Текст книги "Подъем, спящая красавица! (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

– Ну и зачем по-твоему мне менять одну черномазую ведьму на другую? Ненавижу брюнеток.

– Ради спасения жизни? Ради свободы?

– Железные решётки – мне не клетка, и каменные стены – не тюрьма. Что ещё предложишь в обмен на мою руку?

Я нахмурилась. Досадно. Кажется, Анри не совсем уж идиот. Какая жалость!

– То есть, если мне больше нечего предложить, ты выбираешь остаться в камере, без надежды когда-либо выйти отсюда, без…

– Да, – нагло ухмыльнулся он. – Знаешь, между браком с тобой, Илиана…

– Я не Илиана!

– Хорошо. Между браком с тобой, не-Илиана, и темницей последняя мне как-то больше симпатична.

И он меня зацепил. Я почувствовала, как от гневного дыхания раздуваются мои ноздри, увидела, как золотистый свет меняется на густо-фиолетовый.

– Ну и сиди, – прошипела я. – Можешь с деревянной Жанной пообщаться. Наверное, она тоже симпатичней, чем я!

– Уж куда как! – расхохотался узник.

Я захлопнула окошечко взмахом руки, развернулась, подняла юбки и, глотая слёзы незаслуженной обиды, пошла назад. Да, Илиана – стерва и злодейка, но вот прямо сейчас, мне кажется, я её немного понимаю.

Гад! Мерзавец! Идиот идиотский! Пусть тебя ждут обнимашки с той самой… как я её назвала? Деревянной Жанной? Ну в общем, пусть тебя повесят! А я посмотрю.

Вытерла слёзы. И вдруг обратила внимание, что трава под моими ногами вянет. Нет-нет-нет! Я же добрая фея! Мне нельзя злиться! Зажмурилась, пытаясь выровнять дыхание. Я – река, я – жизнь… Травка, птички, персики… Сладкие-сладкие персики, чтоб их! Перед моим мысленными взором целая гора сладких фруктов гнила и покрывалась зелёными крупными мухами.

– Да чтоб ты сдох, Анри! – завопила я, не выдержав. – Из-за тебя я перестаю быть доброй!

Мне ответили плач, проклятья и стоны.

Я открыла глаза. М-да. Прекрасный мир, созданный мной, был безнадёжно испорчен. И восстановить я его не могу, увы: в сердце кипит всё, что угодно, но только не доброта, жалость или там любовь. И что делать с несчастными людьми?

– Спасите! – завизжала какая-то женщина слева.

Я оглянулась. Оживший виноград, ощетинившийся шипами, тянул плети к горлу несчастной, забившейся в угол тесной камеры. Растения оживали, превращаясь в монстров-душителей. Ещё четверть часа, и мои творения исполнят приказ королевы-ведьмы.

Что делать⁈ Захотелось вопить, но…

Так… стоп. Я – зло? Зло. Ну, по крайней мере сейчас, пока я не владею добром. Добро – созидает, зло – разрушает. Дезирэ, например, не мог исцелить Чуму, но смог её убить, верно? А, значит…

Я снова закрыла глаза, вспомнила мерзкий смех Анри. Илиану, похитившую мою внешность и моего мужчину. Волка, улыбающегося на скале. Игрейную с её «ах, вы так прекрасны»… Глубоко вдохнула, подняла руки, согнув их в локтях, а затем всплеснула пальцами.

Открыла глаза и усмехнулась.

Решётки рухнули ржавой пылью. Осыпались, перестав быть.

– Кто хочет жить – за мной, – велела я.

Жить хотели все. Кроме мёртвых. Стража, конечно, не стала нам мешать, стоило стражникам увидеть моё лицо. А я поняла, что мне делать. Значит, Ваше величество, вам брюнетки не по вкусу? Я правильно вас услышала?

Но мою торжествующую улыбку оборвали. Когда я уже была дома и, сняв туфельки, на цыпочках бесшумно поднималась в свою комнату, мои глаза закрыли тёплые ладони.

– Шиповничек, – промурлыкал радостный Арман. – Я так волновался. Ещё бы полчаса, и я отправился бы штурмовать королевский замок в одиночку.

Чёрт.

Бездна меня побери! О тебе-то, маркиз-лягушонок, я и забыла совсем…

Глава 16

Свобода в клетке

Меня обняли, прижали к широкой груди и… Ничего. Я не ощутила совсем ничего. Ни приятного волнения, ни вот этой истомы, которая обычно разливалась по телу в предвкушении чего-то (понятно, чего), ни мурашек… Совсем. Лишь неудобство от того, что корсет сдавил грудь и на горло неприятно нажало мужское плечо. И – всё.

Озадаченная, я молчала. А где… ну вот это всё? Волнение, жар в крови, лёгкое головокружение?

– Представление ко двору назначено на завтра, – зашептал Арман взволнованно. – Прошу тебя, просто умоляю: останься дома. Скажись больной или… Я очень волнуюсь за тебя.

А за сестру? За сестру – нет? Я решительно отстранилась:

– Это невозможно, Арман. Ты не сможешь явиться, так как будешь лягушкой. И, если меня не будет, Игрейне придётся ехать в королевский замок одной. А это, прости, неприлично.

– Приём будет вечером. Так что я как раз…

Он смущённо смолк. Нашёл чего стесняться!

– … из лягушки станешь человеком, – безжалостно завершила я. – Тем более, Арман, тем более. Значит, твоя шпага к моим услугам, и ты точно сможешь меня защитить. Разве нет? А сейчас, прости, я устала. Ночь клонится к утру, а я даже глаз не сомкнула. Так что…

И я снова зашагала наверх. Арман схватил меня за рукав:

– Шиповничек…

Перепрыгнул пару ступенек, оказался рядом, жарко поцеловал. Я закрыла глаза, чтобы мужчина не увидел реакции. Дотерпела до конца.

– Что с тобой? Ты… охладела ко мне?

– Я просто устала. Прости.

– Ты обиделась?

– Арман, – я сумрачно посмотрела на него. – Извини. Я правда очень-очень устала.

И я демонстративно зевнула, прикрыв ладошкой рот.

– Прости, – тотчас покаялся он.

Интересно, а как бы поступил Румпель? Я вздрогнула, почувствовав тот самый жар.

– Доброй ночи.

Поднялась, прошла в свою комнату и прикрыла дверь. Сползла по ней на пол, запрокинула голову. Да. Проблема, откуда не ждали. Бедный, бедный Арман… Мне стало тоскливо и неуютно на сердце. Вот это подобие грызущего червячка, вот это – то, что называется совестью? Или нет?

Не хочу, чтобы маркиз был несчастен. Не хочу, чтобы смотрел на меня с такой надеждой.

– Ну и что теперь делать? Да, я виновата перед ним. Да, я влюбила и обещала, но… Кому станет легче, если, изнывая душой и телом по одному мужчине, я стану принадлежать другому?

И всё же…

Мысль о том, что я сделаю Армана несчастным поселилась в сердце мерзопакостной лягушкой (прости, маркиз). Я обняла колени руками и уткнулась в них носом.

– Почему бы тебе не влюбиться в кого-то другого? – прошептала грустно и шмыгнула носом.

– Например, в меня?

– Кара⁈ – я вскочила. – Что ты тут делаешь⁈ В моей комнате?

Кара, зевая, сидела на моей постели.

– У меня в комнате матрас набит соломой, а у вас – перина. Так а если вы всё равно не спите, так почему бы и не…

Вот же мерзавка бессовестная! Но, пожалуй, сейчас я была ей рада.

– Хочешь стать маркизой? – прямо спросила я.

– А кто ж не хочет?

Кара снова сладко зевнула.

– Тогда влюби в себе Армана. Я не буду возражать. И мешать не стану. Скорее наоборот.

– Хорошо-о-о.

Наглая рыжая мордаха служанки растянулась в улыбке. Странно, меня это даже не разозлило. Как можно так стремительно охладеть к мужчине? И потом… я же не люблю делиться. Даже чем-то мне лично не нужным, а просто моим. Но сейчас мысль о том, что мой Арман влюбится в Кару и будет счастлив скорее грела душу, чем злила.

– Помоги мне расплестись и раздеться и проваливай, – процедила я холодно.

Для порядка.

А, когда довольная Кара наконец ушла, вытянулась на постели, укрылась одеялком и улыбнулась. Ну вот и хорошо. И все будут счастливы. Кроме Илианы и Дезирэ, конечно. Но те сами виноваты в своей гибели. И вообще, злодеи должны погибать. Это их удел. В этом и заключается добро.

* * *

В июле мы дошли до Вандома. Это оказался огромный город с запутанными улицами. Я следовала за Этьеном хвостиком, боясь потеряться. Как местные-то жители тут разбираются, куда повернуть, чтобы попасть домой? Наверное, их тут жило тысячу человек… Настоятель собора, в чьём доме мы остановились, утверждал, что больше, но разве может быть больше? Такого числа даже не существует!

Впрочем, к этому времени и нас стало – тысяча. Я запуталась во всех этих Этьенах, Жаках, Кэтти и других. Мы, кто шёл из Клуа, держались рядышком, ошарашенные таким количеством народа.

– А ведь есть не только Франция, – задумчиво сказал Этьен, оторвав от губ дудочку. – Там, за морем, Британия. А на восток – Германия.

Я рассмеялась. Врёт, конечно. Он вообще фантазёр. Когда мы останавливались где-нибудь на привал, в селе или городе по пути на Париж, мой друг рассказывал малышам сказки. Про фей, про прекрасных принцев, злых ведьм и жалких сироток. Вот и сейчас что-то сочинил. Мы точно обошли полмира, причём – большую его половину. Уже через пару недель пути я перестала запоминать названия.

– Нет, правда. Гуго сказал, что…

– Твой Гуго тебе ещё и не то наврёт, – зло выдохнула я.

Вскочила и выбежала из дома. Ненавижу!

Сын рыцаря Гуго – уже взрослый, у него даже усы есть! Зачем он в нашем отряде? Впрочем, Этьен не гнал никого, кто желал пойти с нами.

– Но ты же говорил, что поход должен быть детским! И только дети смогут вернуть гроб Господень! – кричала я на первых порах.

– Разве Христос прогнал бы кого-нибудь? – печально возражал Этьен.

– Но они – взрослые! Они пьют вино, дерутся, и матерятся, и…

– Это потому, что они – заблудшие овцы, Кэт. Они не знают, что такое свет, добро и любовь.

Уж что такое любовь, поверь, эти озабоченный голенастые парни точно знают. Я закусила губу.

– Всё равно, они – не дети.

– Он сказал: «будьте как дети»…

В Писании я была слаба, а потому раз за разом в наших спорах Этьен одерживал вверх.

Я ненавидела их всех. А особенно этих полногрудых девиц, умилительно слушающих моего друга, а затем обжимающихся с такими же взрослыми «детьми» по углам. И сейчас, выйдя на грязную улицу, пропахшую помоями, я снова и снова задумалась: почему Этьен не видит того, что происходит вокруг? Наше «святое воинство» давно перестало быть отрядом ангелов.

– И что такая крошка делает одна вечером? – буквально через десяток шагов настиг меня голос одного из «голенастых».

– Размышляет: кому заточку в рёбра воткнуть.

Бесят! Как они меня бесят! Этьен говорит, что мы – божье стадо, и без воли Божьей никто не приходит, но мне порой жаль, что я не могу вырыть огромную яму, поджечь её и покидать в пламя всех этих грешников.

– Какая злая девочка, – рассмеялся парень, словно прочитавший мои мысли, – ты погляди-ка!

– Антуан, осторожнее, это – потаскуха самого.

Эх, если бы… Что⁈ Я возмущённо оглянулась, вперила взгляд в троицу дылд.

– Как ты меня назвал, урод прыщавый⁈

– А что не так? Или хочешь сказать, ты в его шатре спишь, как собачка, в ногах, и ни-ни?

Я покраснела со злости. Больше из-за того, что прыщавый угадал. Правда, здесь, в Вандоме мы спали не в шатрах. Всех «старичков» похода богоязливые граждане разместили в своих домах, конюшнях, ригах. Это новички спали где придётся и как придётся в окрестностях города.

– Этьен – святой! – завопила я. – Не смей про него ничего такого! А то я тебе нос расквашу, клянусь Пречистой!

Я перекрестилась крестиком и благоговейно поцеловала его. Крестик, конечно, не урода.

– А хер у него тоже святой? И как часто он тебя освящает им? – загоготал Антуан.

Ну и я не выдержала. И никто бы не выдержал на моём месте. Даже святой Антуан, покровитель этого придурка. Уверена. Парень взвыл, схватившись за нос. Я добавила удар в пах и бросилась бежать.

Я очень люблю свои волосы. Густые, блестящие, длинные и тяжёлые… Но не вот прям сейчас, когда узел на затылке распался, коса выпала из него, и крепкие мужские пальцы дёрнули за неё, как за верёвку.

– Не так быс…

И заорал. Любой бы заорал, если бы его укусили за руку. Я схватила собственную косу и снова бросилась бежать. Матерясь, как угольщики, парни бросились за мной. Но я была быстра, я была намного быстрее. Как козочка, как птица, как…

А-а-а!

Какой идиот вылил помои⁈ Я с размаху впилилась в угол дома. Из глаз вылетели искры. Скрючилась на миг, но его хватило, что бы меня тотчас окружили.

– Ну что, стерва? Готова платить за…

Антуан, зелёный то ли от злости, то ли от боли, охнул и схватился за голову. Я поднялась, придерживаясь за стену дома за моей спиной. Негодяи запрокинули головы, вглядываясь в ночное небо, и тотчас на лицо одного из них упало что-то с крыши. Горшок. Глиняный, судя по осколку, отлетевшему мне под ноги. Пострадавший с диким воем схватился за лицо. Все трое попятились. Я перепрыгнула через четыре ступеньки крыльца, прижавшись к двери. Забарабанить? Позвать на помощь? А если там… а если…

Дверь приоткрылась, кто-то схватил меня за руку, дёрнул внутрь, и щеколда грохнула, запирая то ли убежище, то ли ловушку.

– Ты как? – спросил чей-то жаркий шёпот.

– Вс-с-сё х-хорошо.

– Пошли, выпьешь вина. А то трясёшься, как девственница, к которой впервые залезли под юбку.

– Так я и есть – девственница!

– Что, правда?

Спасительница чиркнула огнивом, подожгла свечу и поднесла её к моему лицу. Расхохоталась. Худая, почти тощая, конопатая. Рыжие волосы торчали некрасивой паклей. Тёмные глаза поблёскивали в темноте. В двери забарабанили. Снаружи послышались проклятья.

– Да, ты ещё мелкая! Тогда понятно.

– В моём возрасте моя мама уже была беременна мной, – уязвлённо заметила я.

Рыжая фыркнула, снова обидно заржала, настойчиво потянула за собой наверх. Поднявшись по узкой ветхой лестнице с ужасно скрипучими ступеньками, мы оказались на чердаке, пыльном, затянутом паутиной, заставленном всякими горшками.

Я огляделась.

– Кармен.

– Что? – не поняла я.

– Моё имя. Мой дед – арагонец, поэтому так вот.

– А отец? Орлеанец? Или…

– А отец сдох где-то в Святой земле.

Кармен фыркнула. Я с уважением посмотрела на неё. Её отец – крестоносец! Ну надо же!

– Все, кто освобождал гроб Господень, попадают в рай.

– Да ладно? А я так не думаю…

– Сам папа Римский…

– Те, кто бросают своих детей в аду, в рай не попадают!

– В аду?

Девчонка прошла босыми ногами по деревянному грязному полу, присела, откупорила глиняный сосуд, глотнула из горлышка. Зафыркалась:

– А то нет? Ты хоть представляешь, что значит – расти без отца? Когда любой идиот, вроде полоумного деда, может выдрать ни за что? Когда на завтрак, обед и ужин – печёные каштаны, если есть, или брюква?

– Я без матери росла…

Кармен снова презрительно фыркнула:

– Кому нужны эти матери! Толку-то в них. Когда я родилась, отцы обручили меня с Эрнандо Бореарсом. Вроде как друзья и всё такое. А потом: собачий хвост тебе, Карменсита, а не муж. Отец сдох, дед – калека беспомощный, и кто мне обеспечит приданое, а? Папа римский?

Я села на какие-то тюки. Кармен протянула кувшин, и я осторожно сделала глоток. Кислое, сладкое, горькое…

– Оно не разбавлено!

– Конечно, нет. Разбавлять вино – только портить.

– Арагон это где? – миролюбиво поинтересовалась я. – Далеко от Орлеана?

Кармен снова заржала:

– За тысячу лье.

Врёт, должно быть. Она села, подобрав ноги под себя и задрав вишнёвую юбку. С любопытством оглядела меня с ног до головы и обратно. Ткнула в грудь:

– Алый крест. То есть, ты вот прям из отряда Самого?

– Да.

– Ух ты! А вы всегда носите серые балахоны? А нельзя… ну там в платье?

Я пожала плечами. Голова приятно кружилась.

– Ты хочешь с нами? А мать отпустит?

– Я с дедом. Он приехал, чтобы выдать меня тут замуж. Не отпустит, конечно. Да кто его будет спрашивать-то?

– Замуж за тысячу лье от дома? – рассмеялась я недоверчиво. – Ты никак наследная принцесса этого вашего Арагона?

Кармен зло рассмеялась, забрала у меня кувшин и снова принялась глотать. Затем плюхнулась рядом и растянулась на тюках:

– Ну, ближе-то меня не взял бы никто. Замуж. А тут у нас родня. По матери. Какая-то дальняя.

– Почему не взял?

Рыжая подмигнула похабно:

– Что плохого в любви? В сладких объятьях и нежных поцелуях, в танцах тела и пламенных ласках?

– Ничего.

– Вот и я так думаю. Но женихи такие идиоты, ты бы только знала!

* * *

Я проснулась, когда в мире уже царил полдень. Поднялась, нагишом подошла к окну, выглянула из-за сдвинутых штор. Ладно, воображение, я уже смирилась с тем, что ты пихаешь в мои сны бесячую простолюдинку Кэт, но зачем там появилась Кара? За что мне такая радость?

Так, не время сейчас гадать о значении снов. Вечером – приём в королевском замке, на котором Илиана, насколько я поняла, собирается отравить гостей. Или просто их арестовать? Недаром же она хотела почистить камеры от узников. Одним словом, вечером нас ждут крупные неприятности. А, значит, освобождать Анри нужно уже сегодня.

– Ква.

Я обернулась. С прикроватного столика золотистыми круглыми глазами следил за мной верный Арман. Взяла его в ладони и чмокнула в носик. Нет, правда, быть лягухом ему как-то более к лицу. Очень миленько.

Когда мы с Карой спустились вниз, Игрейна сидела на подоконнике, откусывала от пирожка с вареньем маленькие кусочки и читала какую-то книгу, болтая ногой.

– Доброе утро! – воскликнула она, и синие глаза просияли радостью.

В целом, если Илиане вот прям хочется кого-то непременно грохнуть, то я даже знаю, кого можно.

– Ты давно встала? – полюбопытствовала я, садясь за стол.

– О, я всегда встаю на рассвете. В это время небо так удивительно розовеет, и птицы поют…

А Арман как раз в это время «ложится».

– Что слышно в городе?

Если Илиана обнаружила массовый побег из тюрьмы, то невозможно, чтобы город это не почувствовал. Непременно начнутся поиски, допросы, замок выблюет в город целую толпу стражников…

– Все предвкушают праздник, – улыбнулась Илиана.

– Наверное, много стражи в городе и…

– Нет, какое там. Зато множество торговцев, и рынок с утра бурлит…

Значит, не обнаружила. Но капрал-то не мог не заметить, верно? А если он заметил, но не доложил… Я хмыкнула, повеселев. Признаться честно, я бы тоже не стала докладывать о таких вещах злобной мегере. Живо бы вспомнила, какие из моих родственников живут в соседнем королевстве, собрала бы семью и рванула, используя время, пока злая ведьма не сообразила начать погоню. Нет, конечно, есть вероятность, что капрал, расспросив стражу, узнал, что пленников из темницы вывела сама королева, но… Почему-то мне кажется, что Эрик – не дурак, далеко не дурак. Не мог такой умный мужик поверить в то, что Илиана тихонечко освободила камеры, предварительно разрушив решётки… Опять же, логично было бы предположить, что королева, узнав подробности похищения девяноста шести человек, не станет карать невиновных, но… говорю же: капрал не идиот.

– Рынок? Прекрасно. Как раз хочу прикупить кое-чего…

– Я с тобой! – обрадовалась Игрейна, соскочила с подоконника. – Боже, это будет мой первый бал! Ах, это так чудесно! Если говорить по правде, мне так жаль, что Арман всё это время отказывался посещать королевский дворец! Мне уже семнадцать, понимаешь, Шиповничек? А я ещё ни разу не танцевала!

Отвратительно. Она ещё и моложе меня! Чёрная змея зависти укусила сердце. Я улыбнулась:

– Хорошо. Кара, вели заложить карету…

Я, конечно, добрая фея, но если, совершенно случайно, моя несостоявшаяся невестка останется одна в пустой темнице, и если, скажем, Илиана её там найдёт… Нет-нет, я добра, я прекрасна, я даже поплачу. Чуть-чуть, ровно настолько, чтобы веки не покраснели.

На рынке мы завернули в парфюмерную лавку, и я накупила белил, румян, духов и всякого такого в этом роде. И, пока Игрейна восторгалась щеглами в клетках, перехватила Кару за локоть, притянула к себе:

– Как дела с Арманом?

– Пока никак, – рыжая отвела глаза, прикусила губку. – Дайте мне ещё несколько дней.

Я закатила глаза:

– Хоть вечность. Он – твой. Но мне кое-что от тебя нужно взамен.

Кара прищурилась. Ненавижу, когда она так делает.

– И что же?

– Ты пойдёшь со мной в королевскую темницу…

– Вот ещё!

– … там заточён король. Он ненавидит брюнеток и не поверил в мою доброту. Уговори его бежать.

– А стража?

– Беру на себя.

Кара задумалась. Покосилась на меня.

– А почему он сам не бежит?

– Он заперт. Снаружи на двери – замок.

– Чудно. И как мы его снимем?

Ох, она попала в яблочко. Я оглянулась на Игрейну. Девица покупала щеглов. Всех. Зачем ей столько? Ну да ладно, не до неё.

– Я рассчитывала на тебя. Ты же – фея.

– То есть, две услуги? За одного-то Армана? – Кара осклабилась насмешливо.

– Одна за Армана, другая – за то, что ты станешь маркизой.

Слуги купца-птицелова подхватили клетки и потащили из лавки. Игрейна расплатилась и вернулась к нам, сияющая, словно кошка. Ну то есть, кошка, купившая столько щеглов разом.

– Куда дальше? Я, кстати, корзиночку с пирожками прихватила. Давайте перекусим?

– Нам некогда, – сурово отрезала я. – Дальше ты – домой. А мы – в королевский парк.

– Я с вами!

Ну… я пыталась её спасти. Честно. Должен же, в конце концов, кто-то ответить за побег короля? Мы втроём вышли на улицу. Кара хмыкнула. Я нахмурилась:

– А вот эти все клетки… Они же не влезут…

– Конечно, нет, – рассмеялась Игрейна, подошла к целой горе купленного товара, надёжно преградившего доступ к экипажу и открыла первую же попавшуюся. – Лети, на свободу, маленький.

То есть… она потратила кучу денег просто ради того, чтобы выпустить её в воздух? Я остолбенела. Сумасшедшая девчонка обернулась к нам, широко улыбаясь:

– Присоединяйтесь!

И в чём смысл?

щегол черноголовый, обыкновенный

ОТ АВТОРА для любознательных

Вандом – город неподалёку от Парижа. Именно он был объявлен как место сбора для юных крестоносцев

– Оно не разбавлено! – раньше вино пили даже дети, но все пили его разбавленным.

Арагон – королевство на Пиренейском полуострове. Единой Испании пока нет

– Алый крест. То есть, ты вот прям из отряда Самого? – участники детского крестового похода надевали серые рубахи и нашивали разноцветные кресты. К моменту, о котором рассказывает Кэт во снах героини, набралось порядка 30 тысяч человек. Они делились на отряды, в главе каждого стоял командир. У каждого отряда был свой цвет креста.

Дополнение 2

Дезирэ облизнул кровь с клыков, потянул воздух носом. Как много запахов! Он чуял и понимал их все. Ароматы крови, парного сладкое мяса, ужаса, мочи, кала, страданий умирающих людей мешались с горьким ароматом растоптанной полыни, нежным – полевой гвоздики.

Неподалёку опустился на свежий труп огромный чёрный ворон, блеснул глазом, наклонив голову и поглядывая на волка. Дезирэ хмыкнул. Молодец, спрашивает. Вежливый. Волк задрал голову и завыл. А, закончив песнь триумфа, громадными скачками направился прочь, к степному озеру. Пусть пируют. Пусть кормят воронят. Сегодня у чернокрылых союзников праздник.

На берегу волк обернулся парнем, разбежался и прыгнул в ледяную воду.

Надо тщательно отмыться. Всё вот это – кровь, кишки – не надо, чтобы почувствовала маленькая. Девочкам это вообще незачем. А тем более – девочке из Первомира, с его вывернутыми мозгами. Убийство и насилие – зло. Подумайте только! А ничего, что вся жизнь это – насилие и убийства? Сначала они показывают детишкам мультики, где львёнок дружит с кабаном и сусликом, а потом те вырастают и не могут защитить свою семью и своих детей. Выходят на площади и бунтуют против войн своих правителей. Но мир – это не мультик. И жизнь не может жить без смерти. Без борьбы. Без жестокости. Без разделения на своих и чужих.

Дезирэ инстинктивно схватил зубами скользкую рыбу и тотчас выпустил.

Вынырнул, рассмеялся. Несколькими широкими гребками добросил своё тело к берегу, выбрался на песок и потянулся. Прохладный ночной ветер защекотал обнажённое тело.

Можно было, конечно, бросить девочку в пекло. В самую правду жизни. Чтобы вся эта дурь цивилизации выбилась из её головы.

Эй запрыгнул на валун, замерший посреди глади озера, наклонился и вгляделся в собственное чёрное отражение. Лунный свет запутался в светлых волосах, и сейчас они казались серебряным нимбом.

– Не хочу, – вдруг признался самому себе. – Пусть будет такой, как есть… А правда… хрен с ней, с правдой.

Он по собачьи встряхнулся.

– Ты не хочешь, чтобы она плакала, – прошептала тьма. – Это опасный признак, волк.

Дезирэ вздрогнул. Пожал плечами:

– Людей миллиарды. Если один из миллиардов не будет плакать, это ничего не решает.

– Ты становишься сентиментален.

– Она – мой маяк. Если я чуть передавлю, то лишусь маяка. Оно мне нужно?

На это тьме возразить было нечего, но она продолжала недовольно клубиться.

– Гитлер любил собак, – напомнил Дезирэ. – А Чикатило – своих детей. Что это изменило?

И бездна стихла.

– В конце концов, во имя любви совершаются самые отвратительные злодейства. Так что, пожалуй, злодей без сердечных привязанностей вряд ли может считаться полноценным злодеем.

И, довольный самим собой донельзя, парень выпрыгнул на берег, обернулся волком, разбежался, прижав уши, и снова прыгнул в водную гладь, похожую на огромное мерцающее зеркало. И побежал, царапая когтями по стеклу. Он по прежнему, до мороза под кожей, боялся вот этого зазеркалья, междумирья, вечности. Знал, что не застрянет, но не мог преодолеть инстинктивного ужаса.

Выдохнул, только выпрыгнув в комнатке Осени. Прислонился к зеркалу, выравнивая дыхание и чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Неприятно.

Осень спала, обхватив подушку руками и ногами и свернувшись в клубочек. Эй усмехнулся, подошёл, поправил одеяло. Выдохнул. Привычно прогнал мысли о том, что будет дальше. Сбросил сапоги и сел рядом. Его маленькая, личная, пасмурная осень. Провёл по пушистым волосам.

– Не оборачивайся.

– Что? – он замер.

Осень подняла голову и сонно уставилась на него. Льняные волосы разметались, прилипли к помятым щекам. Дезирэ осторожно отвёл от её лица светлую прядь.

– Не оборачивайся волком. Пожалуйста.

Он хмыкнул, упал на постель, раскинув руки.

– Почему?

– У собак изо рта неприятно пахнет. И слюни текут.

Дезирэ заржал. Осень подтянулась и положила голову ему на плечо. Он замер.

– От тебя чем-то пахнет странно…

Она почуяла кровь? Или что похуже? Осень принюхалась:

– Тина, да? Кувшинки? Ты купался?

Дезирэ тихонько выдохнул.

– Ага.

– Там красиво?

– Ага.

– Возьми меня с собой. Пожалуйста. Я тоже хочу купаться. И вообще.

Он скосил на неё взгляд. Снова хмыкнул.

– Возьму. Потом. Когда подрастёшь.

Осень сердито выдохнула. Она всегда злилась, когда он напоминал про возраст.

– Ты говорил, что миров множество. И что время в них можно вертеть туда-сюда.

– Предположим.

До чего же у неё пушистые волосы! Они упорно лезли ему в нос, и Дезирэ отчаянно сдерживался, чтобы не чихнуть.

– А есть там какие-то безопасные? Ну… совсем безопасные? И чтобы можно было учиться. В университете. Такие есть?

– Всякие есть. А что?

Осень обернулась, и Дезирэ не выдержал: чихнул. Большие серые глаза всмотрелись в его лицо.

– Ты простудился?

Волк рассмеялся:

– Псы бездны не болеют…

– Ты не пёс, ты волк, – рассердилась Осень.

И вдруг потянулась, зажмурилась, и поцеловала. Её губы были нежны, но настойчивы. Дезирэ вскочил, отстраняясь.

– Мы же всё обсудили, мелкая? – спросил, оскалив клыки.

– Ничего мы не обсуждали, – она села, обхватила колени и упрямо уставилась в жёлтые волчьи глаза. – Ты мне сказал, как хочешь ты. Но не спрашивал, чего хочу я.

Волк обернул лапы хвостом и наклонил голову.

– Ладно. И чего же хочешь ты?

– Например, я хочу разговаривать с человеком, а не со зверем.

Он молчал, лишь глаза светились в темноте.

– Ты меня боишься? – провокационно уточнила Осень. – Я не буду приставать. Но волчья морда ужасно не выразительна. Мне нужно видеть твоё лицо.

– Предположим, – волк исчез и на его месте возник злой и взъерошенный Эй. – Дальше?

– Мне шестнадцать…

– Пятнадцать.

– Мне через два месяца будет шестнадцать. И я хочу всего того, чего хотят все девочки моего возраста: любви, обнимашек, поцелуев и… Ну да. Отношений.

– И почему я?

– А ты хотел бы, чтобы это был кто-то другой?

Эй зло выдохнул и встал.

– Я тебе нравлюсь, – прямо заявила девочка, внимательно наблюдая за ним. – И ты мне тоже нравишься. Или отношения с девушками запрещены для псов бездны?

– Нравишься. Ты несовершеннолетняя. Подожди.

– Ты говорил, что я отсюда, не из Первомира. А здесь в четырнадцать уже замуж выдают!

Он покосился на неё, выдохнул, сел рядом с постелью и взял её руки в свои.

– Когда я не-умер, – начал мягко, – мне не было и десяти лет. Когда бездна сожрала меня. Все не-мёртвые растут очень медленно. Мы словно застываем в вечности, понимаешь?

– Да, – она сморгнула, и Дезирэ с досадой увидел в её глазах слёзы.

Светлые реснички слиплись в потемневшие стрелки.

– Меня не надо жалеть, – прорычал он сердито. – Жалеть надо моих «девушек». Осень… обнимашки-вкусняшки это не для меня. Для меня сексуальный голод – это такой же голод. Ты видела, как ест волк? Ну… в зоопарке там? В фильмах? Он рвёт добычу на части. В сексе я теряю контроль и превращаюсь в зверя.

– Но ведь волки волчиц не…

– Ты не волчица. А я не волк, – прошептал Эй. – Я – пёс бездны. Я – карающий меч, пойми ты это, маленькая. Однажды, очень-очень давно, я умирал, и тьма мне предложила не-жизнь, если я пущу её. И я впустил. Этот выбор – окончательный.

Осень хлюпнула носом. Опустила глаза.

– Я… я поняла. Но я всё равно тебя люблю.

– Подожди хотя бы до шестнадцати, – мягко шепнул он. – Я не могу причинять зло маленьким. А лучше – до восемнадцати. А ещё лучше – до пятидесяти. Или до ста.

– Не можешь или не хочешь?

Он наклонился, слизнул слёзы с её щёк:

– Не хочу.

Девочка обхватила его за шею, прижалась, а потом зашептала на ухо:

– Эй… Забрось меня в безопасный мир. Лет на пять. Я просто закончу школу. Выучусь в университете… А ты потом вернёшь меня в ту же секунду. Ты даже соскучиться не успеешь. А я перестану быть несовершеннолетней…

Дезирэ вздрогнул.

– Ты так хочешь быстрее повзрослеть?

– Хочу. И не только. Я хочу научиться. Я поняла, как много всего не умею и не знаю. И…

Он отстранился, заглянул в её серые-серые глаза:

– Осень… А давай честно: что тебе нужно? Для чего вот это всё было?

– Я же уже сказала…

– Врушка. Я не говорил тебе, что чувствую ложь? Человек, когда лжёт, очень волнуется и боится. У него в кровь выбрасывается адреналин. Это сродно запаху дичи. Только чуть-чуть иначе. Я чувствую ваши эмоции: волнение, сексуальное влечение, злость, гнев, нежность, страх.

– Ну, конечно, я боюсь…

– Пульс. Состав крови. Голос меняется. Говори правду или…

– Заточишь в башню?

– Я перестану тебе доверять.

Он встал. Отошёл к окну и отвернулся. Осень несмело подошла и встала за спиной.

– Газгольдер, – произнесла грустно. – Понимаешь, в закромах еды для всех надолго не хватит. Мы тут поговорили с местными купцами и ремесленниками. Нужно покупать. И пшеницу и всё такое. Но денег нет, а, значит, нас спасёт только торговля.

– И?

Она переступила с ноги на ногу. Продолжила чуть менее неуверенно:

– Они сказали, что смогут сделать такую же зажигалку, как у меня. Не пластиковую, а стеклянную, конечно. Но… Понимаешь, здесь нет зажигалок. Для них это чудо. А, значит, можно их продавать очень дорого. Это же очень удобно, когда не огниво, которое может намокнуть, а раз и… А ещё мы бы сделали уличное освещение. Но, чтобы выкачивать бензин, технологии нужны. А газгольдер… Мы были на экскурсии, на Обводном канале. В Питере. Классом. Но я ничего не умею! Я не смогла им объяснить, как он устроен! Мне очень-очень нужно как можно быстрее стать инженером и…