибок мы уже обсудили на месте, но Кравченко всё равно подробно разобрал каждый вход, остановку и перемещение.

– Суровцев почему остановились возле двери с поднятым автоматом, полностью перекрывая сектор второму номеру? – спросил Кравченко.

– Дверь узкая.

– Она и завтра шире не станет. Серёгин, покажи.

Я вышел к доске, взял указку и отметил положение людей.

– Первый после входа уходит вправо. Второй забирает левый сектор. Если первый остановится в проёме, группа соберётся у него за спиной. Одной очереди хватит на всех.

– Я увидел движение впереди, – возразил Суровцев.

– Поэтому и остановились?

– Да.

– Тогда нужно было либо подавить цель и продолжить движение, либо уйти из проёма. Вы сделали хуже всего: остановились сами и закрыли проход остальным.

Суровцев кивнул, но по лицу было видно, что до конца не согласен. Так происходило почти на каждом занятии. Новая группа выполняла все требования, не спорила с приказами, но любое моё замечание сначала мысленно проверяла. Молодой старший лейтенант для них всё ещё оставался скорее помощником настоящих преподавателей, чем самостоятельным инструктором. Кравченко дождался, когда я сяду, и продолжил разбор.

После занятия слушатели ушли в оружейную, Журавлёв – в штаб, а я поднялся на второй этаж и постучал в кабинет начальника курсов.

– Входи.

Седых находился один. На столе перед ним лежала тонкая красная папка, в которой обычно ему на резолюцию передавали входящую корреспонденцию. Полковник указал на стул.

– Садись.

Я сел и сразу посмотрел на папку.

– Из Москвы что-то пришло?

– Пришло.

– Заключение комиссии?

– Нет.

– Приказ об увольнении?

– Тоже нет.

– Тогда что?

– Распоряжение по поводу сегодняшнего вечера.

Я не понял.

– Какое распоряжение?

Седых открыл папку, пробежал глазами лежавший внутри лист и снова закрыл.

– Сегодня будешь в парадной форме со всеми государственными наградами.

– Я и так собирался. Вы сами объявили.

– Со всеми, Серёгин. – Седых кивнул головой на мою грудь – Со всеми. Ты должен быть там со своей Звездой.

Несколько секунд я смотрел на него, затем понял.

– Со Звездой?

– Именно.

– А разрешение?

– Получено. Вечер закрытый, у всех присутствующих соответствующий допуск. Честно говоря, праздновать День разведчика я хоть и собирался, но не так масштабно. Однако из управления как раз сегодня в шестнадцатую бригаду приезжает проверка и по пути генерал решил заглянуть к нам. Прямо спросил, примем ли мы его на своём празднике как гостя, поэтому пришлось изворачиваться. А потом из Москвы отдельно указали, чтобы ты надел Золотую Звезду. Наш общий знакомы как раз в комиссии.

– Орлов? Ясно… А зачем вообще всё это?

– В распоряжении цель не объясняется.

Я откинулся на спинку стула.

– Может, не надо? Надевать её. Орденов у меня и так хватит, а Звезда – дубликат, к тому же комплект не полный. Орден «Ленина» на хранении с оригиналом и мне его не выдавали.

– Это распоряжение, а не предложение.

– Товарищ полковник, я всё лето здесь работаю. Нормально работаю. Зачем сейчас это вытаскивать?

– Что вытаскивать? Государственную награду?

– Вы понимаете, о чём я.

Он понимал. На курсах о Звезде знали только двое: сам Седых и подполковник Никитин, начальник строевой части. Никитин оформлял мои документы при прибытии. Даже Кравченко и Журавлёв не знали. В первый же день Седых предупредил меня, что сведения о присвоении закрыты и без отдельного разрешения носить Звезду нельзя. Меня это полностью устраивало. Я не хотел объяснять, почему двадцатитрёхлетний старший лейтенант имеет высшую награду страны, и тем более не собирался рассказывать, где и за что её получил.

– Понимаю, – сказал полковник. – Но сегодня здесь будут только свои.

– Там будут слушатели.

– Они тоже офицеры военной разведки и имеют необходимый допуск.

– Дело не в допуске.

– А в чём?

Я помолчал.

– Они сейчас хотя бы относятся ко мне как к обычному инструктору. Не очень хорошему, по их мнению, но обычному. После этого начнут гадать, кто я такой и за что получил Звезду.

– Пусть гадают. Ты ничего им рассказывать не обязан.

– Отношение изменится.

– Возможно.

– Вот именно.

Седых усмехнулся.

– Серёгин, я тебя понимаю. Но распоряжение получено. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль ты являешься в клуб в парадном кителе, при всех наградах, включая Золотую Звезду Героя Советского Союза. Это приказ.

– Есть.

Я поднялся.

– Стой.

Я остановился.

– Китель в порядке?

– В шкафу висит.

– Я спрашиваю, в порядке ли он.

– Не знаю. С мая не надевал.

– Примерь. Если после восстановления формы стал мал, обращайся к Никитину. И Звезду у него забери. Он предупреждён. Свободен.

Глава 7

В общежитие я вернулся раньше остальных. На этаже было тихо. Я запер дверь, открыл шкаф и достал чехол с парадным кителем. Форму мне подгоняли ещё в Москве, перед отправкой на курсы. С тех пор китель ни разу не надевался и успел помяться на плечах. Пришлось достать утюг, который я одолжил у дежурного, накрыть ткань влажным полотенцем и осторожно разгладить складки.

Ордена и медали уже были прикреплены к кителю, я прикрепил Звезду над ними и надел китель. В плечах он стал немного теснее, но в целом сидел нормально. Разве что левую сторону ощутимо тянуло вниз.

В дверь постучали. Я быстро снял китель, повесил его на плечики и закрыл шкаф.

– Сейчас открою!

Вошёл Сафонов. В руке он держал видеокассету.

– Сегодня смотреть будем?

– Нет.

– Почему?

– Вечером клуб.

– После клуба.

– Завтра занятия, а когда нас распустят одному Седых известно. Нужно хоть немного поспать.

Сафонов ничего не ответил, а прошёл к столу, положил кассету рядом с телевизором и принюхался.

– У тебя чем пахнет?

– Утюгом.

– Что гладил?

– Парадную форму.

– Я свою вообще не трогал. Вроде чистая.

Сафонов открыл было шкаф, но я успел перехватить дверцу.

– Ты что там ищешь?

– Вешалку. У меня сломалась.

– В своей комнате ищи.

– Жалко, что ли?

– Жалко.

Он с подозрением посмотрел на меня.

– Ты там водку прячешь?

– Золото, брильянты.

– Понятно с тобой всё. Жмот.

Сафонов забрал кассету и ушёл. Я закрыл дверь на ключ, снова достал китель и закончил приводить его в порядок. Потом завернул его в чехол и повесил обратно.

До обеда я успел принять душ, почистить сапоги и даже подстричь ногти. Заняться всё равно было нечем, а сидеть и думать о вечере не хотелось.

В столовой никто ни о чём не догадывался. За соседним столом слушатели спорили, обязательно ли надевать медали или можно обойтись орденскими планками. Лобанов считал, что Седых ясно сказал «при наградах», Суровцев утверждал, что парадная форма с планками тоже не является нарушением.

– Товарищ старший лейтенант, – обратился он ко мне. – Вы как пойдёте?

– В форме.

– С медалями или с планками?

– Увидите.

– Военная тайна?

– Почти.

– Да у него их попросту нет, чего ты к нему пристал? – Хмыкнул Лобанов.

Я ничего не ответил. Зачем? Вечером за меня наглому майору ответит моя парадка.

После обеда занятия отменили и все разошлись переодеваться. Я вернулся в комнату, запер дверь и просто тупо лежал на кровати до того время, когда нужно было выходить. Ко мне никто не приходил, все были заняты своими делами. Из коридора доносились голоса, хлопали дверцы шкафов, кто-то искал щётку для обуви, а Сафонов громко ругался, обнаружив пятно на парадных брюках.

В шесть тридцать я встал, надел белую рубашку, галстук, китель и ещё раз осмотрел себя в зеркале. Снять Звезду хотелось до последнего. Никто бы не заметил её отсутствия, кроме Седых. Но полковник прямо сказал, что это приказ. Сверху я надел и застегнул шинель. Теперь наград не было видно. Из комнаты вышел без четверти семь. В коридоре уже ждали Кравченко, Журавлёв и несколько слушателей.

– Наконец-то, – сказал Сафонов. – Мы думали, ты там ещё и лицо гладишь.

– Не помогло бы.

– Это точно, – согласился Журавлёв.

Он ничего не заметил. Шинель была застёгнута до самого верха, и из-под неё виднелись только ворот рубашки и галстук.

До клуба шли всей компанией. Снег, выпавший утром, днём растаял, а к вечеру дорогу прихватило морозом. Под ногами хрустела тонкая корка льда. Сафонов дважды поскользнулся, и долго ругался, веселя всех вокруг.

Возле клуба горели два фонаря. У входа курили офицеры, внутри играла музыка. Из зала тянуло едой, табаком и свежей краской – перед праздником сцену зачем-то покрасили, и теперь в клубе пахло как в мастерской.

В гардеробе образовалась очередь. Первым разделся Журавлёв, за ним Кравченко. Я стоял немного в стороне, надеясь пройти последним.

– Серёгин, ты уснул? – обернулся Сафонов.

– Шинель расстёгиваю.

– Там пуговиц всего пять штук.

Отступать дальше было некуда. Я расстегнул шинель и снял её, повесив на крючок вешалки.

Первым из офицеров повернулся Сафонов. Он открыл рот, но ничего не сказал. Потом награды заметил Журавлёв. Его взгляд прошёл по трём Красным Звездам, остановился на Золотой Звезде и вернулся к моему лицу. В гардеробе стало тихо. Только музыка продолжала играть за закрытыми дверями зала.

– Это… – начал Сафонов и осёкся.

– Шинель повесь, – сказал я ему. – Так и будешь её в руках держать?

Кравченко медленно подошёл ближе. Я впервые видел, чтобы он не сразу нашёл, что сказать. Обычно ответ у него появлялся ещё до того, как человек закончит вопрос.

– Серёгин, – наконец произнёс он. – Это что?

Я посмотрел на Звезду.

– Награда.

– Я вижу, что не значок ГТО.

Журавлёв тоже подошёл. Несколько секунд рассматривал китель, словно проверял правильность размещения наград.

– Золотая Звезда настоящая? – спросил Сафонов.

– Нет, шоколадная.

Он не улыбнулся.

– Ты Герой Советского Союза?

– Получается, да.

– А почему молчал?

– Потому что не собирался рассказывать.

В гардероб входили новые люди, останавливались и тоже замолкали. Новость расходилась без единого слова: каждый следующий видел лица стоящих впереди, переводил взгляд на меня и понимал причину.

Лобанов появился одним из последних. Снял шинель и сначала не понял, почему возле входа собралась толпа. Потом увидел меня. Лицо у него изменилось. Он не спросил ничего. Только посмотрел на Звезду, на ордена, ряд планок за ранения и молча отвернулся. Кравченко первым пришёл в себя.

– Хватит проход перекрывать, – сказал он. – В зале нас ждут.

– Товарищ подполковник… – начал Сафонов.

– Потом. Все вопросы потом.

Он повернулся ко мне.

– Седых знает?

– Знает.

– Давно?

– С первого дня.

– А я, значит, не должен был знать?

– Не должны.

В его голосе появилась привычная сухость:

– Объяснишь?

– Не я решал.

– Понятно.

Мы вошли в зал. Там уже собрались почти все. У сцены стояли длинные столы с закусками и бутылками. На стене висело красное полотнище, поверх него – эмблема военной разведки и простая надпись: «С праздником, товарищи!»

Разговоры начали стихать ещё у ближайшего к двери стола. Кто-то заметил мою Звезду, толкнул соседа, тот обернулся. Через несколько секунд замолчала половина зала.

Я остановился, не понимая, куда идти. Всё лето эти люди работали со мной, сидели в одной столовой, спорили, смотрели фильмы в моей комнате. Кравченко проверял мои планы и ругал за ошибки. Журавлёв учил стрелять из пистолета и безжалостно считал каждый промах. Для них я был молодым старшим лейтенантом с боевым опытом, неплохим пулемётчиком и начинающим инструктором. Теперь все смотрели на левую сторону кителя. Три ордена Красной Заезды и орден Красного Знамени сами по себе выглядели непривычно для моего возраста. Вместе с Золотой Звездой они производили совсем другое впечатление, а целый «забор» из разноцветных нашивок за ранения говорил, что награды мне достались не из-за папы генерала, сидящего в министерстве.

Из-за центрального стола вышел Седых.

– Товарищи офицеры, занимайте места, – сказал он так, будто ничего необычного не происходило.

Никто не двинулся. Полковник оглядел зал.

– Героя Советского Союза впервые видите?

Этим он сделал только хуже.

– Товарищ полковник, – тихо сказал я, когда он подошёл. – Можно было не уточнять.

– Всё равно уже увидели.

– Увидеть и услышать вслух – не одно и то же.

Седых не ответил. Только поправил край моей орденской колодки.

– Криво повесил.

– Полчаса мучился.

К нам наконец подошли Кравченко и Журавлёв. Подполковник смотрел на Седых явно недовольно.

– Товарищ полковник, можно вопрос?

– Нельзя.

– Тогда после праздника.

– После праздника тоже нельзя. Сведения закрытые. Серёгин присутствует со Звездой по отдельному распоряжению управления. Подробности не обсуждаются.

– Я не о подробностях.

– А о чём?

– Почему я узнаю об этом в гардеробе?

– Потому что раньше тебе знать не полагалось.

Кравченко поджал губы.

– Ясно.

Ему явно было не ясно, но спорить с начальником курсов при всех он не стал. Журавлёв продолжал разглядывать мои награды.

– Три Красные Звезды?

– Три.

– Я думал, на планках две.

– Там три.

– Не считал.

Сафонов стоял рядом и молчал, что для него было совершенно нехарактерно.

– Сафонов, – позвал я.

– А?

– Рот закрой.

Он послушно закрыл. У входа снова возникло движение. Дежурный объявил:

– Товарищи офицеры!

Все встали. В зал вошли двое. Первым – невысокий плотный генерал-майор с седыми висками. Следом появился Орлов. Вот теперь стало понятно, откуда пришло распоряжение. Седых вышел навстречу и доложил о готовности. Генерал пожал ему руку.

– Спасибо, полковник. Давайте сегодня без лишней официальности. Всё-таки праздник.

Его взгляд почти сразу нашёл меня. Генерал подошёл ближе.

– Старший лейтенант Серёгин?

– Так точно, товарищ генерал-майор.

– Буров. Заместитель начальника управления.

Он протянул руку.

– Здравия желаю.

– Наслышан о вас.

– Они все врут, не было такого.

У Бурова дрогнули уголки губ.

– Полковник Орлов предупреждал, что характер у вас непростой.

– Он преувеличивает.

– Ни капли, – сказал Орлов.

Буров осмотрел награды и кивнул.

– Правильно, что надели.

– Приказали.

– Добровольно не хотели?

– Не очень.

– Почему?

– Теперь весь вечер будут смотреть.

Генерал оглянулся. Офицеры действительно старались на меня не смотреть, но получалось плохо.

– Сегодня можно, – сказал Буров. – Здесь только свои.

Он прошёл к центральному столу. Орлов задержался рядом.

– Как служба?

– Вы и так всё знаете.

– Хочу услышать от тебя.

– Документы рассматриваются.

– Что?

– Вы каждый раз так отвечаете. Я решил сэкономить вам время.

Орлов вздохнул, покачал головой и посмотрел на Звезду.

– Не привык?

– Нет. Это вы приказали надеть?

– Не я.

– Но идею подали вы.

– Серёгин, иди за стол.

– Значит, вы.

Он не ответил и последовал за генералом. Мне досталось место рядом с Кравченко. Напротив сели Лобанов и ещё двое слушателей. Раньше майор мог спокойно смотреть мне в глаза и спорить о занятиях. Теперь почему-то изучал тарелку.

Официальная часть оказалась короткой. Седых поздравил присутствующих, потом слово взял Буров.

– Работа военного разведчика редко бывает заметна, – сказал он. – И чем лучше она сделана, тем меньше людей о ней знают. Большинство из вас не сможет рассказать даже близким, где служили, что выполняли и за что получили награды. Поэтому сегодня здесь только те, кому не требуется объяснять значение слов «задача выполнена». С праздником, товарищи. Но это ещё не всё. Сегодня среди вас присутствует офицер, которого за выполнение специального задания Родины отметили высокой наградой наши союзники, наши кубинские товарищи. Подробности этого подвига я раскрывать не могу, но хочу сказать, что это было почти за гранью человеческих возможностей. Старший лейтенант Серёгин, ко мне!

Я встал и на ватных ногах подошел к генералу. Орлов сунул ему в руку какую-то коробочку и через секунду в свете электрической лампы сверкнула позолоченная звезда. Буров взял меня за китель, и поданным Орловым шилом проткнул новую дыру в кителе, немного повозился с винтом, и правая сторона кителя ощутимо потяжелела. Под тремя рубиновыми Звездами появилась ещё одна. В самом центре звезды был расположен круглый модуль, покрытый ярко-красной эмалью. На этом красном фоне был отчеканен рельефный профиль генерала Антонио Масео – легендарного героя борьбы за независимость Кубы. По верхней части золотого ободка центрального медальона шла надпись выпуклыми буквами: ANTONIO MACEO. Под портретом генерала были расположены три маленькие пятиконечные звездочки.

– Поздравляю сынок. Заслужил – Генерал говорил тихо, так, что кроме меня и Орлова нас никто не слышал – Но как и Звезду Героя, его придется временно сдать. Извини, но ты сам всё должен понимать.

Я понимал, но сам факт торжественного награждения, пусть и в узком кругу разведчиков имеющих соответствующий допуск, уже грел душу. Не в душном кабинете мне её вручили, а фактически перед коллегами, с которыми мне дальше продеться служить.

– Служу Советскому Союзу!

– Хорошо служишь! Ну а вот теперь предлагаю выпить!

Я вернулся за стол. Кравченко молча ухватился за награду, снова её открутил и тяжёлый орден через несколько секунд уже купался в русской водке, налитой в мой стакан. Я так же молча чокнулся с сидящими рядом офицерами, выпил, поймал зубами привет от кубинских друзей, и уже сам прикрутил её на место. Пока я возился, разговоры понемногу ожили, но за нашим столом сохранялась неловкость. Сафонов сидел сбоку, постоянно косился на Звезду и кубинский орден и явно собирался что-то спросить. Журавлёв тоже молчал, хотя обычно первым находил тему для разговора. Кравченко налил по второй.

– Давай, – сказал он мне. – За знакомство.

– Мы пять месяцев знакомы.

– Получается, не очень хорошо.

– Я вам никогда не врал.

– Но кое-что забыл рассказать.

– Мне запрещено было.

– Знаю. Всё равно неприятно.

– Хотите, сниму?

Он посмотрел на меня сердито.

– Не дури. Носи, раз заслужил.

Выпили. После второй рюмки стало легче. За соседними столами уже смеялись, кто-то включил музыку. Прапорщики принесли горячее. Сафонов наконец не выдержал.

– Серёгин, а за что?

Кравченко сразу повернулся к нему.

– Ты Седых не слышал?

– Я просто…

– Просто ешь.

– Мне же интересно.

– Всем интересно, – сказал Журавлёв. – Но если сведения закрытые, значит, закрытые.

Сафонов кивнул, однако через минуту задал другой вопрос:

– А три Красных Звезды тоже секретные?

– Сафонов.

– Всё, молчу.

Лобанов всё это время не вмешивался. Потом налил себе водки, но пить не стал.

– Можно хотя бы спросить, где вы служили в Афганистане? – обратился он ко мне.

– В Кунаре.

– Где именно?

Я назвал бригаду и отряд. Майор поднял голову.

– Асадобад?

– Он самый.

– Восемьдесят шестой – восемьдесят седьмой?