Текст книги "Ничья земля (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Первые километров двадцать дорога оставалась почти пустой. Иногда навстречу попадались армейские машины, старые автобусы и грузовики с людьми в кузовах. На развилках стояли вооружённые посты. Одни пропускали нас после короткого разговора с Рахмоновым, другие даже не подходили, увидев два УАЗа и ЗИЛ, в которых ехали вооруженные до зубов мужики. Потом движение стало плотнее.

Сначала обогнали трактор, который тащил прицеп с домашними вещами. На матрасах и свёрнутых коврах сидели женщины, старики и дети. Мужчина за рулём то и дело оглядывался, проверяя, не отцепился ли прицеп. Следом ехал «Москвич» с просевшими почти до земли рессорами. На крыше к нему привязали шкаф, две кроватные сетки, спинки и детскую коляску. Через несколько километров навстречу попался автобус. В салоне люди стояли даже в проходе, а на крыше лежали чемоданы, мешки и узлы. Заднее стекло было разбито и затянуто плёнкой. За автобусом шли две легковые машины и грузовик с открытым кузовом.

– Беженцы, – сказал Рахмонов.

– Откуда?

Он посмотрел на номера автобуса.

– Скорее всего, из Куляба. Хотя сейчас кто угодно откуда угодно едет. Одни в Душанбе, другие из Душанбе. Никто уже не понимает, где безопаснее.

Чуть дальше движение встало. Мы остановились за колонной из десятка машин. Впереди дорогу перекрывал блокпост. Возле бетонных блоков собралась толпа. Вооружённые люди проверяли документы, заглядывали в кузова и вытаскивали из машин мужчин. Несколько человек стояли на обочине лицом к канаве, заложив руки за голову. Громов вышел по рации:

– Объезжаем?

– Посмотрим.

– Что смотреть? Половина дня уйдёт.

– Если полезем в поле, привлечём больше внимания.

Ждать пришлось минут двадцать. За это время очередь почти не сдвинулась. Из автобуса впереди вышли женщины. Они окружили человека с автоматом и начали что-то доказывать. Он сначала отмахивался, потом толкнул одну из них прикладом. Женщина упала, остальные закричали ещё громче. Рахмонов выругался по-таджикски.

– Кто стоит?

– Не знаю. Повязок нет. Может, местные. Может, оппозиция. Может, вчера были местными, а сегодня уже оппозиция.

Я взял радиостанцию.

– Калинин, остаёшься с ЗИЛом. Громов идёт за мной. Если начнётся стрельба, разворачиваетесь и уходите через поле.

– Куда?

– В сторону аэродрома. Там разберётесь.

Мы с Рахмоновым поехали вперёд. Громов держался следом. Машины в очереди неохотно прижимались к обочине. Несколько водителей пытались возмущаться, но, увидев оружие, замолкали. У бетонных блоков нас остановили. Командовал постом бородатый мужчина лет тридцати в советской офицерской куртке без погон. На голове у него была чёрная тюбетейка, на груди висел автомат.

– Куда? – спросил он по-русски.

– На запад. Военная колонна. Нас ждут на границе.

– Чья военная?

– Российская.

Он посмотрел на нашу одежду.

– Вы не военные.

– Ты тоже на милиционера или комендантский патруль не похож.

Бородач нахмурился. За его спиной находилось человек пятнадцать. Все вооружены. У одного пулемёт, ещё один держал гранатомёт. Вступать в очередной бой не хотелось, тем более вокруг находились мирные люди.

– Машины надо проверить, – решил он.

– Нельзя. – Усмехнулся я.

– Почему? – Бородач удивился.

– Потому что. – Ответил я на его вопрос.

– Старший кто?

– Я.

– Звание?

– Тебе это зачем? Короче, давай не будем пудрить друг другу мозги. Мы проедем в любом случае, или по-хорошему, или как получиться. Тебе оно надо?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Он явно отметил у себя в голове и мой автомат с подствольным гранатометом, который от частой стрельбы потерял воронение на стволе, и ПБ, и рацию. Я хоть и был в гражданской одежде, но даже в ней профессионального военного можно было вычислить за пару секунд, тем более, что кроме самой формы все атрибуты моей профессии присутствовали налицо. Да и наша уверенность в своих силах ему явно не понравилась. Он немного подумал, потом махнул рукой.

– Проезжайте.

– Людей у дороги отпусти.

– Не твоё дело.

– Может быть. Но колонна большая, времени у тебя мало. Начнёшь разбираться с каждым – до ночи простоите. А ночью сюда кто-нибудь другой приедет и уже с тобой разбираться станет.

Он снова нахмурился, но спорить не стал. Мужчин, стоявших возле канавы, не отпустил, зато приказал пропустить автобус и несколько машин. Этого было достаточно. Пока пост разбирался с остальными, наша колонна прошла блоки. Через пару километров Громов вышел на связь:

– А если бы он уперся?

– Ну чего ты спрашиваешь? Сам знаешь, что было бы. Показали бы ему, что везем и проехали.

– У нас ничего кроме боеприпасов с собой нет.

– Их бы и показали, и даже показали бы, как ими пользоваться.

– Убедительно.

После блокпоста поток беженцев стал ещё плотнее. Люди двигались в обе стороны. Кто-то ехал, кто-то шёл пешком. Женщины несли сумки, мужчины катили тележки, дети тащили небольшие узлы. Вдоль дороги стояли брошенные машины. У одной не было колеса, у другой вскипел двигатель. Возле старого автобуса мужчины пытались снять пробитую покрышку, а пассажиры сидели прямо в пыли. На одном из перекрёстков увидели перевёрнутый грузовик. В кузове валялись мешки с мукой. Несколько местных жителей торопливо растаскивали их по машинам и телегам. Рядом лежало тело водителя, накрытое одеялом. На него никто уже не обращал внимания. Чуть дальше горел дом. Пожарных не было. Соседи таскали воду в вёдрах, но крыша уже провалилась, и тушить там было нечего.

Рахмонов почти не разговаривал. Чем дальше мы уходили от Душанбе, тем чаще ему попадались знакомые названия. Где-то неподалёку жили его родственники. Причём, если верить пометке в личном деле, родственники имелись с обеих сторон.

– Твои далеко? – спросил я.

– Час езды отсюда.

– Хочешь проверить?

Он помолчал, затем покачал головой.

– Нельзя. Если заедем, обратно быстро не выйдем. Все соберутся. Начнут спрашивать, на чьей я стороне.

– А ты на чьей?

– На своей.

Ответ был правильным. Только в гражданской войне такой стороны обычно не существовало.

Мы проехали ещё одну деревню. У въезда стояли сгоревшие машины. Несколько домов оказались разграблены, ворота выбиты. А в центре работал рынок, словно ничего не случилось. Торговали лепёшками, фруктами, бензином в канистрах и автоматными патронами. Возле столика с арбузами лежали два ящика гранат.

Страна разваливалась прямо на глазах. Ещё недавно здесь действовали одни законы, ходили поезда, работали заводы, милиция носила одну форму, армия подчинялась одному командованию. Теперь на каждом перекрёстке мог стоять собственный начальник с десятком автоматчиков. Советского Союза не стало, а ничего другого на его месте пока не появилось.

Я смотрел на людей вдоль дороги и знал, что дальше будет хуже. Не только здесь. Впереди были войны в бывших республиках. Карабах, Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье. Одни конфликты уже начались, другие разгорятся в ближайшие годы. Сотни тысяч людей лишатся домов, будут уезжать с одним чемоданом и надеяться вернуться через неделю. Многие не вернутся никогда.

Потом война придёт и в саму Россию. Кавказ, Грозный, колонны сгоревшей бронетехники, мальчишки-срочники, которых отправят в город без нормальных карт и связи. Первая война, потом вторая. Захваты заложников, взрывы домов, метро, самолёты, школы. Бандиты, рынки, передел собственности, заказные убийства. Вчерашние инженеры торгуют на улицах, офицеры – месяцами ждут денежного довольствия, а люди, которые ещё недавно сидели за спекуляцию, скоро начнут покупать заводы и чиновников целыми кабинетами.

Я помнил всё это не по книгам. Пусть не в подробностях, пусть даты путались, но общий ход событий знал слишком хорошо.

Страна, в которой я родился, исчезла. На её месте возникло сразу несколько новых стран, и каждая теперь пыталась доказать всем остальным, что всегда была отдельной. Границы провели по старым административным линиям, не особенно заботясь о том, кто по какую сторону остался. А потом людям выдали оружие и объяснили, что их сосед вдруг стал чужим.

И меня отправили участвовать именно в этом.

Пока задача была понятной. Забрать секретные документы, не дать продать аппаратуру, помочь пограничникам. Здесь я ещё мог объяснить себе, зачем это делаю. Узел связи и архивы действительно нельзя было оставлять неизвестно кому. Но дальше задачи неизбежно станут другими.

Сегодня мы захватывали склад. Завтра прикажут обучать Народный фронт. Послезавтра – вести его отряды в бой. Потом потребуется зачистить кишлак, уничтожить штаб или снять чужого командира. И воевать придётся уже не с душманами, не с южноафриканцами и не с наёмниками где-нибудь в Анголе. С теми, кто ещё вчера был гражданином той же страны, что и я.

Даже оружие у нас было одинаковое. Одни автоматы, одни патроны, одинаковые подсумки и форма со споротыми знаками различия. Многие офицеры учились в тех же училищах и служили в той же армии. Махмуд Назаров, которого мы искали, был капитаном Советской армии. Возможно, Афганистан прошёл. Возможно, ещё год назад спокойно сидел в штабе рядом с русскими, узбеками, таджиками и украинцами. Теперь он был врагом, простым бандитом, который воевал сам за себя, и старался выгадать из хаоса в стране личную выгоду, продавая бывшим врагам секреты своей бывшей Родины.

Система меня не отпустит. Это я понял окончательно. Орлов мог сколько угодно рассказывать про временное назначение и необходимость послужить инструктором. Морозов мог называть это рекомендацией. Михайлов мог не подписывать рапорт. Смысл оставался один: пока я нужен, мной будут пользоваться.

У меня было слишком удачное сочетание опыта. Афганистан, Ангола, знание того, как работать малыми группами, награды, закрытое звание Героя, о котором нельзя рассказывать. Вдобавок я уже несколько раз выполнял задачи, после которых нормального офицера либо повышают, либо прячут подальше от посторонних глаз. Для ГРУ я был слишком ценным, чтобы просто выдать военный билет и пожелать счастливой гражданской жизни.

Сегодня Таджикистан. Завтра Кавказ. Потом ещё где-нибудь вспыхнет война, найдётся захваченный склад, потерянный архив или человек, которого нужно остановить или уничтожить любой ценой. Каждый раз мне будут объяснять, что это последнее задание. Ещё одна командировка. Ещё пара месяцев. Родина просит.

Родина всегда просит очень убедительно. А потом кто-нибудь принесёт родным казенную бумагу и объяснит, что я погиб при исполнении служебных обязанностей. Где именно и при каких обстоятельствах – государственная тайна, вам, простым смертным без допуска знать не положено. В лучшем случае похоронят моё изорванное осколками или пулями тельце под моим именем. В худшем – объявят пропавшим без вести.

Я посмотрел в боковое зеркало. За нами шёл ЗИЛ. В кузове сидели люди, которых я сам отбирал. Если завтра поступит новый приказ, я поведу их дальше. Они пойдут, потому что доверяют. И кто-то из них однажды не вернётся. Этого мне тоже не хотелось.

Дорога повернула вдоль очередного канала. На берегу стояли несколько палаток и шалашей, собранных из одеял и палок. Возле них женщины готовили еду на кострах. Ещё один временный лагерь, возникший сам по себе. Ни охраны от бандитов, которых тут пруд пруди, ни врачей, ни даже нормальных уборных. Просто люди, которым некуда ехать.

Навстречу медленно прошёл гремящий подвеской грузовик. В кузове тоже на узлах с домашним скарбом сидели беженцы. Уже привычная картина. Девочка лет десяти держала на коленях клетку с двумя курами, рядом женщина с заплаканным лицом прижимала к себе грудного ребёнка. Седой старик в халате, к которому были приколоты ордена и медали времен Великой Отечественной Войны сидел на самом краю, свесив ноги за борт. Он смотрел на дорогу совершенно пустыми глазами.

Мне внезапно вспомнилась Таня. Не та взрослая женщина, которую я помнил из другой жизни, а нынешняя девчонка. Ей сейчас шестнадцать. Через два года исполнится восемнадцать. Для неё эти два года были огромным сроком. Для меня – совсем небольшим. Особенно если снова начать считать время командировками.

Я уже знал, какой она станет. Знал её привычки, знал, как она смеётся, когда действительно весело, и как замолкает, когда обижена. Помнил, как она ворчит, если я оставляю одежду где попало, как ставит чашку на край стола, хотя сама же потом её задевает. Помнил наши ссоры, примирения, обычные вечера и те редкие минуты, которые начинаешь ценить только после того, как потерял.

Во второй раз терять я ничего не собирался. Через два года я должен быть рядом. Не в Афганистане, Анголе, Таджикистане или очередной стране, которую сначала придётся искать на карте. Рядом с ней.

Не для того, чтобы рассказать шестнадцатилетней девчонке, что она моя будущая жена. После такого меня в лучшем случае сочтут сумасшедшим. Да и права решать за неё у меня не было. В этой жизни всё могло сложиться иначе. Но я хотел успеть встретиться с ней тогда, когда она станет взрослой. Познакомиться заново. Добиться её внимания без рассказов о будущем, без давления и без уверенности, что всё уже предрешено. Просто оказаться рядом раньше, чем жизнь разведёт нас в разные стороны, и постараться снова заслужить её любовь.

А потом жить нормально. Не так, чтобы она месяцами ждала меня из неизвестной командировки и вздрагивала при каждом звонке в дверь. Не так, чтобы гадала, вернусь ли я вообще, а если вернусь, то на своих ногах или меня вынесут из самолёта. Не так, чтобы каждый раз привыкала к человеку, который после очередной войны становился немного другим.

Я хотел дом, детей, обычную работу. Хотел спорить из-за рассады на даче, ремонта, разбросанных вещей и того, куда поехать летом. Хотел проблемы, которые можно решить разговором, а не автоматом.

На этот раз я слишком хорошо понимал цену такой жизни. То наваждение, что охватило меня на курсах, когда я вдруг снова решил, что армия для меня, прошло внезапно, как прозрение. Решение пришло спокойно, без красивых клятв. После Таджикистана я увольняюсь.

Не подаю очередной рапорт и не жду, пока его положат под сукно. Увольняюсь всеми правдами и неправдами. По здоровью, по семейным обстоятельствам, через прокуратуру, комиссию, суд – как угодно. Если потребуется, подключу адвоката, найду врачей, подниму старые ранения, потребую новую ВВК. У меня прострелена грудь, несколько контузий, да и других следов войны на теле хватает. Для нормального человека этого достаточно, чтобы признать меня ограниченно годным. Если для армии недостаточно, значит, придётся сделать так, чтобы стало достаточно.

При необходимости обращусь выше Орлова и Михайлова. Напишу в прокуратуру, Министерство обороны, депутатам. Пусть бумаги ходят по кабинетам и всем портят настроение. Пусть объясняют, на каком основании человека, подавшего рапорт по состоянию здоровья, снова отправляют на войну.

Просто исчезнуть я не мог. Пока за мной числились закрытые операции, допуски и слишком много государственных тайн, побег только ухудшил бы положение. Меня найдут. А если не найдут сразу, станут давить на близких. Значит, уходить нужно законно. Или хотя бы настолько законно, чтобы никто не захотел разбираться.

– О чём задумался? – спросил Рахмонов.

– Об увольнении.

Он повернул голову.

– Сейчас?

– После командировки.

– Ты серьёзно?

– Вполне.

– У тебя звание, должность, Москва за спиной. Многие за это всю жизнь держатся.

– Вот пусть им и отдадут.

Рахмонов снова посмотрел на дорогу.

– Не отпустят.

– Знаю.

– Тогда зачем думать?

– Чтобы придумать, как заставить.

Он усмехнулся.

– Если придумаешь, расскажи. Здесь половина офицеров воспользуется.

– Расскажу. За отдельную плату.

– Какую?

– Проставишься.

– Если уволят, я неделю буду тебя поить и кормить.

– Договорились.

Разговор закончился. Рахмонов, скорее всего, решил, что я просто устал после задания. Возможно подумал, что я завтра сам буду думать иначе. Он не знал, что решение уже принято.

Впереди показался ещё один блокпост. На этот раз возле него стояли пограничники. Форма советская, на фуражках зелёные околыши. Увидев нашу колонну, они только проверили номера машин, переданные им с аэродрома, и пропустили нас без вопросов и осмотра.

Дальше дорога пошла вдоль границы. Поток беженцев постепенно редел. Большинство сворачивало к другим переходам или оставалось в приграничных посёлках. Несколько семей сидели прямо на обочине. Пограничники пытались объяснить им, что здесь пройти нельзя, но люди всё равно ждали.

До нашего перехода добрались уже под вечер. Пост представлял собой несколько кирпичных зданий, шлагбаум и площадку, огороженную колючей проволокой. Возле дороги стоял БТР. Пулемётчик сидел на броне и курил. Командир поста, капитан-пограничник, вышел навстречу с листком бумаги.

– Группа Серёгина?

– Она.

– Долго вы.

– Дорога загружена.

Он посмотрел на ЗИЛ.

– Оружие?

– Боеприпасы и имущество.

– С аэродрома предупредили. Осматривать не будем. Отметку о пересечении тоже не ставим.

– У нас и ставить некуда. Документов нет.

– Тем более.

Пока поднимали шлагбаум, я оглянулся. За нами оставалась дорога. По ней всё ещё шли люди. Несколько женщин, старик, трое детей. Каждый нёс то, что смог унести из дома. Возможно, утром у них ещё был дом, хозяйство, соседи и планы на ближайшие годы. К вечеру осталось несколько сумок.

Шлагбаум поднялся. Рахмонов тронул машину с места. Никакой настоящей границы я не увидел. Та же дорога, те же поля и горы вдали. Только через несколько сотен метров появился второй пост, уже узбекский. Нас ждали. Проверили машины, пересчитали людей и связались с Чирчиком. Самохин развернул радиостанцию прямо возле здания заставы.

– База, я Серый. Границу пересекли. Группа в полном составе. Потерь нет.

Ответил Гуревич:

– Серый, принял. Следуйте в часть. По прибытии технику на стоянку, личному составу отдых. Доклад завтра в девять.

– Понял.

– Серёгин.

– Я.

– Давай без сюрпризов.

– Мы уже в Узбекистане.

– С тобой это ничего не гарантирует.

Связь отключилась. До Чирчика оставалось несколько часов. Дорога здесь была спокойнее. Исчезли вооружённые посты, перестали попадаться брошенные машины. В посёлках горел свет, работали магазины, возле остановок стояли люди. После Таджикистана всё это выглядело почти неправдоподобно.

Стемнело быстро. Горы растворились в темноте. Свет фар выхватывал асфальт, дорожные знаки и деревья по обочинам. Усталость навалилась сразу, как только стало понятно, что стрелять больше не придётся. Глаза закрывались сами. Я несколько раз ловил себя на том, что перестаю следить за дорогой.

– Может поспишь? – спросил Рахмонов.

– Кто тогда будет контролировать?

– Я водитель. Мне всё равно приходится.

– Вот тебя и надо контролировать.

– Очень помогает?

– Пока никуда не врезались.

– Значит, помогает.

В Чирчик вошли далеко за полночь. Город спал. Только возле вокзала ещё горел свет и стояли несколько машин. На улицах почти никого не было. У ворот бригады нас встретил дежурный офицер. Документы спрашивать не стал, только сверил количество людей и приказал загнать технику на отдельную площадку. Возле стоянки уже ждали часовые.

Мы сдали боеприпасы, оставив штатный комплект, оружие поставили в пирамиды в выделенной комнате. После этого Чернов снова проверил всех, хотя никто на здоровье не жаловался.

– Теперь отдыхать, – объявил он.

– А ужин? – спросил Громов.

– Да, пожрать надо. – Согласился Чернов – Сейчас попробую организовать.

Чернов поругался с дежурным и тот всё-таки разбудил повара. Вскоре пара солдат срочников из наряда по столовой принесли нам хлеб, холодное мясо, варёные яйца и огромную кастрюлю чая. Ели прямо в комнате, кто где устроился. Колесников сел на кровать и заснул с куском хлеба в руке. Беляев лёг на пол, подложив под голову свёрнутую куртку, и через минуту захрапел. Громов допил чай и посмотрел на меня.

– Хорошо сходили. Без потерь.

– Замечательно. – С кислой миной на лице согласился я.

– И задачу выполнили.

– Тоже неплохо. Правда целое кладбище новое за собой оставили.

Он вздрогнул, посмотрел на меня и замолчал почти на минуту.

– Следующий выход, когда? Как думаешь? – Наконец спросил он.

– Не знаю. – Пожал я плечами – Точно не сегодня.

– Думаешь, дадут отдохнуть?

– До завтра точно.

Громов снова вздохнул и ушёл спать. Я остался за столом один. Передо мной стояла кружка с остывшим чаем. За окном темнел плац, возле штаба горел один фонарь. Обычная воинская часть, обычная ночь. Если не знать, откуда мы только что вернулись, можно было решить, что ничего не произошло.

Я достал из кармана блокнот и на последней странице написал одно слово:

«Увольнение». Ниже поставил дату. Потом перечислил: ВВК, старые ранения, рапорт, военная прокуратура, адвокат, Орлов, жалобы депутатам и в министерство. План пока выглядел так же плохо как и тот, с которым мы отправлялись к узлу связи. Но ведь тот в конце концов сработал? Значит, и этот сработает. Должен.