Текст книги "Ничья земля (СИ)"

Автор книги: Андрей Панченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

За первую неделю утренний интерес не пропал. Правда, уже к среде к нему добавилась усталость, а к пятнице – желание найти человека, который составлял расписание, и задать ему несколько вопросов. Желательно вечером, в тёмном месте и без свидетелей.

Занятия начинались в восемь, но больше чем до половины седьмого я всё равно не спал. Сначала будил соседский будильник, потом организм привык и начал поднимать меня сам. После завтрака мы уходили либо на стрельбище, либо в тактический городок, либо на полосу. В обед возвращались в расположение, ели, меняли промокшую форму на такую же промокшую, но чуть менее грязную, и снова ехали на занятия. Два вечера заняла теория, ещё один – разбор пройденных упражнений. В четверг слушателей подняли по тревоге в половине второго ночи и вывезли в лес.

Меня тоже подняли, хотя в списке группы я не значился. Дежурный постучал в дверь, не дожидаясь ответа, открыл и включил свет.

– Старший лейтенант Серёгин?

– Если никто за ночь не занял мою кровать, то я. – Я щурился от яркого света и видел дежурного смутно.

– Через десять минут у штаба. Полевая форма, снаряжение по списку.

– Какому списку?

Он положил на кровать листок.

– Вот этому.

– Оружие?

– Получите на месте.

Я посмотрел на часы.

– А завтрак?

– После выполнения задачи.

– Понятно. То есть никогда.

Дежурный даже не улыбнулся.

– Через девять минут у штаба.

На этот раз группа работала в посёлке. Учебном, конечно. Два десятка старых домов, магазин, котельная, школа и несколько улиц, построенных на полигоне специально для занятий. Часть зданий была настоящей, из кирпича и брёвен, часть представляла собой одни фасады из досок с пустыми коробками внутри.

По вводной в одном из домов удерживали троих заложников. Противников предположительно четверо, оружие – автоматы и охотничье ружьё. Требовалось провести разведку, установить точное место, скрытно подойти и освободить людей.

В Афгане мы тоже входили в кишлаки, зачищали дома, брали пленных, иногда вытаскивали кого-нибудь из-под носа у духов. Только никто не называл это освобождением заложников и не строил вокруг целую науку. Обычно всё сводилось к тому, чтобы побольше узнать, подойти незаметно, ударить быстро и не получить в группе убитых и раненых. Здесь же разбирали сектора наблюдения, порядок эвакуации, переговоры, устройство зданий, поведение людей внутри, даже то, как отличить заложника от преступника, если оружие уже брошено и все лежат на полу. На словах казалось просто. На деле выяснилось, что я об этом почти ничего не знаю.

Группа правильно нашла дом, правильно выставила наблюдение и даже сумела определить число людей внутри. Потом всё пошло наперекосяк. Один «заложник» попытался выбраться через окно, охранник выстрелил, штурм начали раньше времени. Двое вошли через дверь, ещё двое – через окно. В тесном коридоре они едва не перестреляли друг друга, преступник прикрылся заложником, которого благополучно грохнули, а ещё один спрятался в чулане и «ранил» офицера уже после того, как дом посчитали захваченным.

Я смотрел за происходящим через оконный проём соседнего здания вместе с Журавлёвым. Сегодня я был просто наблюдателем. Когда всё закончилось, он спросил:

– Ну?

– Бардак.

– Это я и без тебя вижу. Где ошибка?

– Торопились.

– Ещё?

– Вошли одновременно с двух сторон, не согласовав сектора.

– Ещё?

Я подумал.

– Чулан не проверили.

– Это уже следствие.

– Тогда не знаю.

Журавлёв кивнул на дом.

– Они не управляли обстановкой внутри. Вошли и начали реагировать на то, что видят. Кто побежал – за тем побежали. Кто закричал – на того повернулись. Кто выстрелил – туда все стволы. А людей в комнате семь, места мало, видимость плохая. Если просто реагировать, противник всегда будет на полшага впереди.

– И что надо было делать?

– Вот завтра и узнаешь, на разборе.

На следующий день нас почти четыре часа гоняли по одному дому. Без стрельбы. Вход, остановка, осмотр углов, распределение людей, команды, перемещение гражданских, передача задержанных. Потом поменяли двери местами, загородили коридор шкафом и добавили лестницу на второй этаж. После обеда пустили дым. К вечеру я начал понимать, почему человек, умеющий нормально воевать в горах или в лесу, в обычной квартире может за несколько секунд потерять половину группы.

В городе расстояния измерялись не сотнями метров, а шагами. Противник появлялся не за камнем и не на гребне, а в дверном проёме, за занавеской или под столом. Стрелять приходилось почти в упор, но не всегда можно было стрелять вообще. За тонкой стеной могли находиться свои, за целью – обычные люди, а сам противник мог выглядеть как испуганный заложник. Короче я учился всему у старших товарищей, и уже не считал себя крутым спецназовцем, способным свернуть горы. Или не горы, а дома и даже тяжелые советские шкафы. В горах то как раз я себя хорошо чувствовал, а вот в городе плавал как… цветок в прорубе.

Особенно плохо у меня было с пистолетом. Журавлёв не обманул и на второй день выдал мне ПМ. На обычных стрельбах я ещё держался. С двадцати пяти метров попадал в мишень, с пятнадцати – даже в круг, куда требовалось. Но как только начались перемещения, развороты и стрельба после физической нагрузки, результат сразу пополз вниз. После первой серии Журавлёв подтянул мишень и некоторое время её рассматривал.

– Ты куда целился?

– В центр.

– А почему попал везде кроме центра?

– Пистолет такой.

– Пистолет нормальный.

– Тогда патроны.

– Тоже нормальные.

– Значит, мишень дёргалась.

Он повернул ко мне лист. Из восьми выстрелов два легли рядом, но не в центр, три ушли влево вниз, ещё три разбросало по краям корпуса.

– Спуск дёргаешь. Перед выстрелом кисть напрягаешь. И рукоятку держишь так, будто боишься, что пистолет убежит.

– Не люблю я их. Мне проще с автоматом.

– Всем проще, но и с пистолета надо нормально стрелять.

К концу недели заметного чуда не произошло. Из ПМ я всё ещё стрелял хуже большинства слушателей, зато перестал позориться. Журавлёв заставлял работать медленно, каждый раз полностью выжимать свободный ход и удерживать прицел после выстрела. Скорость упала, попадания собрались ближе к центру.

С автоматом было наоборот. Там меня постоянно тормозили. Я привык стрелять быстро и поправлять огонь по ходу. Для пулемёта это подходило. Для одиночной цели, частично закрытой гражданским, – не очень.

Лучше всего получилось с ПКМ, что, впрочем, меня не удивляло. Пулемёт принесли на стрельбище в среду, когда отрабатывали действия группы при выходе из засады. Сначала с ним работали слушатели. Огонь короткими очередями, перенос по фронту, смена позиции, замена коробки и ствола. Потом Кравченко кивнул мне:

– Попробуешь?

– Давно пора.

Пулемёт оказался старого выпуска, с потёртым прикладом и свежей лентой на сто патронов. Я лёг, раскрыл крышку, уложил ленту, закрыл и несколько раз повёл стволом по сектору. Сошки стояли неудобно, пришлось немного отползти назад.

– Задачу понял? – спросил Журавлёв.

Передо мной на склоне были выставлены восемь мишеней. Две группы на разных дальностях, одна отдельная фигура возле дерева и расчёт условного пулемёта за низким валом.

– Подавить первую группу, перенести огонь на расчёт, потом дальняя группа. Отдельная – по появлению.

– Боеприпасы?

– Сто.

– Начинай.

Первую очередь дал пробную, на три патрона. Увидел пыль левее мишени, поправил и дальше уже не думал. Пулемёт привычно толкался в плечо, лента уходила в приёмник, гильзы сыпались горячим дождем. Короткая очередь по первой группе, пауза, перенос. Расчёт за валом было видно плохо, поэтому положил несколько очередей по гребню, не давая ему подняться. Отдельная фигура появилась справа. Я развернул пулемёт, поймал её между стойками прицела, дал короткую и вернулся к дальней группе.

– Стоп! Разрядить!

Я отпустил спуск, открыл крышку, снял ленту и отвёл затвор. В коробке осталось двадцать семь патронов.

Журавлёв смотрел в бинокль.

– Первая группа поражена. Расчёт – обе мишени. Дальняя – три из трёх. Отдельная – одно попадание.

– Значит, не разучился. – Я с нежностью провел рукой по прикладу пулемёта.

– Семьдесят три патрона, – заметил Кравченко. – Предыдущий стрелок потратил девяносто один.

– Он дольше стрелял по валу.

– Зато у него мишени целее остались.

Подполковник забрал у Журавлёва бинокль, ещё раз осмотрел склон.

– В Афгане с чем ходил?

– С ПКМ.

– Постоянно?

– Почти. Сначала пулемётчиком. Когда стал заместителем командира группы, мог взять автомат, но я всё равно брал пулемёт.

– Почему?

– Привык.

– Только поэтому?

Я пожал плечами.

– Пулемёт в группе многое решает. Если пулемётчик знает, что делает, остальные могут двигаться.

Кравченко ничего не сказал. Только забрал у меня пулемёт и велел снарядить ещё одну ленту.

Во второй раз задачу усложнили. Теперь мишени появлялись в разном порядке, а боеприпасов дали пятьдесят. Одну я не поразил. Зато остальные закрыл сорока двумя патронами, и Журавлёв впервые за всё время сказал:

– Хорошо.

Кравченко тут же испортил момент.

– Из автомата всё равно хуже пограничника.

– Зато у него пулемёта не было.

– Если бы был, он, может, тоже попал бы.

– Дайте ему. Проверим.

Пограничник услышал и действительно попросил пулемёт. Отстрелял неплохо, но потратил почти всю ленту. Потом подошёл ко мне.

– Ты ствол при переносе не останавливаешь?

– Останавливаю, но не жду. Последний выстрел одной очереди уже почти на следующей цели.

– Уводит же.

– Если далеко перенести – уводит. Тогда отпускаю спуск. А рядом можно поймать на движении.

Он задумался.

– Покажешь?

– Если разрешат.

Кравченко стоял рядом.

– Покажет, – сказал он. – Завтра после обеда.

Так я провёл своё первое занятие, хотя официально инструктором ещё не был. Всего полчаса. Объяснил, как укладывать корпус за пулемётом, как не душить приклад, как работать короткой очередью и заранее видеть следующую цель. Ничего особенного, всё то, чему меня самого учили ещё в Чирчике, а потом быстро доучили духи.

Получилось не сразу. Я дважды ловил себя на том, что начинаю говорить приказным тоном, а потом вспомнил разговор с Кравченко и стал спрашивать, почему офицер занял именно такую позицию или зачем потратил половину ленты по одной мишени. Люди отвечали, сами находили ошибки и во второй попытке стреляли лучше. Кравченко после занятия сказал:

– Уже не так плохо.

– Стрельба?

– Преподавание. Стрельба у тебя и до этого была нормальная.

– Вы опять не сказали «хорошая».

– Не дождёшься.

Кроме стрельбы и тактики имелось ещё много всего, о чём я раньше только слышал. Более углубленно преподавали взрывное дело, связь, наблюдение, ориентирование в городе, досмотр машин, захват транспорта, охрана важных лиц, работа в гражданской одежде. На одном занятии нас заставили два часа ходить по обычному рынку в соседнем райцентре и определять наблюдение. На другом показали десяток фотографий, затем убрали их и потребовали описать людей, одежду и предметы в комнате.

Я уверенно запомнил оружие, выходы и расположение окон, зато не смог сказать, какого цвета была скатерть и сколько на столе стояло чашек.

К концу недели тело тоже стало понемногу вспоминать прежнюю жизнь. После первых двух дней болело всё. Плечо ныло, грудь тянуло, ноги после полосы стали деревянными. На третий день я едва спустился утром по лестнице и всерьёз думал, что в столовую проще доползти. Потом стало легче. Вспомнив как я восстанавливался в госпитале и в Анголе, я начал бегать по утрам, но Корнеев быстро об этом узнал. Кто ему сообщил, я так и не выяснил. Скорее всего, Кравченко. Подполковник поймал меня возле общежития после второй пробежки.

– Сколько пробежал?

– Немного.

– В километрах, Серёгин.

– Три.

– Я разрешал?

– Вы ограничили длинные дистанции. Три километра – короткая.

– Для человека с твоей медицинской картой короткая дистанция заканчивается возле умывальника.

– Так форму не восстановишь.

– Восстановишь. Через день, два километра, без рюкзака и без попыток поставить рекорд. Если заболит грудь или голова – прекращаешь.

– Есть.

– И в госпиталь во вторник.

– Вы умеете поднять настроение.

– Это моя работа.

В пятницу после ужина дежурный передал, что меня вызывает полковник Седых. Не Седов, как я почему-то услышал в первый день, а именно Седых. Фамилию я всё это время читал на табличке неправильно, за что делопроизводительница уже успела пару раз посмотреть на меня как на неграмотного.

Полковник находился в своём кабинете не один. Возле окна сидел Кравченко, перед ним на столе лежал блокнот. Журавлёв устроился сбоку и листал какие-то ведомости.

– Заходи, Серёгин, – сказал Седых. – Садись.

Я сел на край стула.

– Ну как первая неделя?

– Нормально.

– Очень подробный доклад.

– Здесь есть чему учиться.

– Уже лучше. Что именно оказалось новым?

– Работа в городе. Захват помещений. Освобождение заложников. Наблюдение. Из пистолета стреляю плохо.

Журавлёв поднял голову.

– Уже не плохо. Пока посредственно.

– Спасибо, товарищ майор.

– Не за что.

Седых посмотрел на Кравченко.

– Твоё мнение?

Тот открыл блокнот.

– Физическая форма слабая, но восстанавливается. Ограничения медслужбы соблюдает через раз. По автомату подготовка хорошая, но навыки больше армейские. Пистолет – ниже среднего для инструктора. Тактика малых групп на открытой местности – хорошая. В городе знаний мало. Практического опыта освобождения заложников нет.

– Есть, – не подумав буркнул я, но тут же поправился. – то есть вообще есть, но именно в городе нету.

– И я про город. Продолжу. Недостатков хватает, зато быстро их понимает. Ошибки признаёт. С людьми работать может, но временами разговаривает так, будто перед ним его подчинённые.

– Исправлюсь.

– Уже исправляется, – нехотя добавил Кравченко. – По пулемёту уровень очень хороший. Не только стреляет, но и понимает применение в группе. Первое занятие провёл нормально.

– Именно нормально? – спросил я. – Я думал отлично всё прошло.

– Могу написать «удовлетворительно».

– Не надо.

Седых повернулся к майору.

– Журавлёв?

– Согласен. По огневой подготовке можно использовать уже сейчас, но не на всех темах. Автомат, пулемёт, устранение задержек, подготовка оружия, действия при внезапном огневом контакте. Пистолет пусть пока сам учит. Через месяц посмотрим.

– Через месяц я, может, уже уволюсь, – напомнил я. – Меня на комиссию в госпиталь отправили.

В кабинете стало тихо. Седых отложил бумаги.

– Может быть. Решение принимает не управление курсов. Пока приказа нет, ты служишь здесь.

– Это я понимаю.

– Хорошо. Тогда приказом по курсам с понедельника утверждаю тебя инструктором по специальной тактике и огневой подготовке. В основную программу сразу не полезешь. Тебе её ещё самому предстоит изучить. Будешь работать вместе с Кравченко и Журавлёвым. Отдельно возьмёшь пулемётную подготовку. ПКМ, РПК, применение пулемёта в разведывательной группе, выбор позиции, смена огневой, расход боеприпасов. Сначала подготовишь план занятий. Его проверит Кравченко.

Я кивнул.

– Есть.

– По специальной тактике пока помощником. Смотришь, разбираешь, учишься сам. Когда Кравченко решит, что готов, получишь отдельные темы.

– Понятно.

– Не обижает?

– Нет. Я и правда половины не знаю.

Седых посмотрел на меня внимательнее, словно ждал другого ответа.

– Хорошо. И ещё. Слушатели здесь старше тебя по званию и часто по возрасту. Некоторые командовали батальонами, отрядами и пограничными заставами, участвовали в боях. Не пытайся доказывать им, что ты опытнее.

– Не собирался.

– Всё равно попытаешься. Молодые офицеры всегда пытаются. Особенно когда действительно имеют опыт. Твоя задача не победить их в споре, а заставить сделать правильно. Кравченко тебе это уже объяснил?

– Объяснил.

– Значит, свободен. В понедельник к восьми с планом занятия.

Я поднялся.

– Товарищ полковник, вопрос можно?

– Давай.

– Пулемёты какие есть?

Журавлёв заглянул в ведомость.

– Четыре ПКМ, два ПК, три РПК-74. Ещё один ПКМ в ремонте.

– Коробки, ленты, запасные стволы?

– Всё есть.

– Сколько патронов дадите?

– Вот ещё один, – вздохнул Седых. – Все сначала спрашивают тему и число слушателей. Этот сразу требует патроны.

– Без них пулемётная подготовка получается теоретической.

– Для первого занятия двести на группу.

– Мало.

– Триста.

– На каждого?

Кравченко засмеялся.

– На всю группу.

– Тогда они только пристреляются.

– Напишешь обоснование – получишь больше, – сказал Седых. – Но учти: фразы «мало» и «иначе не научатся» обоснованием не считаются.

– Понял.

– Теперь свободен.

В коридоре Кравченко догнал меня.

– План когда начнёшь писать?

– Завтра.

– Почему не сегодня?

– У меня важное дело.

– Какое?

– Жизнь обустраивать.

Он посмотрел на часы.

– В восемь вечера?

– Самое подходящее время.

Машину Равиль пригнал ещё в четверг. Точнее, сам он не приехал. За рулём сидел незнакомый парень лет двадцати пяти, который нашёл меня возле КПП, передал ключи и толстый конверт с документами.

– От Равиля.

– А сам где?

– В Казани. Просил передать, что это тебе подарок.

– Он мне мою же «семёрку» подарил? – Я чуть не заржал – Круто.

– Это не «семёрка».

Машиной оказалась тёмно-синяя «девятка», практически новая. В багажнике лежали зимние колёса, ящик с инструментом, две канистры и свёрнутый брезент. На заднем сиденье стояли коробки. В одной – цветной телевизор, в другой – видеомагнитофон, в третьей – небольшой двухкассетный магнитофон и плеер с наушниками. Сверху лежала записка: «Чтобы не одичал. Кассеты под сиденьем. Телевизор не пропей. Равиль».

Под водительским креслом обнаружилась сумка с двумя десятками видеокассет. Половина – боевики, несколько комедий, один фильм почему-то про французскую любовь и ещё четыре кассеты без подписей. Что на них было записано в пояснениях не нуждалось.

В посёлок я выбирался дважды. В четверг купил маленький стол под телевизор, электрический чайник, сковороду с кастрюлей, несколько тарелок и кружек, и продукты. Стол пришлось разбирать возле магазина, потому что целиком он не влезал в машину. В пятницу приобрёл занавески, настольную лампу, удлинитель и дешёвую книжную полку, на которой планировал ставить кассеты.

К моему возвращению общежитие уже затихало. Я поднял коробки на второй этаж, поставил телевизор на новый стол и минут двадцать разбирался с антенной. Изображение двоилось, по экрану ползли полосы, зато принимались две программы. Видеомагнитофону антенна была не нужна. Я вставил кассету с американским боевиком, поставил чайник и впервые внимательно оглядел комнату.

Она всё ещё оставалась казённой. Кровать, шкаф, тумбочка, серые стены. Но теперь на окне висели нормальные занавески, на столе стоял телевизор, рядом лежали кассеты, в шкафу имелись чай, хлеб, колбаса, консервы и банка растворимого кофе. На полке разместились несколько книг, кассеты, блокноты и папка с будущими занятиями. Получилось не жильё, но уже и не место, где человек только ночует.

В дверь постучали. На пороге стоял Сафонов в спортивном костюме.

– Говорят, у тебя видеомагнитофон появился.

– Разведка хорошо работает.

– Здесь через час все будут знать, сколько у тебя кассет и что лежит в холодильнике.

– Холодильника пока нет. Но за идею спасибо, надо купить.

Он посмотрел на экран.

– Что показывают?

– Пока заставку.

– Боевик?

– Вроде бы.

– Один смотреть собирался?

– Собирался писать план занятия.

– Под боевик?

– Для вдохновения.

Сафонов ушёл и через десять минут вернулся с Кравченко, Журавлёвым и пограничником. Журавлёв принёс бутылку коньяка, пограничник – копчёную колбасу, Сафонов где-то раздобыл хлеб и огурцы. Кравченко явился с пустыми руками, зато сразу занял единственный не шатающийся стул.

– Хорошо устроился, – сказал он, осматривая комнату.

– Только начал.

– Это тебе откуда?

– Друг машину пригнал. В ней всё было.

– Хороший друг.

– Нормальный. Полчан. Служили вместе в Афгане.

Я поставил на стол кружки. Их не хватило, поэтому остальным пришлось пить из гранёных стаканов, которые Сафонов принёс из своей комнаты. Коньяк открыли, и быстро разлили по первой. Фильм оказался про американского полицейского, который за первые десять минут нарушил все приказы, разбил три машины и застрелил из пистолета больше врагов, чем вся наша группа в Асадобаде за весь срок моей в неё службы.

Кравченко смотрел внимательно.

– Вот видишь, Серёгин, – сказал он, когда герой прыгнул с крыши на автобус. – Один выстрел, один труп. Учись.

– Ага. И боеприпасы бесконечные, – заметил Журавлёв. – Он уже патронов триста выпустил, а магазин даже не сменил.

Пограничник потянулся за колбасой.

– Вы кино смотреть будете или занятие проводить?

– Мы недостатки выявляем, – объяснил Кравченко. – Инструкторы обязаны.

Фильм закончился около полуночи. Герой выжил, город частично разрушили, преступников уничтожили, а патроны так и не закончились. Сафонов забрал пустые стаканы, Журавлёв – пустую бутылку из-под коньяка. Кравченко задержался у двери.

– В понедельник план всё равно должен лежать у меня на столе.

– Раз должен, значит будет.

– Завтра утром стрельбы нет. Можешь поспать.

– Спасибо.

– Но в десять тренировка в городке.

– Вы же сказали – могу поспать.

– До девяти.

Он ушёл. Я закрыл дверь, убрал со стола и усмехнувшись выключил телевизор. Чувствую, что теперь мне об отдыхе в одиночестве придется забыть, пока эта гоп-компания все двадцать кассет не пересмотрит. Лично мне старые боевики было не интересны. Наивные они какие-то, на сказки похожие. Я в двадцать первом веке жил и избалован спецэффектами, но для этих мужиков, с которыми я сейчас пил коньяк, видеофильмы были в новинку.

После фильма в комнате стало непривычно тихо. За стеной кто-то храпел, в коридоре хлопнула дверь, потом снова всё стихло. Я лёг, но сон не шёл. В голове вертелись схемы занятия, расход патронов, позиции пулемётчика, смена ленты под огнём. Ещё неделю назад я ехал сюда уверенный, что меня просто убрали подальше от Москвы и забыли. Теперь у меня была комната, машина, работа и даже люди, которые вечером без приглашения приходили смотреть кино. Получалось почти нормальная жизнь советского офицера в удаленном гарнизоне. И мне, в который раз ловил я себя на этой мысли, она нравилась.

Я повернулся к стене и закрыл глаза. За стеной звякнул будильник. Видимо, сосед перед сном проверял, заведён ли он.

– Только попробуй меня опять рано разбудить, – пробормотал я, и мгновенно погрузился в сон.