Текст книги "Порошок в зеркалах (СИ)"

Автор книги: Анастасия Эльберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава одиннадцатая

– Вы все-таки откажетесь от обеда? Даже если я скажу, что угощаю?

– Большое спасибо. Я не голоден.

Профессор Монтгомери взял нож и вилку и в очередной раз посмотрел на своего соседа по столу. Доктор Мори улыбнулся и одобрительно кивнул.

– Приятного аппетита.

– Вы выглядите совсем больным. Похоже, два дня отпуска не пошли вам на пользу?

– Я заканчиваю научную работу, так что отпуском это можно было назвать с трудом.

Профессор Монтгомери покачал головой.

– Мне не нравится ваше состояние. И еще меньше мне нравится ваше упрямство, которому я не вижу причин. Я знаю отличного онколога, и я хочу, чтобы вы побеседовали с ним. Это вас ни к чему не обязывает. Просто консультация.

– Вы знаете мое мнение на этот счет.

– Тогда возьмите пару недель отпуска и слетайте куда-нибудь к морю. Мне кажется, что климат этого города усугубляет ваше состояние. И возьмите свою красавицу-женщину с собой.

Доктор Мори перебирал в руках стакан с кофе и смотрел на часы на стене больничного кафетерия. Профессор Монтгомери оторвался от еды.

– Я сказал что-то не очень уместное? – спросил он. – Надеюсь, в личной жизни у вас все хорошо?

– В личной жизни у меня всегда все хорошо. Почти всегда.

Профессор Монтгомери отложил вилку.

– Послушайте, Вивиан, – сказал он. – Вы знаете, что я отношусь к вам как к сыну, и не только потому, что вы – самый младший из моих врачей, но и потому, что я симпатизирую вам как человеку. Когда вы пришли ко мне на собеседование – это было давно, но вы, конечно, помните тот день – я сразу понял, что не пожалею о том, что взял вас на работу. Вы знаете, что есть пациенты, которые не соглашаются, чтобы их оперировали другие врачи и ждут, что вы их прооперируете?

– Пока что я слышал такое только о докторе Миллере.

– Кстати, о докторе Миллере. Он через месяц переезжает в другой город. Я думаю, что вы сможете заменить его на должности руководителя онкологического отделения.

Вивиан поднял на него глаза. Профессор Монтгомери налил себе стакан воды и продолжил.

– Но у меня есть одно условие. Я хочу, чтобы вы задумались о своей жизни. Ваша склонность к саморазрушению не принесет ничего хорошего ни вам, ни окружающим. Вокруг вас есть много людей, которые ценят вас и хотят, чтобы вы вели себя благоразумно. Ваша женщина согласилась бы со мной, если бы она здесь присутствовала. – Он достал сотовый телефон. – Я дам вам номер моего друга – того, о ком я вам говорил. Даже если вы не узнаете ничего нового, просто побеседуйте с ним.

Доктор Мори снова кивнул и, тоже взяв со стола сотовый телефон, записал продиктованный профессором Монтгомери номер.

– В чем-то вы правы, профессор, – сказал он.

– Прошу прощения, что прерываю вас. Приятного аппетита, профессор.

Анжелика Гентингтон положила в карман халата пейджер.

– Присоединяйтесь. – Профессор Монтгомери кивнул на свободный стул. – Мясо очень вкусное. А ваш коллега, похоже, решил объявить голодовку – уже второй день за обедом он ничего не ест и позволяет себе только стакан черного кофе без сахара.

– Благодарю, я не голодна. – Анжелика посмотрела на Вивиана. – Мне нужна ваша консультация, доктор Мори. Но, если вы еще не закончили вашу беседу, я могу подождать.

– Все в порядке, доктор Гентингтон. – Вивиан поднялся и кивнул на прощание профессору Монтгомери. – Я обязательно созвонюсь с вашим знакомым.

– Не забудьте сообщить мне о результатах.

Прикрыв дверь своего кабинета, Анжелика подошла к столу и принялась приводить в порядок лежавшие на нем папки.

– Садитесь, – пригласила она. – Надеюсь, я не отвлекаю вас от важных дел? Операций у вас сегодня нет, а первый пациент будет через час. Единственный пациент после обеда, если я не ошибаюсь?

– Нет, потом ко мне заглянут еще двое. – Вивиан наблюдал за тем, как она раскладывает бумаги и прячет папки в ящик стола. – Признаться, я удивлен таким вниманием к моей работе. Насчет операционной я еще могу что-то предположить: может, вам срочно что-то понадобилось, а расписание не позволяет… но пациенты? Вы таким никогда не интересовались.

– Все случается впервые, доктор Мори. Вы часто повторяете эту фразу.

– Так что вы хотели у меня спросить?

Анжелика отложила папки и посмотрела на него.

– Вы оставляете впечатление умного человека, – сказала она. – Или, по крайней мере, такого, который быстро понимает, что к чему.

– Если вам нужна моя консультация как онколога, вы можете сказать об этом прямо. Или вам нужна моя консультация как психоаналитика?

– Мне нужна ваша консультация как человека, которому не дает покоя моя личная жизнь.

Анжелика подошла ближе к гостю и присела на стол – прямо напротив него. Вивиан поборол инстинктивное желание слегка отодвинуться, вежливо подчеркивая дистанцию.

– Видите ли, – заговорила она, – я подумала о нашем с вами разговоре тогда, в кабинете дежурного врача. А потом подумала о нашем с вами разговоре на вечеринке. Конечно, в том, как вы выражаете свои мысли, есть что-то отвратительное. Но это еще не значит, что в этом нет рационального звена.

Пауза затягивалась. Доктор Мори задумчиво потер висок. Анжелика наклонилась к нему.

– Я чем-то отличаюсь от остальных женщин-врачей, с которыми вы работаете?

– На свете нет ни одной похожей женщины, и вы об этом прекрасно знаете.

– Для вас все женщины одинаковы, потому что они женщины. В этом плане я отличаюсь от них?

– Разве что тем, что вы – очень красивая женщина, которая боится самой себя…

– Тогда что вас во мне не устраивает?

Вивиан поднялся и отошел от стола на пару шагов – теперь между ним и Анжеликой находилось кресло.

– Послушайте, доктор Гентингтон. Если вы таким образом решили еще раз подчеркнуть мою аморальность, не стоит. Это перестает быть забавным.

– Мне что, раздеться, чтобы вы поняли, о чем я говорю? Предложить вам заняться любовью в церкви? На кладбище?

Вивиан положил руку на спинку кресла и улыбнулся.

– А если я попрошу вас раздеться, вы это сделаете?

Анжелика легко пожала плечами и принялась расстегивать верхние пуговицы халата.

– Почему бы и нет? Сегодня здесь жарковато.

– Не надо. Доктор Гентингтон, что на вас нашло? Не подумайте, что я хочу вас обидеть…

– А мне кажется, что хотите. Меня нервирует тот факт, что наше общение ограничивается вашими монологами о прелести греха и моими репликами о том, что вас надо сжечь на костре.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула секретарь.

– Прошу прощения, доктор Гентингтон, – сказала она, – к вам пациенты.

Анжелика бросила взгляд на наручные часы.

– Как всегда, на пять минут раньше, – констатировала она.

– Пожалуй, мне пора. – Вивиан подвинул кресло к столу. – Меня пациенты не ждут, но было бы неплохо последовать вашему примеру и разобрать бумаги. И, так как мы не закончили разговор, предлагаю продолжить его вечером.

– Отличная мысль. Приходите в гости. Джеральд уехал на пару недель, так что я буду одна.

…Афродита стояла напротив витрины книжного магазина и изучала яркие обложки новинок.

– Почти ничего хорошего, – уведомила она Адама. – Когда ты закончишь роман? У меня целая куча друзей-писателей, но они так медленно пишут, что хочется выть в голос.

Ночные улицы города освещали фонари, но их молочный свет был слишком слабым, и создавалось впечатление, что темнота намеревается их проглотить. Немногочисленные прохожие торопливо проходили по мостовой, поднимая воротники и кутаясь в шарфы. Дождя не было, но от этого теплее не становилось – дыхание превращалось в пар, который исчезал во мгле и становился частью сумрака.

Афродита достала из кармана плаща бархатные перчатки.

– Тебе не холодно? – спросил Адам.

– Я люблю холодную погоду. И ночь тоже люблю. Я часто гуляю ночью.

– В одиночестве?

Она пожала плечами.

– Кого мне бояться? Вампиров? Маньяков? Серийных убийц? – Она достала сигареты и, прикрыв огонек зажигалки рукой, закурила. – Кроме того, все вещи не от мира сего вызывают во мне любопытство.

Адам понимающе кивнул.

– Не могу с тобой согласиться, но о вкусах не спорят.

– А почему бы тебе для разнообразия не поспорить? Или ты думаешь, что маньяк или серийный убийца – это что-то, что должно вызывать любопытство?

– У меня это любопытства не вызывает, но ведь все люди разные.

– Иногда мне хочется сказать, что ты скучен. Ты когда-нибудь задумывался о том, что в тебе интересного? – Заметив, что Адам собирается ответить, она остановила его жестом. – Нет, не для меня. Для самого себя. Другим наплевать, что ты о себе думаешь. Для себя ты когда-нибудь пытался ответить на этот вопрос? Не думая о том, какое впечатление ты произведешь на других людей?

– Нет, – честно ответил Адам.

– Вот тебе и ответ на твой давний вопрос о том, что меня связывает с доктором.

Они снова двинулись по тротуару в неопределенном направлении. Легкий ветерок шевелил волосы Афродиты – не собранные и не прикрытые беретом, они свободно лежали на плечах.

– Он производит такое впечатление не потому, что у него какие-то особенные взгляды на жизнь, а потому, что он хорошо осведомлен о самом себе. И каждый день задает себе новые вопросы на этот счет. Просто для других это зачастую не заметно. Да и не важно. Кому какое дело, что ты о себе думаешь? Когда мы с ним познакомились, он тоже у меня спросил: «Как ты думаешь, что в тебе интересного?». И я так же, как и ты, промолчала, потому что ответа на этот вопрос у меня не было.

– А потом ты на него ответила?

– Да. Но потом появились другие вопросы. – Афродита посмотрела на звездное небо и затянулась сигаретой. – Вначале мне было любопытно. Мне нравилось с ним разговаривать, в его обществе я чувствовала себя уверенно и спокойно. У меня было ощущение, что я могу спать с ним в одной постели обнаженной, но он и пальцем ко мне не прикоснется – настолько я ему доверяла. Ну, это, конечно, образное сравнение. – Она рассмеялась и посмотрела на Адама. – В то время я не могла думать о чем-то большем. Его предложение собрать вещи и переехать к нему оказалось для меня полной неожиданностью…

Афродита замолчала, разглядывая подвыпивших подростков, которые прогуливались по другой стороне улицы.

– Если честно, не знаю, чем я его так зацепила. У меня не такая уж чтобы выдающаяся внешность – я всегда считала себя симпатичной, но не более. Я не была тогда опытной и искусной любовницей. Наверное, в этом мире есть что-то, чего мы не понимаем. То есть, я в этом уверена – есть, и это что-то сводит незнакомых людей. И не стоит пытаться понять логику. Мы занимались любовью, потом сидели на балконе и смотрели на звезды, потом снова занимались любовью… наверное, он подумал, что зря со мной связался. Впрочем, мне он этого не говорил. С другой стороны, если бы не я, он бы не решился на вторую диссертацию. Так что в какой-то мере мы повлияли друг на друга. Хорошо или плохо – это другой вопрос. – Афродита выбросила недокуренную сигарету и потушила ее каблуком сапога. – Однажды он дал мне попробовать тот кофе, который ты недавно пил. И потом сказал: «Мне нравится, что ты начинаешь понимать». Я не знала, что это значит. Но потом поняла.

– И что же это значит?

– На самом деле, это значит очень многое, Адам. К примеру, то, что иногда мы осознаем, что совсем не те, кем являемся. Но если у нас нет мужества это признать, если у нас недостаточно смелости для того, чтобы идти той дорогой, которая нам нравится, то мы будем стоять на месте, и в конце пути так никуда и не придем – потому, что не двигались. Дело тут не в пороке. Дело тут в том, что люди боятся исследовать себя изнутри не потому, что они испытывают страх перед откровенностью. Они боятся найти там что-то безумное. Что-то, что заставит их пересмотреть свои взгляды на вещи. Когда они переступают через этот страх, то начинают понимать.

Адам слушал таинственные и пугающие звуки ночного города. Все они были приглушенными, почти неслышными, и это только усиливало мистический эффект.

– Понимаю, – сказал он.

– Ты уже давно начал понимать. Но основная масса открытий тебя ожидает впереди.

Спутники снова замолчали. Афродита разглядывала камни мостовой под ногами.

– Ты веришь в любовь, Адам? – спросила она.

– Не думаю, что тут уместно говорить о вере.

– Эти мысли не выходят у меня из головы. – Она поддела носком сапога небольшую веточку. – Мне плохо без него, понимаешь? И становится еще хуже, когда я думаю о том, что сделала ему больно. Уж чего-чего, а боли в его жизни больше чем достаточно. Когда ему совсем плохо, он пьет снотворное и засыпает, а я ложусь рядом и обнимаю его. И мне хочется думать, что так ему будет легче. Если бы я могла взять часть боли себе, то обязательно бы это сделала…

– Я думаю, вам стоит поговорить. Позвони ему. Или приди домой. Он ведь тебя не выгонит.

Афродита покачала головой.

– Он должен подумать в одиночестве, вообразить себе ужасные картины и довести себя до нервного срыва, а потом позвонить и сказать, что хочет меня видеть. Ох, мужчины. – Она подняла воротник плаща. – Пойдем домой. Там есть горячий чай.

Глава двенадцатая

Светловолосый молодой врач сидел за столом и мелким, слегка угловатым почерком заполнял медицинскую карту пациента. В какой-то момент перо ручки едва слышно скрипнуло, и на бумаге появилась крохотная лужица чернил.

– Ну вот, – печально проговорил врач, спешно прикладывая к чернильному пятну промокательную бумагу. – И почему, когда нужно заполнить важные бумаги, мне под руку всегда попадается этот паркер? – Он открыл ящик стола. – Ничего не понимаю. У меня тут был целый склад канцелярских принадлежностей… доктор Мори, у вас, случайно, нет ручки?

Вивиан достал из кармана пиджака ручку и положил ее на стол.

– Прошу вас. Только сделайте одолжение – не называйте меня доктором. Я ведь просил вас обращаться ко мне по имени.

Врач кивнул и снова склонился над картой.

– Вы нервничаете, – заметил доктор Мори. – Потому, что вы младше меня на три года, и я тоже врач, но сижу тут в качестве пациента, или по другой причине?

– Если честно, доктор… ох, простите, Вивиан, – тут же поправил сам себя врач. – У меня дома на полке стоят ваши книги, тут, в столе, лежат ваши научные работы… и вдруг профессор Монтгомери рекомендует меня вам как специалиста по онкологии. Это воспринимается как… злая шутка. И, если совсем честно, я думал, что вы будете вести себя иначе.

Вивиан провел ладонью по конверту с рентгеновскими снимками, который лежал на столе.

– И как же я должен был себя вести?

– Как… врач. Я боялся, что вы поставите под сомнение мой диагноз, и…

– Я расскажу вам невеселую историю, доктор Лоуренс. В первые дни моей практики ко мне на прием пришел пациент, который тоже был онкологом. У него была злокачественная опухоль пищевода, почти классический случай. Вместе с результатами анализа крови и биопсии диагноз поставил бы даже студент. Врач сообщил мне, что диагност из меня хуже некуда, онколог – тем более, и что мне надо вернуться в университет для того, чтобы повторить материал. Потом он, наверное, решил, что я еще не до конца убедился в своем непрофессионализме, и назвал мне с десяток медицинских терминов, которые я слышал впервые. После этого я прихожу на прием к врачу не как врач, а как пациент.

Доктор Лоуренс вздохнул с облегчением и дописал оставшиеся пару строк в карте.

– Ну, вот и все, – сказал он.

– Каким будет приговор, доктор?

Врач взял снимки.

– Знаете, я хотел сказать вам, что вы очень мужественный человек. У меня есть пациенты с диагнозом, аналогичным вашему, и они не могут встать с постели без лошадиной дозы морфия. А вы преподаете, занимаетесь наукой, работаете… и еще вы оперирующий хирург… – Доктор Лоуренс посмотрел на Вивиана. – Вы много курите?

– Две-три сигареты в день. Иногда могу не курить пару недель.

Доктор Лоуренс поднял бровь.

– Но я думал…

– Когда я учился в университете, у меня в кармане была пачка хороших сигарет, но половину я раздавал друзьям, потому что стипендия у нас была жалкая, а курить им хотелось. Я мог выкурить пару сигарет в баре или на вечеринке, но позволял себе это очень редко. Попробовали бы вы, доктор, танцевать, будучи курильщиком. Когда-то я даже пробегал три раза в неделю по десять километров. Хорошие были времена. В этом, – он кивнул на лежавший на столе портсигар, – не больше никотина, чем в табаке для кальяна. Для меня гораздо важнее спасительный опиум.

– Не думаю, что это лучше, чем никотин.

– Зато это предпочтительнее боли.

Врач пожал плечами.

– Это ваш выбор. Думаю, вы сами понимаете.

– Если бы я выбирал между саркомой и здоровьем, то предпочел бы здоровье. Потому что саркома – не та женщина, которую я хотел бы ощущать неотъемлемой частью себя.

– Если вы хотите делать операцию, то решение вам нужно принимать сейчас. – Заметив, что Вивиан хочет что-то сказать, доктор Лоуренс покачал головой. – Перед тем, как отвечать, подумайте. Я не буду обещать вам полное выздоровление. Но вы проживете еще как минимум десять лет. Сейчас вам тридцать три. Десять лет – это огромный срок.

– Давайте отнимем от этого срока год, во время которого я вряд ли смогу полноценно работать после операции. И у нас получится девять лет. На пару лет больше оптимистичного прогноза, который мне давал мой лечащий врач.

– Из обещанных вам семи лет как минимум три года вы проведете в больнице больше времени, чем вы проводите сейчас, будучи врачом. А в последний год вы не сможете встать с кровати, потому что та боль, которую вы сейчас чувствуете во время самых сильных приступов, не будет идти ни в какое сравнение с болью, которую вы будете чувствовать тогда. Вам не помогут ни морфий, ни опиумный пластырь. Вы будете хотеть только одного – умереть. Вы тоже онколог. Вы видели глаза людей, которым осталось жить пару недель. Героизм – это хорошо, доктор Мори. Но боль делает из любого героя ничтожество. И мне бы не хотелось видеть вас через несколько лет в палате этажом ниже.

Вивиан молчал, разглядывая лежавшие на столе снимки. Доктор Лоуренс закрыл карту и отложил ручку. За окном послышалась сирена «скорой помощи», и приятный женский голос диспетчера в громкоговорителе попросил нескольких врачей «срочно спуститься в приемный покой».

– Я должен подумать, доктор, – заговорил Вивиан. – Я сообщу вам о своем решении.

– Надеюсь, оно будет правильным.

– Я тоже.

– У меня есть к вам небольшая просьба. – Доктор Лоуренс смутился. – Я знаю, что вы сейчас работаете над экспериментальным лекарством от рака крови, и ищете студентов-практикантов для того, чтобы они помогали вам в исследовании.

– Вас интересует исследование? Вы, конечно, давно не студент и не практикант, но я сочту за честь работать с вами. Статью мы напишем вместе, и половина лавров победителя достанется вам.

– Что вы, я и не думал про статью…

– Жаль. Ваша жена тяготеет к научной работе. Милена Лоуренс – это ведь ваша жена? Третий курс. Я читаю им лекции по теории клинического психоанализа. Она сидит в первом ряду и задает больше вопросов, чем все студенты в группе вместе взятые. Иногда ее вопросы ставят меня в тупик.

– Она не раз говорила мне, что плохо понимает материал, и ей приходится задавать много вопросов… и что она чувствует себя неуютно, потому что иногда кажется, что вопросы задает только она одна.

– Так, значит, это все же ваша жена. Очень хорошо. Один раз она задала мне вопрос насчет несоответствий в теории профессора Фрейда, и я всю ночь просидел над книгами, но ответа так и не нашел. Надеюсь, она во мне не разочаровалась…

– Доктор Лоуренс, срочно спуститесь в приемный покой, – снова раздался в громкоговорителе голос диспетчера.

Врач поспешно поднялся и взял со стола стетоскоп.

– Простите, – извинился он. – Каждый раз, когда я дежурю, мир переворачивается с ног на голову. – Он посмотрел на Вивиана. – Я жду вашего звонка.

– Мне нужно будет побеседовать с вами насчет исследования. Вы сможете заглянуть в университет послезавтра около полудня?

– Да, послезавтра у меня выходной, так что я свободен.

– Мой кабинет находится на третьем этаже, первая дверь справа от лестницы. Вы доберетесь до города на поезде или, может быть, вас подвезти?

– У меня есть машина.

– Был рад знакомству, доктор Лоуренс.

– Взаимно, – кивнул врач и, пожав Вивиану руку, вышел из кабинета.

Анжелика Гентингтон несколько секунд изучала стоявшего на пороге ее квартиры доктора Мори, после чего посторонилась и пригласила его войти.

– Прошу прощения, что подвел вас вчера, – заговорил Вивиан, снимая плащ. – Мой интерн в очередной раз что-то отчудил в приемном покое, и мне пришлось ему помочь.

– Это тот самый Эрик Кросс? Вы с ним были в кабинете дежурного врача в тот вечер, когда я плохо себя чувствовала?

– Да, это тот самый Эрик Кросс, которому не помешало бы укоротить язык. И еще ему пора понять, что врач должен уметь брать ответственность за свои поступки.

Анжелика взяла у гостя плащ.

– Он произвел на меня впечатление вежливого молодого человека.

– Просто вы ему нравитесь, и с вами он ведет себя иначе. Как прошел ваш день?

– Сегодня у меня был выходной. Я слышала, что вас можно поздравить, вы замените доктора Миллера на должности руководителя онкологического отделения?

– Надо же, как быстро распространяются слухи. И теперь можно будет сказать, что шампанское я принес для того, чтобы это отметить.

– Присаживайтесь. Я принесу бокалы.

В гостиной не было ничего, кроме дивана, двух кресел, журнального столика, шкафа с прозрачными дверцами с аккуратно расставленной праздничной посудой внутри и небольшого пианино. Вторая часть комнаты была отделена прозрачной светло-серой ширмой с японским рисунком. Отделенный уголок служил не для приема гостей, а для другой цели: помимо двух удобных кресел, там можно было увидеть стереосистему, телевизор и проигрыватель DVD.

Стремление уделять всему свое место было совсем не характерно для Джеральда, но более чем характерно для Анжелики. Чего нельзя было сказать о картинах и небольших скульптурах: Джеральд всегда тяготел к искусству «не для всех», а Анжелика любила понятные и простые полотна и скульптуры.

– Вы голодны?

Вивиан отвлекся от изучения гостиной.

– Нет, спасибо. Позвольте, я помогу вам с шампанским.

Анжелика согласно кивнула и, поставив принесенные бокалы на стол, опустилась в одно из кресел. На этот раз она остановила свой выбор на маленьком черном платье: юбка чуть выше колена, декольте и открытая спина. Туфли на высоком каблуке и свободно лежавшие на плечах волосы завершали образ. Обычно доктор Гентингтон носила удобную обувь на плоской подошве и собирала волосы в строгую прическу. То же самое можно было сказать и о ярком макияже: на работе Анжелика пользовалась бледно-розовой губной помадой, и на этом ее роман с косметикой заканчивался. Цепочка с крестиком до сих пор была на ее шее, но на этот раз к ней прибавилась тонкая нитка жемчуга.

– Вы замечательно выглядите.

– Вы наконец-то увидели мои ноги, доктор Мори. Вы счастливы?

В дополнение к своим словам Анжелика положила ногу на ногу. Вивиан отдал ей один из бокалов.

– Не буду отрицать очевидного. Но ваш тон мне не нравится. Вы говорите так, будто я пришел с целью вас соблазнить.

– Ах, так вы пришли для того, чтобы выпить со мной?

– Мы обсудим это позже. – Вивиан поднял бокал. – Ваше здоровье.

Анжелика сделала пару глотков шампанского.

– Ваша женщина, похоже, разделяет ваши свободные взгляды на многочисленные любовные связи? Иначе вы не пришли бы ко мне вот так, да еще и вечером.

– Похоже на то. А вы в очередной раз поссорились со своим мужем?

Она легко пожала плечами.

– Я бы так не сказала. Мы уже пару месяцев почти не общаемся, и никто не делает шагов навстречу. Иногда я думаю о том, что наш брак уже себя изжил. Или же это просто кризис трех лет?

– Ох, эти психологи. Они готовы на все, чтобы оправдать свои диагнозы. Даже выдумывают теории о кризисах отношений.

– А вы не верите в эти теории?

– Я практикующий психоаналитик, доктор Гентингтон. Не думаю, что мои пациенты вылечатся от фразы «у вас кризис трех лет». Я ищу причины, а не оправдываю происходящее в жизни людей теориями. Во всяком случае, мне не хотелось бы думать, что вы вели себя подобным образом вчера потому, что у вас проблемы с Джеральдом.

– Как мне кажется, одно с другим не связано.

Вивиан сел в кресло напротив нее.

– Кто из вас музыкант? – спросил он, кивнув на пианино.

– Я. Вы хотите, чтобы я вам сыграла?

– В другой раз. Вы мне нравитесь, доктор Мори.

В ожидании ответа Анжелика провела ладонью по волосам.

– Когда вам пришла в голову такая мысль?

– Незадолго после того, как мы с вами познакомились. Хотя… не буду обманывать, скажу точнее. Мы тогда вместе дежурили, и «скорая» привезла пациента с кардиостимулятором. Вы не знали, что с ним делать, и позвали меня. Когда я вошла в операционную, вы выглядели совершенно потерянным. Обычно меня злит подобное поведение молодых врачей, но в тот раз я не разозлилась. В вас есть что-то очень трогательное, когда вы растеряны.

– Помню, вы тогда довольно грубо крикнули мне: «Доктор Мори, что вы стоите, как студент-первокурсник во время первого визита в анатомичку? Готовьте инструменты!». Я знал, что нужно готовить инструменты, но руки у меня дрожали так, что я боялся к чему-либо прикасаться.

– Если вы заметили, в операционной я обычно разговариваю на повышенных тонах.

– Да, вы любите, когда вам подчиняются. Это помогает вам загнать подальше мысли о том, что внутри вы ощущаете совсем другое.

Анжелика подняла бровь, но через долю секунды ее лицо снова приняло спокойное выражение.

– Может быть, – коротко ответила она.

– Вы плохо знаете себя, доктор Гентингтон. Вы выбрали религию потому, что она дает вам возможность не мучить себя мыслями о собственной природе и желаниях. Когда за вас кто-то выбирает путь, жить комфортнее. У вас есть ответы на все вопросы. Если у вас нет ответа на какой-то вопрос, вы о нем забываете, считая его неправильным. Но когда-нибудь у вас появится вопрос, на который вам во что бы то ни стало нужно будет найти ответ. Что вы будете делать тогда?

– Я не задаю себе таких вопросов.

– Я могу попросить вас подойти к зеркалу?

Анжелика поднялась и подошла к большому зеркалу, висевшему на противоположной стене. Вивиан встал рядом, но чуть в стороне – так, чтобы она не видела его отражения.

– Вы хотите, чтобы я полюбовалась на себя? – с улыбкой спросила Анжелика.

– Я хочу, чтобы вы разделись.

Анжелика сняла с плеч платье, выскользнула из туфель. Вивиан кивнул, предлагая продолжать.

– Полностью? – спросила она неуверенно.

– Да.

– Вот, пожалуйста. Вы довольны?

– А теперь посмотрите на себя. Для начала посмотрите в глаза. А потом оглядите целиком.

Анжелика оглядела свое отражение.

– Что вы видите? – задал очередной вопрос Вивиан.

– Я вижу… свое тело. Вместилище души.

– Как часто вы разглядываете себя вот так, в полный рост, без одежды? Что вы чувствуете?

Анжелика молчала. Она продолжала изучать свое отражение, и постепенно ее щеки заливались румянцем.

– Вас это смущает? – заговорил доктор Мори.

– Да, думаю, что так.

– Почему вы боитесь собственного тела? Не потому ли, что вы с ним не знакомы? Вы скрываете его одеждой, вам и в голову не приходит посмотреть на него вот так. Вы боитесь увидеть что-то страшное?

– Я… я не знаю.

– Подумайте о том, что вы не просто боитесь собственного тела. Вы боитесь его реакций. Вы не знаете, что доставляет ему удовольствие. Вы не знаете, как ваша кожа реагирует на прикосновения. Попробуйте прикоснуться к себе. Не бойтесь. Это не страшно.

Анжелика провела рукой по плечам, прикоснулась к груди и к животу.

– Вы продолжите бояться себя, если не будете знать свое тело. Вы можете спрятаться от кого угодно, но только не от себя. Если вы не можете ответить на вопрос «что вы хотите» для себя как вы ответите на этот вопрос, если его задаст кто-то другой? К примеру, ваш муж? Конечно, вы будете чувствовать себя несчастной. Как вы сказали? Вместилище души? Как вы думаете, душе, этому совершенному – по крайней мере, более совершенному, чем тело – созданию, будет уютно, если вы не заботитесь о совершенствовании ее вместилища?

– Я не думаю, что грех – это стремление к совершенству.

– Слово «грех» придумали те люди, которые боятся самих себя, доктор Гентингтон. Грех – это не запрет делать то, что может доставить вам удовольствие. Это добровольное заключение в придуманные кем-то рамки, которые не дают жить полной жизнью.

– Вы точно Дьявол, доктор Мори. Сегодня я в этом убедилась.

Вивиан подошел к ней и обнял за плечи. Анжелика вздрогнула и посмотрела на него в зеркало.

– Ни крестик, ни еженедельные походы в церковь не меняют вас изнутри. Сколько бы мы ни тянулись к религии, мы останемся людьми. Конечно, душа тянется к прекрасному, если ваши взгляды достаточно широки. Но помимо души у нас есть еще и тело. Мы изучаем психологию, соционику, физиогномику… но почему мы уделяем так мало внимания нашему телу? Науку о душе давно возвели в культ. А в культе тела есть что-то постыдное?

– В этом нет ничего постыдного, если не переходить границы.

– Границы, которые вам указала религия? Которые вам указывают окружающие, тем самым оправдывая в собственных глазах свою ограниченность? Или границы, которые придумали вы, опираясь на какие-то мифические моральные принципы? Для того чтобы узнать свои границы, вы должны узнать то, что находится внутри этих границ. Зачем рисовать карту, если вы и понятия не имеете, что это за карта и как с ней работать?

Теперь Анжелика смотрела не на свое отражение, а в пол, и молчала.

– Скажите что-нибудь, – попросил Вивиан. – Я чувствую себя неуютно.

– Я тоже чувствую себя неуютно.

– Тогда, думаю, мне лучше уйти.

Она коснулась его руки на своем плече.

– Нет, – ответила она негромко. – Я хочу, чтобы вы остались.

– Но вы сказали, что чувствуете себя неуютно. Я решил, что…

– Мне наплевать на то, что вы решили.

Вивиан коснулся ее волос. Анжелика снова смотрела в зеркало.

– У меня тоже есть границы, но через пять секунд я переступлю последнюю. И за ней границ нет.

– Хорошо. Вы поможете мне составить карту. Или, по крайней мере, сделать ее набросок.