Текст книги "Ничья земля (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Тогда пойдём в курилку. Здесь потом месяц табаком вонять будет.

Комната отдыха на втором этаже одновременно служила курилкой. У окна стояли два старых кресла, стол и пепельница из гильзы крупного калибра. Белов налил чай, достал сахар.

– Кравченко сказал, тебя Михайлов лично сюда направил.

– Сам приказ написал?

– Не знаю. Но Седову звонил.

– Значит, правда.

– А ты не знал?

– Я вообще узнал о Чучкове за день до отправления.

– Чем начальству не угодил?

– Наверное, наоборот.

Белов засмеялся.

– Это здесь хуже. Если не угодил – сошлют в гарнизон. Если угодил – будут беречь для работы.

– Меня уже один раз поберегли.

– Где?

– В Лефортове.

Капитан перестал улыбаться.

– В качестве кого?

– Подследственного.

– Сколько?

– Почти год.

Он сделал глоток чая и больше спрашивать не стал. За окном окончательно стемнело. Снова шел дождь. На полигоне ещё шла работа. В лесу время от времени вспыхивали осветительные ракеты, слышались короткие очереди и отдалённые команды.

– Ночные занятия? – спросил я.

– Вторая группа. Засада на колонну.

– В такую погоду?

– А противник будет ждать солнца?

– Нет. Просто поинтересовался.

Белов поставил кружку на подоконник.

– Здесь поначалу всем кажется, что они уже всё умеют. Особенно тем, кто с войны. Потом выясняется, что опыт у каждого свой. Один отлично работает в горах и теряется в городе. Другой может сутками вести наблюдение, но стреляет хуже срочника. Третий знает радиодело, зато не способен пройти пятнадцать километров без мозолей. Курсы как раз собирают всё вместе.

– А инструкторы?

– У инструкторов то же самое. Только они лучше скрывают свои недостатки. Мы же по своим направлениям разделены.

– Успокоил.

– Ты не переживай. Если Седов тебя оставит, через месяц привыкнешь.

– А он может не оставить?

– Может. Напишет, что не соответствуешь должности, и отправит обратно.

Я посмотрел на него.

– Что для этого нужно сделать?

Белов усмехнулся.

– Даже не думай.

– Я просто спросил.

– До тебя один тоже спрашивал. Решил, что самый простой способ – завалить пробное занятие. Седов понял, заставил переделывать. Тот снова завалил. Потом ещё раз. Через два месяца он преподавал лучше всех, потому что полковник из принципа не отпускал его, пока не научил.

– Действительно тяжёлый характер.

– Тебя предупреждали?

– Все, кого встретил.

Мы допили чай. Белов ушёл, а я вернулся к себе и лёг. Матрас был жёстким, подушка – тонкой, за стеной кто-то негромко разговаривал. На улице завёлся грузовик, потом рядом прошла группа – по коридору донёсся топот мокрых сапог и приглушённая ругань.

Спать не хотелось. Утром я ещё был в московской гостинице и собирался в неизвестность. Теперь лежал в офицерском общежитии закрытой части, на территории которой меня знали только по фамилии и личному делу. Кооператив остался дома. Макс занимался бумагами, Равиль обещал пригнать машину, бабушка наверняка уже всем соседкам рассказала, что я снова уехал служить. В строевой части, в сейфе, лежала Золотая Звезда, которую мне разрешалось носить, только когда никто посторонний её не увидит. У Седова на столе лежало личное дело, половина которого была закрыта даже от него. А в Москве у Михайлова лежал мой рапорт на увольнение. Слишком много всего лежало и ждало чужого решения.

Я повернулся на бок и посмотрел на часы. Без двадцати двенадцать. Завтра в восемь Кравченко собирался проверить, чему я научился за последние четыре года. Причём, судя по его лицу, проверка обещала быть не теоретической. Мысль о том, что меня будут проверять почему-то, не раздражала. Наоборот, впервые с момента приезда в Москву всё стало простым и понятным. Стрельбище, автомат, мишени, конкретная задача. Там хотя бы не требовалось угадывать, что задумал начальник ГРУ и подпишет ли он мой рапорт.

Я закрыл глаза. Где-то на полигоне снова ударила короткая очередь. Следом ещё одна. Нормальная колыбельная. Под неё я и уснул.

Глава 4

Разбудил меня не подъём, а чужой будильник за стеной. Он зазвонил в половине шестого, несколько раз умолк под тяжёлой рукой хозяина, потом начинал снова. На четвёртый раз сосед окончательно проснулся, выругался и швырнул чем-то в стену. Звон прекратился. Я полежал ещё минуту, глядя в потолок, и тоже встал.

В комнате было прохладно. За окном только начинало светать. По дорожке между общежитием и штабом уже шли люди, со стороны столовой тянуло дымом, а где-то возле автопарка надрывался двигатель, который никак не хотел заводиться. Обычное армейское утро. Только вместо роты срочников вокруг жили взрослые офицеры, и никто не бегал по коридору с криками про подъём.

Я умылся холодной водой, побрился и надел полевую форму. На ней не было ни планок, ни нашивок, только зеленого цвета звезды на плечах и эмблемы рода войск. Берет покрутил в руках, но решил не выпендриваться и сунул под погон кепку. Пистолет мне пока не выдали, поэтому портупею тоже оставил в шкафу.

В столовую пришёл одним из первых. Дежурный сверился со списком и поставил передо мной тарелку манной каши, два яйца, кусок масла и чай.

– Хлеб там.

Я посмотрел на кашу.

– А еда где?

– Это и есть еда, товарищ старший лейтенант.

– Тогда почему я мяса не вижу?

Повар выглянул из раздаточного окна.

– Не нравится – не ешьте. На обед борщ будет и гуляш с макаронами.

– Борщ хоть с мясом?

– Кому как повезёт.

Я взял хлеб и сел за крайний стол. Каша оказалась нормальной, просто я манку с детства не любил. Пришлось смешать с маслом и съесть, потому что до обеда Кравченко мог устроить что угодно.

Он появился без пяти восемь. Полевая форма, выцветшая кепка вместо фуражки, на ремне кобура и подсумок под магазины. За ним шёл майор Журавлёв. Оба выглядели бодрыми.

– Готов? – спросил Кравченко.

– Чё вот так сразу? Вы даже не позавтракаете?

– Завтрак мне жена готовит. Я дома поел. – Кравченко покосился на остатки манной каши и скорлупу от яиц – Нормальную еду.

– Везёт – Вздохнул я.

– Ладно, не строй из себя мученика, тут тоже нормально кормят. Ппошли.

Возле оружейной уже стояли шестеро слушателей. Те самые, которых я вчера видел на стрельбище, только сегодня к ним добавился высокий подполковник с эмблемами пограничника. Все были в полевой форме, и даже если бы на погонах не было знаков различия, по возрасту и манере держаться звания угадывались легко.

Кравченко представлять меня не стал.

– Получаем оружие и на рубеж.

Мне выдали АКС-74, четыре магазина, подсумок, защитные очки и старую разгрузку. Автомат был не новый, но ухоженный. Я проверил номер, заглянул в ствол, несколько раз передёрнул затвор. Оружейник наблюдал.

– Не нравится?

– Нормальный.

– Тогда расписывайтесь.

Снова журнал, снова подпись. В армии без неё даже в сортир не сходишь. На стрельбище Кравченко выстроил группу и только теперь кивнул на меня.

– Старший лейтенант Серёгин. Новый инструктор цикла. Сегодня работает вместе с вами.

Подполковник-пограничник окинул меня взглядом.

– Инструктор? Не сильно ли он молод для инструктора?

– Ну вот сейчас и посмотрим, – ответил Кравченко.

Он раздал каждому ещё по одному автомату.

– Неполная разборка, осмотр, сборка. Норматив не нужен. Ищете неисправности.

Я снял крышку ствольной коробки. Внешне всё выглядело нормально. Возвратный механизм, затворная рама, газовая трубка. Только когда вынул затвор, заметил тонкую трещину возле боевого выступа. Если не присматриваться – обычная царапина. Рядом капитан обнаружил забитое отверстие в газовой трубке. Майор – подпиленный ударник. Подполковник долго ничего не находил и в конце концов позвал Журавлёва. У него оказалась ослаблена пружина выбрасывателя.

– Серёгин? – спросил Кравченко.

Я протянул затвор.

– Трещина.

Он взглянул.

– Дальше.

Оружие заменили. Следующим выдали по магазину с учебными патронами. В каждом находилась своя пакость: помятые гильзы, глубоко посаженные пули, один патрон с раздутой шейкой. Я отбросил три штуки.

– Почему этот? – Журавлёв указал на патрон, который внешне почти не отличался от остальных.

– Пуля шевелится.

Он проверил пальцами и кивнул.

– Где такому научился?

– На складе боеприпасов в Афгане. У нас половина цинка после перевозки по камням выглядела хуже.

Когда с осмотром закончили, Кравченко повёл нас к полосе. Стрелять сразу никто не собирался. Сначала были два километра по лесу. Не бегом, просто в хорошем темпе, но с автоматом, разгрузкой и небольшим рюкзаком. Потом полоса препятствий: забор, разрушенная стенка, ров, бревно, подземный лаз и несколько участков с колючей проволокой.

Я прошёл первые этапы без проблем. На стенке пришлось подтянуться на одной руке, пока второй цеплялся за верхний край. Плечо тут же напомнило о себе тупой болью. В лазе стало хуже: теснота заставила повернуться боком, грудь сдавило, старый шов будто потянули изнутри. Я выбрался наружу последним из первой тройки и несколько секунд стоял, выравнивая дыхание. Кравченко заметил.

– Что?

– Ничего.

– Ещё раз спрашиваю.

– Грудь потянуло.

– Ранение?

– Да. У меня их… дохрена.

– Давно?

– Последнее – больше года назад.

– В медпункте был?

– Вчера только приехал.

– Значит, сегодня пойдёшь.

– После занятий.

– Сейчас.

– Я могу продолжать.

– Я не спрашивал.

Мы посмотрели друг на друга. Слушатели стояли неподалёку и делали вид, что поправляют снаряжение.

– Товарищ подполковник, – сказал я тише, – если каждый раз, когда у меня что-то заболит, отправлять меня в медпункт, я оттуда вообще не выйду.

– А если ты здесь свалишься, отвечать буду я.

– Не свалюсь.

– Все так говорят.

– Тогда зачем вы меня на полосу выпустили до медосмотра?

Вопрос ему не понравился. Причём не потому, что я спорил, а потому, что ответ был очевиден. Он забыл о приказе Седова. Кравченко помолчал.

– До конца этапа работаешь без нагрузки. Потом медпункт.

– Есть.

– И не геройствуй.

– Не собирался.

Он отправил меня в конец группы. Оставшуюся часть полосы я прошёл спокойнее, не стараясь догнать остальных. Всё равно видел, что Кравченко постоянно посматривает в мою сторону.

После полосы нам наконец выдали боевые патроны. По тридцать штук. Упражнение начиналось с сотни метров: две мишени лёжа, одна с колена, затем перебежка к укрытию и ещё две на пятидесяти. Мишени появлялись на короткое время и в разном порядке. Кравченко объяснил условия, потом указал на меня.

– Первый.

– Почему я?

– Чтобы остальные посмотрели, как не надо.

– Разумно.

Я снарядил магазин, присоединил его, дослал патрон и лёг на исходной позиции. Земля после дождя размокла, локти сразу ушли в грязь. Рядом Журавлёв поднял красный флажок.

Мишень появилась слева. Два одиночных. Перенос вправо. Вторая поднялась почти сразу – ещё два. Я встал, добежал до деревянного щита, опустился на колено. Третья мишень мелькнула на несколько секунд. Дал короткую очередь. Потом показалась четвёртая, за ней пятая. Всё заняло меньше минуты.

– Оружие на предохранитель! Разрядить! – скомандовал Журавлёв.

Я отсоединил магазин, передёрнул затвор, поднял автомат вверх. Кравченко посмотрел в бинокль.

– Четвёртая – промах.

– Так точно.

– Почему?

– Рано начал переносить.

– Очередью зачем?

– Привычка.

– Плохая.

– Для этого упражнения – да. Оправдываться не буду, но я больше привык с пулеметом, а там только очередью.

Журавлёв опустил бинокль.

– Остальные поражены. На первой два, на второй два, третья три, пятая два. Четвёртая чистая.

– Я видел, – сказал Кравченко.

Следующим пошёл пограничник. Он работал медленнее, зато поразил все мишени. Потом капитан, майор и остальные. Один слушатель дважды забыл поставить автомат на предохранитель во время перемещения. После второго раза Кравченко снял его с упражнения.

– На войне я так делал постоянно, – возразил капитан.

– Здесь не война.

– Но мы готовимся к ней.

– Именно поэтому и ставишь. Упадёшь, зацепишь спуск, прострелишь спину товарищу – потом объяснишь его жене, что торопился?

Капитан больше не спорил. После первого упражнения началось второе. Теперь на щитах среди фигур противника появились обычные силуэты без оружия. Стрелять по ним было нельзя. Мишени показывались одновременно, частично перекрывая друг друга. Я снова пошёл первым. На этот раз торопиться не стал. Первая вооружённая фигура поднялась за плечом запрещённой. Стрелять было можно, но рискованно. Я сместился на шаг, дождался, пока край мишени выйдет в сторону, и сделал одиночный. Вторая появилась справа. Третья – ближе, почти в упор. Её я поразил дважды. Последняя мишень выскочила неожиданно, когда я уже решил, что упражнение закончилось. Автомат сам повернулся на звук механизма. Палец лёг на спуск, но я успел увидеть, что фигура без оружия. Выстрела не было.

– Разрядить! – скомандовал Журавлёв.

Кравченко подошёл ближе.

– Почему не стрелял по первой сразу?

– Запрещённая перекрывала линию.

– Проходил бы за край.

– Мог задеть.

– Мог. Но потерял время.

– Лучше потерять секунду, чем пристрелить не того.

– На второй почему два выстрела?

– Первый ушёл ниже.

Журавлёв посмотрел в бинокль.

– Оба в корпус.

– Значит, показалось.

– А последняя?

– Без оружия.

– Вчера один слушатель положил в неё четыре пули, – сказал майор. – Потом объяснял, что услышал механизм и среагировал.

– Бывает.

– У тебя не бывает?

– Бывает. Просто сегодня повезло.

Кравченко покосился на меня.

– Ты всегда так отвечаешь?

– Как?

– Будто ничего особенного не сделал.

– А что я сделал? Не выстрелил в фанеру?

Журавлёв засмеялся.

– Ладно, следующий!

До обеда мы прошли ещё два упражнения. На одном оружие давало задержки из-за специально подмешанных учебных патронов, на другом требовалось менять магазин на ходу. Я дважды ошибся. Сначала машинально попытался передёрнуть затвор, хотя достаточно было дослать магазин ударом снизу. Потом уронил пустой магазин в грязь. Кравченко каждую ошибку отметил, но не комментировал. Только записал что-то в блокнот.

В медпункт меня всё-таки отправили. Подполковник медицинской службы Корнеев, с которым мы познакомились за ужином, усадил меня на стул, прочитал выписку и попросил раздеться до пояса. Когда я снял тельник, он перестал листать бумаги.

– Это всё в деле есть?

– Большая часть.

Он встал, обошёл меня сзади, осмотрел шрамы на спине и плече, потом на груди. Попросил поднять руки, повернуться, глубоко вдохнуть. На вдохе в боку снова потянуло.

– Болит?

– Терпимо.

– Я не спросил, терпимо ли. Болит?

– Да.

– Голова?

– Иногда.

– Как часто?

– По-разному.

– Теряешь сознание?

– Нет.

– Зрение двоится?

– Иногда, когда голова сильно болит.

Корнеев снял очки и посмотрел на меня.

– И тебя прислали инструктором по специальной подготовке?

– Я тоже удивился.

– Ограничение нагрузок в заключении комиссии видел?

– Видел. Но всё это у меня было и раньше и меня признали годным. Просто больше года по полосе не ходил, потерял форму. Нужно просто больше тренироваться. Я уже восстанавливался до нормальной физической формы.

– Надо, но без фанатизма. – Корнеев ещё раз взглянул на мои шрамы – Кравченко знал?

– Наверное, нет.

– Значит, узнает.

Он начал заполнять карту.

– Бег на длинные дистанции ограничить. Прыжки с высоты – только после обследования. Парашютные – запрет до отдельного допуска. Работа в противогазе и длительные нагрузки с тяжёлым снаряжением – ограничить. Ночное вождение – после проверки зрения. Стрельба разрешена.

– Спасибо хоть стрелять можно.

– Не радуйся. После первой же сильной головной боли придёшь сюда.

– А если не приду?

– Я поставлю вопрос о временном отстранении.

– Вы все здесь сговорились?

– Мы здесь пытаемся не угробить людей на учебном полигоне.

Он выписал направление на обследование в госпиталь.

– Поедешь на следующей неделе.

– Я рапорт на увольнение по здоровью написал.

– Тем более. Заключение пригодится.

– А если признают негодным?

– Уволят.

– Тогда давайте сегодня.

– Не торопись. Иногда после обследования оказывается, что человек вполне годен. Просто служить надо головой, а не остатками здоровья.

Фраза мне не понравилась, но спорить было трудно. Когда я вернулся на стрельбище, занятие уже закончилось. Слушатели чистили оружие под навесом. Кравченко стоял рядом с Журавлёвым и смотрел справку, выданную в медпункте.

– Почему сразу не сказал? – спросил он.

– О чём?

– Об ограничениях.

– Я их только сегодня получил. А вы кстати и не спрашивали.

– Перед полосой спрашивал, готов ли.

– Я был готов.

– У тебя бег ограничен.

– Два километра – не бег.

– Для тебя, может, и нет. Корнеев запретил тяжёлые нагрузки.

– Ограничил.

– Не цепляйся к словам.

Я сел на лавку и начал разбирать автомат.

– Товарищ подполковник, я не собираюсь изображать инвалида. Если не смогу – скажу.

– Ты уже не сказал.

– Потому что смог.

Кравченко сжал губы, но продолжать не стал.

– После обеда будешь смотреть занятия третьей группы. В полосу не лезешь. Ничего не таскаешь. Только смотришь.

– Есть.

– И ещё. Стреляешь ты нормально.

– Спасибо.

– Я сказал нормально, а не хорошо.

– Тогда беру благодарность обратно.

Журавлёв усмехнулся.

– Из автомата у него армейская привычка. При первой возможности короткая очередь, центр мишени не всегда ловит, зато работает быстро.

– Я видел, – ответил Кравченко.

– Пистолет завтра дам.

– Какой? – спросил я.

– ПМ.

– Из него я хуже.

– Все хуже.

– Нет, я действительно хуже. Из пистолета я стрелял мало.

– Тем более посмотрим.

После обеда дождь закончился окончательно. Небо немного посветлело, между облаками появилась синяя полоска. Третья группа занималась в тактическом городке. По легенде разведывательная группа должна была скрытно подойти к отдельно стоящему дому, провести наблюдение, захватить человека внутри и отойти к точке эвакуации.

Я устроился на невысокой вышке рядом с Кравченко. Отсюда весь участок просматривался сверху. Дом стоял на краю поляны. Вокруг – несколько сараев, разрушенный забор, колодец и брошенный грузовик. Внутри и снаружи работали инструкторы, изображавшие охрану.

– Время на подготовку – сорок минут, – сказал Кравченко. – Исходные данные неполные. Численность охраны неизвестна. План здания у них старый и намеренно неточный.

– А цель?

– Живая. Капитан Белов.

– Он знает, что его будут брать?

– Знает, но не знает когда и откуда.

– Сопротивляться будет?

– Обязательно.

Слушатели появились в лесу только через двадцать минут. Шесть человек. Двигались осторожно, с разных направлений, связь поддерживали условными сигналами. Двое занялись наблюдением, остальные начали обходить дом.

Первые десять минут всё шло нормально. Потом один из наблюдателей увидел охранника возле сарая и передал группе. Командир изменил маршрут, направив двух человек через сухую канаву.

– Ошибка, – сказал я.

Кравченко посмотрел на меня.

– Почему?

– Канаву не проверили.

– Её не видно с их позиции.

– Поэтому и не надо туда лезть.

Через минуту один из офицеров в канаве зацепил растяжку. Вместо мины сработала хлопушка, над ним взвилось облако белого дыма.

– Убит, – спокойно сообщил инструктор по радио.

Второй слушатель попытался вытащить товарища и попал под огонь из охранника из-за сарая.

– Ранен.

Оставшиеся четверо всё-таки добрались до дома. Сосредоточенным огнем задавили охранника, который ранил их товарища и оказались в мертвой зоне. Дверь оказалась заперта. Один начал работать ломиком, хотя боковое окно было приоткрыто. Шум услышали внутри. Через несколько секунд из окна полетела учебная граната. Группа успела рассыпаться, но время потеряла. Белов выбрался через заднюю дверь и побежал к лесу. Его перехватили двое слушателей из внешнего кольца, которых я сначала не заметил.

– Неплохо, – сказал Кравченко.

– Неплохо, если задача была взять его любой ценой.

– Что не так?

– Двое условно выбыли, скрытность потеряли, дом не проверили. Зато цель захватили.

– Задача выполнена.

– А на войне командир потом объяснял бы начальству, почему положил треть группы. И похоронки бы писал.

Кравченко опёрся локтями на перила.

– А ты бы как сделал?

– Отсюда легко говорить.

– И всё-таки.

Я посмотрел на площадку. Слушатели уже собирались возле дома, а инструкторы снимали снаряжение.

– Дольше наблюдал бы. Они слишком быстро полезли. Охранник возле сарая появился по расписанию?

– Да.

– Значит, если подождать, можно увидеть маршрут. Потом снять его бесшумно или обойти. Канава слишком удобная, чтобы оставлять её пустой. Дом брать через две точки. И сначала перекрыть заднюю дверь.

– Там были двое.

– Были, но далеко. Если бы Белов не побежал к лесу, а лёг за машиной, они потеряли бы его из виду, а вот он мог бы доставить штурмующим много неприятностей. И взять его живым они бы не смогли, если бы он начал отстреливаться.

Кравченко кивнул.

– Ещё?

– Здание старое, план его они наверняка знали. Ведь знали же?

– Да.

– Тогда должны были предположить изменения. Зачем ломать дверь, если есть окно?

– Окно заминировано.

– Вот! Они этого не знали, но предположили, и полезли в дверь. И это окно никто не контролировал, за что они и получили гранату под ноги. Была бы нестоящая, может и задела бы кого ни будь осколками. А из дома, из окна, их пострелять всех могли, пока они жопой к верху загорали, пережидая взрыв.

– Но ты предложил бы окно?

– Сначала проверил бы. А дверь кстати они тоже даже не проверили на ловушку.

Полковник ничего не ответил, только сделал пометку в блокноте. Разбор проходил прямо на площадке. Командир группы, майор с обветренным лицом, честно признал ошибки, но с оценкой потерь не согласился.

– Второй пошёл вытаскивать раненого. Он не мог его бросить.

– Первый был условно убит, – сказал инструктор.

– Он этого не знал.

– Был сигнал.

– В бою сигнала не будет.

Я стоял в стороне, но Кравченко неожиданно повернулся ко мне.

– Серёгин, что скажешь?

Все посмотрели на меня. Я пожал плечами.

– Зависит от задачи.

– Задача – захват.

– Тогда вытаскивать убитого или раненого сразу не надо было. Сначала подавить огонь, поставить дым или обойти позицию. Он полез в канаву прямо под ствол.

– А оставить товарища?

– На две минуты. Иначе вместо одного лежат двое.

Майор нахмурился.

– Легко говорить, когда смотришь сверху.

– Легко, – согласился я. – Поэтому я бы сначала вообще в канаву не полез.

– А ты кто такой?

– Старший лейтенант Серёгин. Новый инструктор.

– Старший лейтенант, значит.

По тону стало ясно, что именно он думает о старшем лейтенанте, который учит майора вытаскивать раненых.

– Значит, – подтвердил я.

Кравченко вмешиваться не спешил.

– В бою был? – спросил майор.

– Был.

– И раненых бросал?

– Иногда приходилось оставлять. Иначе рядом ложились остальные.

– А если бы тебя бросили⁈

– И меня бросали, за что я на своих бойцов зла не держу. Правильно всё делали.

Майор хотел что-то сказать, но вмешался Кравченко

– Ладно, Разбор продолжаем. Ошибка не в том, что пошёл за товарищем. Ошибка в том, как пошёл. Не оценил сектор, не поставил дым, не запросил прикрытие. В результате двое выведены из строя. Серёгин прав.

Майор кивнул, хотя согласия на его лице не было. После занятия Кравченко догнал меня возле выхода из учебной зоны.

– Зря полез.

– Вы сами спросили.

– Можно было ответить мягче.

– Как?

– Не знаю. Но мягче.

– В бою пуля мягче не станет.

– Вот поэтому тебе пока рано преподавать. Ты говоришь правильно, но человек тебя не слышит. Он слышит только, что молодой старший лейтенант считает его дураком.

– Я не говорил, что он дурак.

– Ему это неважно.

Мы остановились возле ворот.

– Хочешь учить людей – научись сначала не унижать их опытом, – продолжил Кравченко. – Здесь почти каждый кого-то потерял. Майор Сафонов в Афгане вытащил из-под обстрела двоих пограничников. Одного нёс почти километр. Поэтому на слова «оставить раненого» он реагирует не как на задачу из учебника.

– Я не знал.

– Теперь знаешь.

– А он должен понимать, что в следующий раз может погибнуть вместе с ним.

– Должен. Но если ты скажешь это в лоб, он начнёт спорить. Если подведёшь вопросами, сам придёт к выводу. Разница есть?

– Есть.

– Вот этому и будешь учиться всю неделю.

Он ушёл к штабу, а я остался возле ограждения. На площадке третья группа готовилась повторить упражнение. Сафонов снова распределял людей. Теперь к канаве никого не отправил. Двух наблюдателей выдвинул ближе, ещё одного посадил контролировать задний выход. Делал именно то, о чём мы говорили. Значит, услышал. Пусть и не сразу.

Вечером в столовой он сел напротив меня сам.

– Серёгин?

– Да.

– Ты про канаву правильно сказал.

– Я сверху видел.

– Всё равно правильно. – Майор помешал сахар в чае. – Но раненого я бы не оставил.

– Я тоже.

Он поднял глаза.

– Тогда чего спорил?

– Я сказал: сначала подавить огонь. Потом вытаскивать.

Сафонов немного подумал и кивнул.

– Так точнее.

На этом разговор закончился. После ужина я вернулся в комнату. На столе лежала записка от дежурного: утром прибыть в строевую часть для оформления постоянного пропуска, затем к девяти – на пистолетное стрельбище. Ниже другой рукой было приписано: «Форма полевая. Подполковник Кравченко».

За окном начинало темнеть. На полосе препятствий снова работала группа. Я открыл окно и некоторое время смотрел, как офицеры под дождём тащат бревно.

Первый день получился странным. Меня проверяли, я сам невольно проверял их. Кравченко оказался не таким неприятным, как показалось сначала. Седов – не таким простым. Слушатели тоже не были ни новичками, ни людьми, которых можно чему-то научить одним званием и громким голосом. Наверное, Орлов был прав. Здесь действительно имелось чему учиться. Эта мысль мне неожиданно понравилась. Ещё сильнее понравилось то, что впервые за долгое время я ждал следующего утра с интересом.