Текст книги "Я и мой оригинал (СИ)"

Автор книги: Анастасия Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Глубоко, – оценила я его мысль и хотя мне настойчиво этого не желалось, потопала следом. – По одной из версий, – сказала я, обращаясь к назойливо мелькающему впереди туловищу.

– Что? – полюбопытствовало туловище в свою очередь.

– Ты сказал, что по одной из версий, дуат – это потусторонний мир. А по другой?

– А по другой, – процедил призрак, чей голос глухим эхом разлетался вокруг, – дуат является чем-то вроде зазора между мирами. Проходом, которым могут воспользоваться заблудшие души. Одно время считалось, что дуат ведет в небо и все, кто по нему пройдут обратятся в звезды. Это своеобразный путь очищения, проследовав по которому душа обретает покой.

– Решил стать звездочкой? – прыснула от смеха я и тут же с опаской заявила: – Я на небо не хочу. Ни в виде звездочки, ни в виде бабочки, ни в виде снежинки.

– Тебе небо не светит, – уверил меня Магнус, в чьем злобном шипении слышалось пожелание мучительной смерти. – В лучшем случае – дантовский ад.

– Вот это в моем стиле! – согласившись, воодушевленно воскликнула я. К этому моменту мы уже практически достигли того места, на котором я развернулась и дальше не пошла. – Озвученная информация, конечно, любопытная, но хотелось бы услышать разъяснения – зачем она мне?

– Что ты знаешь о фоморах? – спросил голос Магнуса, в то время, как сам он, судя по интенсивности звука, болтался где-то справа примерно на шаг впереди.

– Что слышала уже это определение, – пробормотала я, ощущая себя так, словно едкий туман начал заполнять меня изнутри. Гадливенько так. – Но не помню где, как, зачем и почему.

– Почему ты никогда не слушаешь, что тебе говорят?

– Потому что мне редко интересно то, что мне говорят, – проворчала я. – И вообще, мне постоянно что-то говорят. Все подряд. Не все же запоминать.

– И почему ты такая бестолковая?

– Может быть, мне просто удобно быть бестолковой? – пробормотала я себе под нос, чувствуя, как уровень жидкости, в которую мы вошли начал подниматься по мере нашего продвижения вглубь. Теперь уровень чего-то вязкого и далекого от приятного доходил мне почти до коленей.

– Фоморы, – начал Магнус скрипучим голосом, словно внутри него вдруг что-то заржавело, перестав работать как надо, – изначально являлись воплощением темных сил, сил хаоса и неконтролируемых природных сил. Фоморы ведут свое происхождение от богов, которые по своей сути схожи с богами, создавшими сидхе. Само слово «фоморы» означает «морские», то есть, обитающие посреди моря. И употребляется оно исключительно самими сидхами, которые так обозначили тех, кто когда-то напал на них, выйдя из воды. Противостояние сидхе и фоморов началось очень давно, и с ярой подачи последних. Еще во времена, когда сидхе только поселились на островах, фоморы решили, что у них нагло оттяпали часть территорий и явились отбирать её обратно. По сути, фоморы были в своем праве, но сражение проиграли. И с тех пор сидхе и фоморы находятся в перманентном состоянии войны. Хотя был период, когда сидхе решили, что их находящиеся в упадке враги либо вымерли, либо мутировали во что-то с жабрами и плавниками. Кроме того, они долгое время не могли понять, как фоморам удается попадать в их мир. Сейчас в распоряжении фоморов имеются несколько охраняемых порталов, но тогда, в начале войны, они возникали практически из ниоткуда. Сидхе, на удивление, оказались способными сложить два и два. В результате они выяснили, что фоморам удалось найти дуат – тайный путь, который помог им из своего мира переходить в мир сидхе. А если буквально, то в мир, который являлся изнаночной стороной мира сидхе.

– Как тебе удалось все это узнать? – с растущим подозрением спросила я. – И если ты знал об этом раньше, то почему рассказал только сейчас?

– Потому что я узнал об этом только сейчас, – рыкнул где-то во тьме Магнус.

– Внезапное прозрение? Как у Ньютона? Тебе на голову ничего не падало? Яблоко, например?

– Нет, – поехидничали мне в ответ. – Яблоки, как и любые другие фрукты здесь ни при чем. Мне поведала об этом одна из теней в Озере. И кое в чем эта тень была необычайно уверена.

– В чем? – ожидаемо спросила я.

– Фоморы попытаются вновь воспользоваться дуатом, который сидхе смогли заблокировать. Осуществления контроля за проходом входило в задачи Амриты, и всех тех, кто был до неё. Потому что фоморы готовятся.

– К чему? – внутри стремительно начала нарастать тревога.

– К новой войне, – ответил Магнус, судя по звуку, вдруг оказавшись в непосредственной близости от меня. Видимо, ему уже перехотелось идти вперед. А может быть, он просто остерегался продолжать движение, зная больше, чем я. – Фоморы стремятся к новым сражениям, к новым завоеваниям. Они все еще верят, что смогут покорить и сидхе, и тех, других, что проживают в соседних мирах. И благодаря дуату они смогут спокойно перемещаться хотя бы в мир сидхе, сохраняя при этом неприступность собственного дома. Фоморы – это лишь одно из их имен, так их называют сидхе. Но есть и другие. Тебе фоморы известны как…

26.

… ифриты.

– Погоди, погоди….

– Да, это те самые ифриты, предводитель которых был погребен в вечный сон одним из человеческих архимагов. Тот, ради которого совершались массовые убийства. Тот, которого его потомкам практически удалось пробудить.

– Удалось? – я опасно пошатнулась.

– Да, – решительно разбил все мои надежды Магнус. – Пока ты тут убегаешь от всех подряд, так и не сумев разобраться, кто друг, а кто враг, твой мир медленно, но верно погружается в хаос. Потомок, наследник Книги Ярости, мертв. Он надеялся, что с помощью высшего сможет снять заклинание своей прабабки и обрести магические силы, которые обещаны ему по праву рождения, но не вышло. Так же, как и не вышло договориться с демонами о разделе власти над миром людей. Понимаешь, демоны в принципе не особенно коммуникабельны, а с тех пор, как ушли в подполье вообще разлюбили общение с кем-либо, кто не входит в их круг. Они предпочитают более грубые, но самые действенный методы – силовые. Демоны, как и их прародители – высшие, предпочитают приходить и брать то, что им нужно. Вот и все. Им нет нужды с кем-то договариваться, что-то обсуждать и на что-то рассчитывать. Они полностью автономны и этим сильны. Это то, что хотел рассказать тебе Седой, но не успел. Но! Есть кое-что с чем придется столкнуться высшему после пробуждения и это кое-что очень сильно подпортило всем планы.

– Что это? – хрипло прошептала я.

– Ты узнаешь, когда пройдешь через дуат, – пообещал Магнус.

– Ошалел? – икнула я от неожиданности. – Ты же пять минут назад сказал, что это путь для заблудших душ!

– А ты кто? – тихо спросил Магнус с явным подтекстом.

Я вопрос проигнорировала, как и его подтекст.

– Погоди, но если это путь для мертвых, то как по нему прошли фоморы? Они-то были живыми! Или я что-то не поняла?

– Смысл не в формулировке, а в том, что заблудшая душа – это не только душа, отделенная от тела в силу его физической смерти, но и тот, кто потерял свой путь. После поражения в войне фоморы были обескровлены как народ, обесчещены как воины, и сбиты с толку как стадо, потерявшее своего предводителя. Они хотели мстить, хотели найти себе новый дом, пристанище, где можно было бы зализать раны – и дуат предоставил им такую возможность. Дуат всегда дает то, чего жаждет тот, кто смог найти проход и воспользоваться им.

– В первоначальной версии говорилось про покой, – злобно припомнила я.

– А что значит покой? – Магнус старательно пытался подвести меня к какой-то мысли, только вот к какой именно – мне было настойчиво непонятно.

Я задумалась, кусая губы.

– Покой – это когда больше не больно. И когда больше не страшно.

– Покой – это итог. Вот к чему ведет дуат – к итогу. И тебе нужно пройти по нему.

– А ты?

– Я пойду с тобой, – пообещал Магнус, и что неожиданно – не было в его голосе ни ехидства, ни насмешки, ни злости. Мы стояли во тьме, я не могла разглядеть ни его позы, ни выражения его лица, ни эмоций, что так часто он транслировал одним только своим взглядом. Если на минуту взять – и забыть, где мы находились, представив любое другое – какое угодно! – место на планете, можно было бы подумать, что это просто обычный разговор двух самых обычных людей.

– Как Вергилий, который сопровождал Данте по Аду, – грустно хмыкнула я.

– Вергилий ничто по сравнению со мной, – высокомерно заявил призрак, и я кратко улыбнулась – он снова стал тем прежним некромантом, которого я всеми силами выводила из себя просто из любви к процессу.

– Ну да, он-то был обычным человеком.

– Как знать? Никогда не можешь быть уверенным наверняка, особенно в тех, кто рядом с тобой, – таинственно проронил некромант и я ощутила прикосновение его холодных пальцем к моему запястью. – Только помни, что дуат всегда берет своё. Очищение – это та плата, которая ему требуется. Вот только очищает он…на свое усмотрение.

– Это как? – выдохнула я во тьму. Паника медленно, но верно начала разливаться по венам. – Разве очищение не подразумевает освобождение от чего-то плохого?

– Плохое – хорошее, злое – доброе, красота – уродство, – быстро начал перечислять Магнус, – всё это очень условные понятия.

– Тогда что? – растерялась я.

– В данной ситуации, я думаю, что под очищением подразумевается процесс удаления.

– Удаления чего?

– Того, что дуат захочет получить от тебя.

И Магнус решительно поплыл вперед, увлекая меня за собой, в неизвестность, окутанную черным туманом, чей знакомый сладковато-приторный запах, липнущий к нёбу, все больше и больше напоминал запах разлагающихся трупов.

***

Чем дальше во мрак я ступала, тем сильнее казалось, будто я вхожу в мир собственных кошмаров. Мир, где роятся чудовища. Мои чудовища, прикормленные с рук, роящиеся в глубинах сознания и выжидающие удачного момента. Я словно погружалась на дно собственной души, медленно сползая по скользким стенкам узкого колодца, остервенело цепляясь даже за самые мельчайшие выступы в попытке удержаться, и все же соскальзывая все ниже, туда где гниль и вонь, где ступни утопают в чвакающей жиже, где зудят толстые назойливые мухи, норовящие сесть на лицо, залететь в рот и уши, зарыться в волосы. Где что-то живое и юркое, неприятно холодящее кожу, проскальзывает вдоль ног, оставляя ощущение будто по углам, свернувшись в кольца, притаились змеи и стоит только пошевелиться, как тут же по телу поползет что-то чешуйчатое, в намерении добраться до шеи…

Почти сразу же я начала терять ориентацию во времени и пространстве. Сознание мутнело и заполнялось отвратным, въедающимся в каждую клеточку тела запахом. С каждым новым сделанным шагом становилось все труднее осознавать, где я нахожусь. Куда я иду? И почему в мозгу, словно сдавленная жилка, бьется мысль о том, что я непременно должна идти? Идти и ни в коем случае не останавливаться. Даже когда силы иссякнут, даже когда покажется, будто сделать вдох – непосильная задача, даже когда захочется рухнуть навзничь и остаться в этом мраке навсегда – я должна идти. Нет ничего важнее этого. Но чьё это бормотание раздается неподалеку? И почему кажется, будто один очень знакомый голос, про который я никак не могла вспомнить кому он принадлежит, постепенно превращается в многоголосье? Словно бормотание – сразу везде. И сверху, и снизу, и справа, и слева, и спереди, и сзади, и даже во мне самой? А может быть, это мой голос? Может быть, это я бормочу?

Пить. Очень хочется пить. Все внутри словно слиплось в один единый пласт и от этого шевелиться еще труднее. Я увязала в этой тьме, как муха в липучке.

Кажется, в какой-то момент моё сознание сдалось и последние остатки разума отступили, уступая место бреду.

27.

Я сидела на столе, столешница которого была затянута плотным красным сукном, и весело болтала ногами в воздухе. На мне было надето ярко-алое бархатное платье с длинными рукавами, воротом под горло и длинными подолом, который наискосок пересекал глубокий вырез, открывающий вид на белое, как молоко, бедро. В руках я держала восьмиполосную газету, выглядящую такой старой и от того такой хрупкой, что следовало бы опасаться даже дышать в сторону помятых, местами затертых и запятнанных листков. На первой полосе кричал восклицательными знаками огромный заголовок «Europe peace! Germans quit!».

В комнату, которая была забита самым разномастным хламьем и оттого выглядела, как пещера пирата, вошел Юстас. Он с раздражением содрал с себя пиджак с отполированными до блеска золотыми пуговицами и швырнул его на полосатое кресло-стул на низких изогнутых толстых ножках. Дернул за ажурный шнур и торшер на высокой латунной стойке засветился мягким чуть розоватым, из-за цвета абажура, светом.

Я вернула своё внимание газете, потому что появление бывшего меня не взбудоражило. Я словно знала, что он вот-вот должен появиться. Газета была англоязычной, времен Второй мировой войны. Я попыталась прочесть следующие сразу за заголовком буквы, что потребовало значительного напряжения. Мало того, что в комнате было сумрачно из-за задернутых плотными шторами окон, так еще и строчки расползались перед глазами. И не потому, что у меня было плохое зрение, а потому что они в буквальном смысле шевелились, ползали, извивались по бумаге, словно маленькие чернильные червячки. Возникло острое желание скомкать газету и зашвырнуть в дальний угол, туда, где мелкой дрожью подрагивал посудный шкаф с каркасом из цельного дерева, вызывая перезвон хранящейся на полках посуды. То ли шкаф хотел изрыгнуть расписанные разноцветными красками сервизы, то ли сами чашки и блюдца рвались на свободу, непонятно. Но это мерное однообразное позвякивание нервировало. Как нервировало перешептывание вышитых серебристыми нитями гардин, которыми было декорировано окно и которые покачивались, словно на сквозняке, которого не было. В такт им шуршали потускневшими оборками и пышными юбками старинные тяжеловесные платья из парчи, крепа и муара, аккуратно развешанные на напольной прямоугольной вешалке. Некоторые платья были отделаны мехом и их звучание было более низким, по сравнению с изящными атласными платьями, чьи шелковые лифы украшал растительно-животный орнамент. В целом, создавалось впечатление, словно каждый предмет в комнате живет своей собственной жизнью. И рассказывает об этом остальным.

– Мне нужна твоя помощь, – заявил Юстас, чей глубокий и обычно приятный голос на фоне всеобщего перешептывания, перезвякивания, шуршания и пересвистывания произвел впечатление удара в набат.

– Нет, – ответила я и мой собственный голос показался мне чужим. Слишком грудной, слишком томный, слишком манящий. Такой голос предназначен исключительно для спальни. Где царит полумрак, где беспорядочно смятые простыни пропитаны потом и стонами, где утыкаются лицом в подушки, заглушая сладострастные вопли, содержащие в себе одновременно и просьбы остановиться, и требования продолжать вечно.

Это был чей угодно голос, но только не мой. И все же…раздавался он из моего рта.

– От меня сбежало пианино, – сообщил Юстас, расстегивая воротник и с удовольствием вдыхая полной грудью.

– Предлагаешь отправиться в погоню? – флегматичность сквозила в каждом произнесенном чужим голосом звуке. Флегматичность и демонстративное безразличие. – Извини, охота на взбесившиеся музыкальные инструменты меня не вдохновляет.

– Его надо вернуть, – требовательно произнес Юстас и уставился на меня. Я в ответ оторвала взгляд от газеты, которую упорно продолжала пытаться прочесть, несмотря на то, что написанное постоянно изменялось, периодически выглядя как бред сумасшедшего, и наградила им собеседника. – Я купил его у герцогини Орлеанской, а она та еще ведьма.

– Ведьма в буквальном смысле или ведьма, как все женщины? – лениво поинтересовалась я, ощущая себя очень странно каждый раз, когда заговаривала. Словно я только открывала рот, а говорил за меня кто-то другой.

– Скорее второе, чем первое, но приятней от этого не становится, – ответил Юстас и выдернул из рукава запонку, швырнув её на стол рядом со мной. – Замуж она вышла в пятнадцать, мужа, который приходился ей одновременно двоюродным братом люто ненавидела, желая ему мучительной смерти едва ли не ежедневно. Пианино для неё сконструировал один испанский мастер, а ведьма из болот Пуату заколдовала его так, что любой, кто услышит его музыку тот час же пустится в пляс и будет танцевать, пока не рухнет замертво. И именно это случилось с герцогом, причем поговаривают, что тело высокородного аристократа похоронено в родовом поместье в Сен-Клу, а вот сердце его находится в усыпальнице королевского дома в Дрё. И оно до сих отбивает тот самый роковой ритм.

– Разве оно не должно было истлеть за столько лет? – вздохнула я устало.

– Оно плавает в специальном консервирующем растворе, – сообщил Юстас, отправляя вслед за первой и вторую запонку. – И потом, что значит, за столько лет?

Я сосредоточенно нахмурилась и вновь посмотрела на бывшего любовника. Теперь что-то в его лице мне показалось неправильным. И чем дольше я смотрела, тем сильнее пробуждалось внутри ощущение, что это не Юстас. Вернее, не совсем он.

– Что? – недовольно проронил мужчина и резко подался вперед. Его лицо оказалось в центре создаваемого торшером круга света и мои руки задрожали. В кресле сидел молодой мужчина, не старше тридцати лет. Высокий лоб, зачесанные назад светло-русые волосы, хищно выступающие вперед надбровные дуги, глубоко посаженные глаза, прямой нос и тяжелый подбородок. Из общего у них с Юстасом было только две вещи – классический нордический тип внешности и я. Та, с которой они явно были в близких отношения. Но это точно был не Юстас, несмотря на то, что этого мужчину я ощущала, как кого-то очень близкого мне. Я говорила с ним в полной уверенности, что беседую с Юстасом.

Как такое возможно?

Если только…

Газетные листки завибрировали под моими пальцами, буквы начали быстро-быстро перемешаться по бумаге – одни разбегались в стороны, словно тараканы, а другие наоборот – собирались в центре, складываясь в цепочку. Через несколько мгновений, в течении которых я не дышала, передо мной сложилась фраза: «Посмотри в зеркало».

Я оглянулась. В комнате не было зеркала.

28.

– Мне нужно зеркало, – произнесла я и вновь вздрогнула от звучания не своего голоса.

Мой собеседник раздосадовано цокнул языком, закатил глаза и взмахом руки указал куда-то влево от себя. В свете торшера блеснули крупные кольца, украшавшие несколько его пальцев.

Я отложила газету, спрыгнула со стола и неловко покачнулась, едва не рухнув на пол из-за подогнувшейся лодыжки.

– Ты так и не научилась быть изящной, – хмыкнул мужчина, опять скрыв свое лицо в тени.

Гулко сглотнула и направилась по указанному направлению, пересекая комнату по прямой. Дойдя, уткнулась в стену, украшенную гобеленом, изображение на котором повествовало об античных божествах. В полуобнаженных фигурах легко угадывались персонажи из древнегреческих мифов – Зевс под руку с Герой, Афродита, обвивающая руками шею своего возлюбленного Адониса, Артемида, воинственно вскинувшая свое копье.

– Но здесь нет зеркала, – выдохнула я, округлившимися глазами наблюдая за тем, как в углу гобелена, словно вышиваемая невидимой рукой, появляется мужская мускулистая фигура.

– Зато там есть дверь, – ехидно сообщили мне с кресла, которое теперь находилось спиной ко мне.

Я уже хотела заявить, что не вижу никакой двери, как вдруг справа от меня, глухо скрипнув, отъехала в сторону часть двери, открывая мне путь в темноту.

В два шага я приблизилась к зияющему чернотой проему и, присев, попыталась ощупать пол за порогом. Пальцы коснулись чего-то шершаво-колючего, тут же пришло осознание, что это ворс. Грубое колючее полотнище устилало пространство за дверью. Выпрямившись, скинула туфли и аккуратно перенесла ногу через порог. Едва моя голая ступня коснулась пола, вспыхнули свечи в подвешенных на стену канделябрах и я увидела перед собой лестницу, круто уходящую вниз. Слабый свет свечей не позволял рассмотреть что-то дальше пары шагов, а потому куда именно устремлялась лестница было непонятно.

Я не торопилась делать следующий шаг, но при этом в голове мелкими молоточками тарабанила мысль, что что-то здесь не так. Мне следовало идти вниз, во тьму, в неизвестность, погружаясь в давящую пустоту чего-то, похожего на колодезную шахту, но делать этого крайне не хотелось.

Но я все равно пошла.

Шаг, еще шаг, ступеньки выплывали из темноты словно по волшебству, как будто еще секунду назад их в принципе не существовало, но вот появилась я и тьма любезно подставляла мне под ноги твердую поверхность, поджидая в свои жуткие объятия. Свечи на стенах также загорались по мере моего продвижения вперед, а те, что оставались позади – потухали. Пройдя примерно с десяток ступенек, я обернулась назад. И не увидела ничего. Не было двери, не было проема, сквозь которой должен быть литься неясный свет из покинутой мной гостиной. Отсутствовали даже призрачные очертания того, что где-то там остался выход, и я смогу к нему вернуться. Нет, у меня был только один путь – вперед. И я должна была идти.

Спуск был долгим, очень долгим. В какой-то момент в голове зародилась мысль, а вдруг я не спускаюсь? Вдруг я просто шагаю на месте? И нет ничего, ни этой лестницы, ни этой тьмы, ни этих зажигающихся и потухающих свечей, выхватывающих из мрака шершавые ступеньки и черные каменные бруски, послужившие материалом для создания стен?

А я все шла и шла, по ощущениям, я должна была спуститься уже в саму преисподнюю, так долго я находилась в пути. А лестница все никак не заканчивалась. И вдруг в голове всплыло слово – очищение. Оно прозвучало в сознании так отчетливо и громко, словно его кто-то произнес. Но я была здесь одна и говорить могла лишь с самой собой. Значит ли это, что слово было произнесено мной?

– Вначале было Слово. И слово было у Бога. И Слово было Бог, – вдруг проговорила мне тьма.

– Что? – замерла я, занеся ногу над следующей ступенькой. Но тут же забыла об этом, когда увидела тонкую темно-красную, практически черную струйку, стекающую по оголенной ступне. Приподняв ногу, я увидела, что она глубоко изранена, словно истыкана чем-то острым. Из круглых отверстий беспрепятственно сочилась кровь, оставляя следы на ступеньках. Но боли не было, как не было и ощущения, что что-то не так.

– Всё идет своим чередом, – вновь заговорила со мной тьма женский голосом, который почему-то показался смутно знакомым. Как будто я слышала его уже и слышала не раз, но потом почему-то забыла. Это было похоже на воплощение в жизнь старого детского сна, который снился много раз и очень давно, а потом вдруг перестал. Прошли годы и вот происходит что-то, что возвращает тебя в то состояние, в тот сон. – Все так, как и должно было быть.

– Кто ты? – спросила я, все еще не решаясь сделать следующий шаг, хотя уже и начала слегка пошатываться от внезапно накатившей усталости.

– Я – это ты, – ответила тьма и подтолкнула вперед.

Туда, где уже не было ступеней, не было лестницы, зато имелось огромное, во весь мой рост зеркало, зависшее над пропастью.

Под ногами больше не ощущалось ворсистое полотно, а вместо него присутствовала сухая с ощутимыми иссохшими трещинами пыльная земля и острые перекатывающиеся под ступнями камушки. С раздражением пнув один из них, я заторможено пронаблюдала за тем, как пара камушков, описав дугу, пролетела вперед и исчезла в пропасти. Через несколько мгновений до слуха донесся зловещий удаляющийся стук падения.

– Что там? – глухо спросила я, боясь заглянуть туда, куда улетели камушки.

– Правда, – ответила тьма.

– А зачем зеркало? – указывая на зеркальную поверхность, которая в данный момент не отображала ничего, кроме подрагивающих свечных огоньков. Оно не отображало меня, словно…меня перед ним и не было.

– Что бы правду увидеть, – ответила тьма. И эти слова словно пробудили зеркало от спячки. – Осознание – путь к прозрению.

Зеркало на мгновение помутнело, словно запотевая от горячего дыхания, а когда прояснилось, я увидела жизнь, чужую жизнь. И не одну. Целую серию чужих историй, окончившихся еще до моего рождения.

Одна картинка сменяла другую – как в калейдоскопе.

Первым в зеркале отобразился высокий смуглый молодой мужчина. Его фигура была стройна, а талия тонка, как у девушки. И словно в противовес подобному изяществу плечи парня отличались необычайной широтой. Лицо имело тонкие черты, которые подчеркивал миндалевидный разрез глаз, прямой нос и полные губы. Голова его была полностью обрита, оголенный торс также лишен какой-либо растительности. На предплечьях посверкивали инкрустированные крупными красными камнями браслеты, такие же позвякивали на тонких изящных запястьях. Еще несколько амулетов украшали грудь, в одном из них можно было рассмотреть Уджат, око Гора, известный древнеегипетский символ. Низ тела мужчины был закрыт длинным белым одеянием, похожим на юбку, украшенным замысловатым набедренным поясом и длинными, покачивающимися в такт шагам, красными витыми шнурками. Он двигался плавно и размерено, словно повинуясь некому музыкальному мотиву, слышимому лишь им одним, мягко ступая по выстланному гранитными плитами полу. Его окутывал серый туман, рассеваемый лишь пылающим пламенным шаром размером с блюдце, который плыл по воздуху в паре метров над полом впереди шагающего мужчины. Подняв руку, мужчина щелкнул пальцем и шар огня исчез. Зеркало потемнело, но тут же посветлело вновь.

Теперь вместо мужчины оно демонстрировало лежащую на груде подушек женщину, томно глядящую куда-то в сторону и призывно облизывающую губы. Полное тело прикрывала длинная римская тога длиной до щиколоток, с одной стороны открывающая вид на смуглое полное плечо, а с другой – ниспадающая мягкими складками вдоль руки. Ткань наряда была прозрачной и демонстрировала не только все самые сокровенные места, но красноречиво намекала на то, что должно произойти далее. Вот, к женщине шагнул полностью раздетый мужчина и она потянулась к нему, как цветок тянется к солнцу. На полном лице, по бокам прикрываемом вьющимися длинными локонами отобразилось желание, такое ненасытное, что впору посочувствовать её партнеру. Хотя, нет, не так. Партнерам. Потому что после первого к ней приблизилось еще несколько мужчин, и женщина была этому только рада. И вновь зеркальная поверхность потемнела, а затем отобразила новую картинку.

Невысокая худощавая дама, скромно потупив взгляд, склоняется перед величественно восседающем на троне мужчиной – высокий лоб, прямой разлет бровей, спокойный и мудрый взгляд, густая борода, растущая от скул и светло-русые волосы, спускающиеся на плечи. Золотая корона со звездой в центре украшает его голову. Правитель одет в белую тунику с длинными рукавами, а поверх неё – темная накидка с капюшоном. Он смотрит на женщину, склонившуюся перед ним в поклоне внимательно и благосклонно, а в глубине бороды затаилась хитрая улыбка, вызванная скорее не личностью женщины, а её одеждами – узкими, обильно усыпанными золотыми украшениями. Лицо незнакомки тоже было примечательным – с горбинкой нос, маленький рот, ровная оливковая кожа. Позади неё был виден верблюжий караван, шествующий по желтым пескам. Вот женщина, чей лоб украшала цепочка с подвеской, крепящаяся к прическе, подняла взгляд и встретилась глазами с царем. Последнее, что удалось увидеть – как в глазах мужчины сверкнул огонь.

29.

Следующим, что мне показало зеркало оказался круглый стол, за которым восседало двенадцать рыцарей. То, что это были именно рыцари понять было не трудно – длинные плотные плащи тяжелым водопадом из ткани свисают с плеч, кольчуга защищает грудь, живот и шею, широкие поясные ремни удерживают ножны с двуручными мечами. У некоторых имелись кольчужные капюшоны, а подмышками они удерживали рыцарские железные шлемы. Во главе стола восседал тринадцатый воин, отличавшийся от остальных наличием скромной короны и стулом, который больше всего напоминал трон. Лица практически всех присутствующих были размытыми, словно плавали в воде, и лишь одного можно было рассмотреть четко. Он сидел рядом с королем, по правую руку от него. Чистые, благородные черты лица, каштановые волосы с медным отливом, и глаза словно озерная вода – кристально светлые, прозрачные. Сложно было сказать, являлся ли он самым красивым из рыцарей, но он явно был не простым воином, о чем свидетельствовал символ, вычерченный красным цветом на его боевом шлеме – перевернутый острием вниз треугольник. Часть пентаграммы. Старинный символ магии огня, который по прошествии времени практически вышел из обихода.

Вновь зеркало помутнело, стирая прежнее изображение и демонстрируя следующее. Девушка шла по широкой парковой аллее. Впереди глухо журчал большой круглый фонтан, по бокам от аллеи росли разнообразные зеленые насаждения, в основном кустарники. Некоторые из них уже цвели, другие еще нет. Девушка подняла руку и тонкими изящными пальчиками пробежалась по аккуратно подстриженным верхушкам растений. Каждое её движение вызывало шуршание тяжелых юбок из узорчатой парчи, наслоенных одна на другую. Нижние юбки были видны благодаря боковым разрезам и приподнятым подолам, из-под которых нет-нет, да и выглядывала белая тонкая ножка. Девушка двигалась медленно и величественно. Её спина была ровнее спицы, высоко поднятые волосы открывали вид на красивую длинную шею. Вплетенные в прическу кружева изящно ниспадали на тонкие плечи. Корсет, украшенный сложной декоративной отделкой, мягко обхватывал талию, подчеркивая её тонкость и приподнимая грудь. Помимо незнакомки, чье лицо было трудно разглядеть из-за ракурса, в парке присутствовали и другие люди, немного, но все, кто двигался ей на встречу, учтиво кланялись перед ней. Девушка, от которой буквально веяло молодостью, женственностью и очарованием отвечала всем им благосклонным едва заметным кивком головы. Вот, в конце аллеи показалась небольшая группа людей, быстро приближающаяся к красотке. Вскоре стало очевидно, что в основном она состояла из других, красочно разодетых женщин, похожих на стайку экзотических птиц. Впереди всех медленно шествовала та, которая опережала остальных по возрасту и по статусу. Не узнать в ней королеву было невозможно, и хотя она была по-королевски шикарна, она не была по-королевски красива. Оплывшее овальное лицо с достаточно тяжелым и грубым подбородком, невыразительные брови и такие же блеклые тонкие губы, а также глубоко и широко посаженные глаза, создававшие впечатление, будто части лица женщины немного «разъехались» в разные стороны. Увидев ту, что шла ей на встречу, королева презрительно прищурилась, вздернула подбородок и ускорила шаг. Едва они поравнялись, красавица склонилась в низком поклоне перед своей королевой, но та проигнорировала её, прошествовав мимо. Среди королевской свиты послышалось неодобрительно перешептывание, но стоило им удалиться на пару метров, как девушка оглянулась и стало видно её лицо – тонкий прямой нос, большие чуть выпуклые глаза, длинные прямые брови, маленький лоб и кожа того розоватого оттенка, которые неизменно ассоциируется с кожей младенца. Алые губы что-то быстро прошептали, глаза мстительно прищурились, вспыхнув красноватым светом и девушка, выпрямившись из реверанса, продолжила свой путь с победоносной улыбкой на устах. А позади неё потянулись к небу серые струйки дыма и послышался истеричный женский визг.