Текст книги "Моя дурацкая гордость (СИ)"

Автор книги: Анастасия Эр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

По правде, у меня создавалось впечатление, что поодиночке мы ни на что не годны. Гордей уже который день цедил слова сквозь зубы, а на парах уныло торчал за последней партой, в моей башке болталась пара дохлых идей, но легче застрелиться из собственной палочки, чем реализовать их без Псаря. Хьюстон с Прогнозом делали вид, что ничего не произошло и, судя по загадочным мордам, готовили какую-то подлянку.

Я перебирал в башке способы помириться с Псарем, но ничего лучше, чем расквасить ему нос, не нашел.

– Подойди и извинись сам, – мы с Хьюстоном ссали в туалете на четвертом этаже.

– Почему я должен извиняться? Он эту кашу заварил, а я расхлебывай? Я же уже сказал, что развязался с Елизаровой. К тому же, Псарь, похоже, с самого начала на нее не зарился.

– Выходит, ты был неправ? – Он вжикнул «молнией» на штанах и спустил воду.

– Я всегда прав. – Я повторил за ним и наклонился к сумке. – Лучше скажи, что мне делать?

– Ну. – Хьюстон направился к выходу. – Пообещай себе, что к вечеру ты помиришься с Гордеем, а ночью поощришь себя, трахнув Елизарову.

– Я же сказал, что завязал с ней.

– Значит, Светку, – сказал Рома так, будто эти двое взаимозаменяемы. В принципе, так оно и есть, когда стоит. – Но! – он резко развернулся и ткнул меня в грудь указательным пальцем. Я запнулся и чуть не налетел на Громова, который приперся отлить. – Только если помиришься с Гордеем. Не помиришься – будешь лысого гонять как лузер.

– Офигенная мотивация.

Но действенная.

После обеда Псарь вышел из Главного зала первым. Он всегда сидел с нами, несмотря на то, что почти не разговаривал. Ну как с нами… Типа с Хьюстоном. А я типа с Прогнозом. Знаете, так родители иногда делят детей: ты, дорогая, читаешь жалобы от Разумовской на старшего, а я восторженные письма Залесского о младшей.

Я взял со скамьи сумку со спортивной формой, со стола пару бутербродов и выскочил вслед за Псарем. К обеду из-за облаков выползло больное солнце, которое совсем не грело, хоть убейся. Иней с травы сгинул, но в целом холод стоял собачий, как раз для Гордея. Он быстро шел по тропинке к опушке, судя по всему, направлялся к Савчуку.

Я решил не орать на весь лес, побежал быстрее, приблизился вплотную и хватанул его за плечо. Псарь, наверное, слышал шаги, потому что не вздрогнул, как будто ждал, когда я заговорю.

– Да погоди ты, – я перевел дыхание. Гордей шел дальше. – Я с тобой разговариваю, Чернорецкий. – Эта блошиная контора меня бесила. Я даже мстительно представил, как блохи на нем спариваются и закатывают бухие вечеринки. Нельзя ведь не подхватить блох, если владеешь целой псарней?

– А я думал, с собственными яйцами. Ты же только их слушаешь.

– Пошел в жопу, Псарь.

– Я-то иду, в самую жопу Виридара, это ты тащишься за мной.

– Надо поговорить. Да стой ты на месте, достал, – я остановился. Гордей прошел еще пару шагов и встал. Но не обернулся. – Слушай, мы оба вели себя как конченные козлы…

– Особенно ты, – хмыкнул Псарь и наконец-то соизволил посмотреть мне в глаза.

– Подъебнул? Отлично. Пусть так, – через силу признал я. – Ты встал на защиту Елизаровой просто так, из благородства, ты не хочешь ей присунуть, у тебя есть Эмма и в перспективе Чумакова…

– Нет, Чумаковой в перспективе у меня нет, – холодно отозвался Гордей. – А мы, кажется, начинаем ходить по кругу.

– Ах да, Чумакова с Хьюстоном.

– Вот именно, Эмиссар, с Хьюстоном, – казалось, он вот-вот врежет мне по морде. – С Хьюстоном, а Елизарова – с тобой.

– Я с ней…

– Слышал. Ты раз пять сегодня это повторил. Меня не колышет, – выплюнул Псарь. – Тогда я вступился за Елизарову, потому что ублюдки из Виредалиса оскорбили девчонку, которую трахал мой брат, в то время как мой брат строил из себя целку-невредимку и лапал Дубравину. Потому что я считал, что тебе есть до нее дело. Я почему-то думал, что тебе не все равно, кого жарить. Ты больше не трахаешь Елизарову? Отличн-на-а, – он мерзко протянул последний слог, – в следующий раз я буду молча наблюдать, как ее опускают, а потом скажу тебе – и тебе придется это признать – что ты имел общественную дырку, они же Елизарову так и называют, дыркой, приблудной шлюхой, а ты стоишь, пуская слюни, и…

Я услышал хруст костяшек своих пальцев раньше, чем кулак встретился с челюстью Псаря. Резкая боль пронзила кисть и запястье, он отлетел к кривоногой березе и рухнул на траву.

– Пра-авильно, Эмиссар, – заржал он, отплевываясь. Губу я ему расхерачил, конечно. – Давай, заставь меня заткнуться. А то я начал сомневаться, что ты мужик.

– Бей меня, – я схватил его за грудки. – Ну.

– Пшел ты.

Я врезал ему еще раз, и еще. Псарь только гоготал и харкался.

– Что, больше не дает Елизарова? Какая неприятность. Не хочет сосать писю у нашего Эмиссара, – отвратно просюсюкал он.

– Вряд ли она умеет, – я постарался говорить так, будто бы меня ни капли не задевали его слова. – Какая уже разница, хочет или не хочет, ноги она передо мной раздвинула? Раздвинула. Закрыли тему, Псарь. Забудь про Елизарову.

– Га-авно ты, Эмиссар. Я-то забуду, – пожал плечами Гордей, поднимаясь с земли. – Но тогда давай так: чтобы и от тебя я о ней не слышал. Ты сможешь, Эмиссар, я знаю. Я ведь с придурками не дружу.

– Шелудивая скотина, – я усмехнулся, почуяв колоссальное облегчение, и протянул руку.

И тут Псарь размахнулся да так вмазал мне по морде, что искры из глаз посыпались.

– Это тебе за то, что не верил мне. Мы же клялись, забыл?

– А я думал за то, что вел себя как урод.

– И за это тоже. Все, завали. Проехали. Пора привести мой гениальный план в исполнение, а то протухнет. Я и так переносил его в себе.

– То-то от тебя так несет. Протухшим планом.

– Разумовская поди вся извелась, раздумывая, где там Эмиссар с Псарем, ее любимые студенты.

– Наша любимая преподавательница!

– Эй, Родя! Слышь, Двадцать-сантиметров, сюда иди!

Наш однокурсник-бедолага с огромным хером выполз из усадьбы и, скорее всего, надеялся проскользнуть мимо незамеченным. Но у Гордея чутье, никуда от него не деться.

– Да иди, не бойся, разговор есть.

Я втянул сопли, сплюнул, вытер кровь с губы и, поймав хитрый взгляд Псаря, навострил уши.

– Когда мы выпустимся, Виридар закроют по причине унылости, – я сунул палец в рот и потрогал шатающийся резец. – Зуб даю.

***

Губа саднила и на следующий день. Я вспомнил все целебные чары, какие знал от матери, даже заклинание избавления от сухости кожи применил, но все без толку. Псарь ехидно ухмылялся, Хьюстон едва сдерживал довольную лыбу, Прогноз… А Прогноз где-то пропадал.

– Где Леха? – спросил Рома, зевая. Мы только что выползли из спальни. По воскресеньям дрыхли до последнего, пока бока не начинали болеть. Рома взмахнул палочкой, приглаживая волосы и призывая из спальни забытые чертежи.

– На задании, – по обыкновению ответил Псарь, однако на этот раз не шутил. – Вместе с Двадцатисантиметровым. Надеюсь, они не провалят дело, работа ерундовая, даже первокурснику под силу.

– Снова попытаетесь взорвать Виридар? – Чумакова вылезла, как таракан из щели. – Не надоело?

– Как ты могла такое о нас поду-у-умать? – я привычно включил дурака, но Челси гаденько ухмыльнулась и в ответ включила язву:

– Ой, Исаев, твой пегас, никак, взбесился? Кто тебя так? Харя?

– Харе слабо, – я фыркнул. Тупое предположение, что эта сопля вообще способна драться. – Но и в том маловероятном случае, если бы он не зассал, я бы его размазал.

– А кто у нас герой?

– Герой перед тобой, – лениво буркнул Псарь, как будто делая ей одолжение. Он задержал взгляд на ее сиськах, скользнул ниже и снова вернулся к сиськам.

– Чего уставился? – Чумакова нахмурилась.

– Да так, – неопределенно хмыкнул Гордей и широко ухмыльнулся. – Можно вопрос?

– Если про размер, то нельзя.

– Пф, размер я и сам определю. Почему у тебя лифчик черный? Кофта-то белая.

Надо же, какой, оказывается, Псарь внимательный, я бы в жизни не заметил. Все новые таланты открываю в нем. Надо будет спросить, может, он и цвет трусов умеет определять?

Чумакова состроила рожу, как у Шереметьева при виде Масловой и Марковой (те были выдающимися недотепами в боевой магии), и показала Псарю средний палец.

– Может, тебе еще про трусы рассказать?

Да она читает мои мысли.

– Лучше сразу снимай, – он сделал паузу, наверное, затем, чтобы она проплевалась. – Хьюстон до обеда совершенно свободен. Правда, дружище?

– Челси может быть занята, – невозмутимо пожал плечами тот. Железная выдержка, ему бы секретаршей в Магическом Совете работать. Главный Магистр тот еще истерик. Отец рассказывал: то кофе ему холодный принесли, то выступление никуда не годное написали, то (это уже я сам додумал) ноги не так раздвинули. Хьюстон ему бы в полнолуние так раздвинул (горизонты, а не ноги), что у бедняги всю оставшуюся жизнь не встал бы.

Чумакова хихикнула, подошла к нему и нырнула под руку, обняв за поясницу.

– Учтите, мальчики, Еве это не понравится, она вообще нервная в последнее время, – и специально на меня вылупилась, типа одно упоминание об Елизаровой заставит меня обосраться от страха. Или от радости.

– Кого интересует, что скажет Елизарова. А от нервов пусть пальцем себе поделает, должно помочь. – Я взмахнул палочкой, превращая стул в кресло-качалку, и устроился поудобнее, раскачиваясь в такт дробному стуку дождя по стеклу.

Физиономия Чумаковой украсилась лучезарной улыбкой, как будто она всю жизнь хотела услышать от меня именно это.

– Да ей насрать, думаешь ты о ней или нет. Но Ева староста и обречена следить за порядком. – Она прижалась к Хьюстону и потянула его к лестницам в наши спальни. – А насчет нервов… Не сказала бы, что она на взводе из-за того, что ты сказал. Скорее, – Чумакова одернула юбку и замялась, поиграв бровями, – наоборот.

И увела Рому трахаться.

Псарь всем своим видом выражал недовольство, но, строго говоря, речь об Елизаровой завел не я. Я свои обещания держу. Ни слова больше о Елизаровой.

– Думаешь, Лехе и Роде удастся отвлечь Разумовскую и Селиверстова? – нужно было поскорее увести разговор в сторону. – Актеры из них, как из меня домовенок.

Тропинина и Залесский опасности не представляли. Первая почти жила в оранжереях, среди своих ортилий и ятрышника, а второй наверняка упился медовухой и варил очередную гадость для следующего занятия.

– Значит, очень даже неплохие, – заржал Гордей. – А что, прикинь, снимем с тебя штаны, нарядим в хлам, дадим поднос в руки и заставим чесать пятки Цареградскому.

– Ага, подносом чесать, – я перестал качаться и как следует наподдал ему.

– Я же специально позвал этого Большехуя Обыкновенного. Он пока выговорит, что ему надо, Разумовская поседеет. Представляешь Разумовскую седой? Я – нет. А Лехе я посоветовал загрузить Селиверстова вопросом о немых заклятиях.

– Каким?

– Почему Тяжкие чары не бывают немыми. Ты знаешь?

– Не-а.

А действительно, почему?

– Вот и я не знаю, а Прогноз тем более. Я, правда, забыл сказать ему, чтобы запомнил ответ. Интересно же…

Псарь махнул Эмме, и та, воспользовавшись предлогом, подошла типа поздороваться. С минуту они о чем-то говорили, ну, ясное дело, о чем, потом Псарь решился.

– Так, ладно, – Гордей помял ее задницу и обернулся ко мне: – Слушай, Эмиссар, как эти двое вернутся, спускайтесь в холл, окей? Я быстро, – он бросил взгляд на Эмму, как будто примеривался, сколько ему надо времени. Если сегодня Эмма страшная и не выспавшаяся, значит, не меньше часа, а если хорошенькая и без трусов, то и за двадцать минут уложится. – Буду через полчаса.

Ага, выходит, с мордашкой у Эммы лады, но она в трусах.

Я пожал плечами и кивнул.

Самое стремное чувство, когда все свалили с девчонками, а ты остался один как лузер. Сразу чувствуешь себя ущербным неудачником.

В принципе, я довольно быстро убедил себя, что при желании мог тоже свалить с какой-нибудь пташкой, но должен же кто-то дождаться Прогноза и Родю.

Эти двое явились около десяти. Завтрак мы, разумеется, пропустили, зато разведка донесла, что задание выполнено успешно. Родя, кстати, мучил Юстину надуманными проблемам. Псарь, если не ошибаюсь, настроил его ныть о хреновых взаимоотношениях на факультете. Мало того, что нудно, так еще и в исполнении Роди – хоть вешайся. Если Разумовская терпела его до конца, можно выдать ей награду как обладательнице железных нервов.

Так вот, в общаге Виредалиса в эти минуты, по моим расчетам, творилось светопреставление. Вчера мы, надев Скрыт-медальон, пробрались в их уютный флигель и, пока они дрыхли, распихали по всем углам Взрыв-дерьмо. Это такие штуки, которые лопаются и орошают все вокруг смердящей жижей. Они должны были сработать с периодичностью в пять минут. Около часа трах-та-ра-раха и общага в дерьме гарантированы.

Разумовская и Селиверстов ворвались в общежитие Виредалиса взрыве на пятом, под конец подтянулись Залесский, пришедший, вероятно, поглазеть, и Тропинина, почуявшая запах своего любимого удобрения.

Нас, само собой, поймали. Да мы особо и не скрывались, потому что в нашей поимке была вся соль гениального плана Псаря. Торчали в холле почти час, чтобы уж точно попасться на глаза разъяренной Юстине, хотя за это время можно было не только смотаться в Высоты, но и уехать в Новосиб, никто бы не заметил.

– Профессор! Профессор Разумовская, – тонким голосом проговорила Наташка, та самая, с которой я гулял пару раз в прошлом году. – Смотрите!

Со всех лиц студентов Виредалиса разом сползли улыбки. Эти козлы рассчитывали на прилюдную казнь как минимум, а получили цирк с единорогами.

– Что вы имеете в виду, Логинова?

– Вы не вычитаете у них очки, а…

– Юстина Константиновна, Наташа права, – спокойно перебил Громов, брезгливо подергивая носом. Мне иногда кажется, что его не способен вывести из себя даже проигрыш их сборной в финальном матче. – Баллы прибавляются.

– Смотрите, профессор, – Пашков указал на огромный экран с рейтингом факультетов. – Минус два балла Флавальеху за нерасторопность старост.

Старосты выпучили глаза. Кажется, кого-то вечером ждут разборки.

Рейтинг Флавальеха стал больше на два очка.

– Сергей Андреевич? – растерялась Юстина.

– Юстина Константиновна? – в той же манере протянул Селиверстов и сложил на груди руки.

А экран мы еще вчера заговорили. Проще простого.

– Как вы это сделали? – прошипел дурно воняющий навозом Меркулов, наклонившись ко мне и от удивления забыв, что мы с ним терпеть друг друга не можем.

– Да очень просто, – я прищелкнул пальцами перед самым его носом. – Элементарное заклятие Путаницы. – Я ухмыльнулся и подмигнул. Его дурацкий вид поднимал настроение. – Ну-ка, Сева, штрафани меня.

– Минус десять очков с Рубербосха за…

– Ну-у?

– За то, что…

– Блин, Свиззаровский, нашел проблему. Эй, Пашков, у тебя член маленький, у меня большой палец толще! – Тот вытаращился на меня, будто это я в дерьме стоял, а не Меркулов. Разумовская с Селиверстовом так увлеклись задачкой, что пропустили реплику мимо ушей. – Давай, Сева, штрафуй за оскорбление старосты.

– Минус десять очков Рубербосху за оскорбление старосты.

Цифры на доске сменились, и я, не сдержавшись, вскинул кулак.

– Да!

Все-таки не зря Свиззаровский учится на Каэрмунке. Туда особо тупых не берут.

***

Понедельник день тяжелый. Разумовская обожралась белены за завтраком, завелась еще до того, как мы зашли в кабинет, и устроила зачет.

– Тема «Трансформация человека», – она мстительно взмахнула палочкой, мел взвился и начал скрежетать по доске. – Исаев и Чернорецкий сели по разным партам, Елизарова и Чумакова тоже, Зорин и Меркулов, Свиридова отсела от… не вижу движения, – с поразительным спокойствием рявкнула Юстина, заметив, что мы смотрим на нее… да, угадали, как на говно.

– Свободных парт нет, профессор, – снисходительно пояснил Гордей. На последних столах был свален разный хлам, судя по всему, Разумовская в запале решила снести на свалку половину своего кабинета.

– Поменяйтесь местами с однокурсниками, Чернорецкий, – Юстина вернула нам взгляд в двойном размере, и Псарь, скорчив кислую морду, взялся за свое шмотье, пересел на место, которое только что освободила Елизарова. Сама Елизарова досталась в пару Харе, Меркулов остался один, а со мной за партой оказалась Свиридова.

Эта пташка сохла по мне уже года два. Так-то она была нормальная, клювом не щелкала, схватывала все налету, и сиськи у нее были славные, но, как говорил Псарь, превращалась в бессловесную вагину, когда приближалась ко мне. Даже странно, что у меня на нее не стоял.

– Привет, – я потянулся и нарочито медленно положил руку на спинку ее стула.

Мне нравилось наблюдать, как она краснеет и лопочет что-то невнятное.

Псарь как-то сказал, что даже я не выгляжу настолько по-идиотски при виде Елизаровой.

– Привет, – Диана поерзала на стуле и затеребила волосы. Эх, не сдаст девка зачет.

Она кашлянула и подтянула к себе тетрадь. Разумовская, применив Отвращающие чары, раздала задания, засекла время и всем своим видом обозвала неудачниками.

Вопросы были смехотворно легкими, я нацарапал ответ минут за пятнадцать, а затем еще двадцать валялся на парте и показывал Псарю, чем ему лучше заняться с Чумаковой вместо зачета.

Свиридова пыхтела над своим листком, как домовенок над кастрюлями, грызла ногти и кусала губу.

– Как у тебя дела? Все задания сделала? – я от нечего делать наклонился к ней и прошептал на ухо: – Помочь?

Диана ржачно покраснела, но довольно твердо ответила шепотом:

– Четвертый вопрос, – и подвинула свой бланк, так, чтобы Разумовская не видела.

– Пф, делов-то.

Я накарябал нужную формулу и вернул ей листок.

– Спасибо. – Свиридова накрыла мою руку, типа намекая, но я прикинулся, что не понял.

Ситуацию спасла Разумовская:

– Минус десять очков Рубербосху, Исаев. Благотворительность на моих семинарах не приветствуется, а занятия с отстающими проводите во внеучебное время.

Надо же, запомнила. Может, ну ее, эту разницу в возрасте? Хотя взгляды на превращение совы в бинокль у нас все-таки разные. А на трансформацию людей и животных – так вообще туши свет.

От Дианы я отвязался, только спустившись в царство Залесского: после звонка она задавала мне какие-то тупые вопросы, половина из которых не имела никакого отношения к трансформагии, а после попыталась напроситься «в гости».

– В какие «гости»? – я едва удержался, чтобы показательно не покрутить пальцем у виска. – Мы в одном кампусе обитаем. Ты чего, Свиридова? Голова не болит? Или у тебя месячные?

– Месячные не влияют на деятельность мозга, – вставил Хьюстон. – Зато могут вызывать кратковременные нарушения психического равновесия, – продолжал он, пока Псарь беззвучно хохотал, а Прогноз – хихикал вслух.

– Пр-р-ридурок, – протарахтела Диана, вылупившись на Ромчика, и сказала мне: – Как хочешь, – она дернула плечом и все же решила пояснить очевидное: – У нас разные спальни вообще-то, если ты такой непонятливый.

И ушла, взметнув волосами. Сиськи возмущенно покачивались в такт шагам.

Псарь ржал надо мной до самых подземелий, мол, меня уже в коридорах отлавливают, чтобы отсосать. Не сказать, чтобы это мне льстило. Но для поддержания тонуса…

Внизу уже подпирали стены Меркулов с дружками и Чумакова с подружками. Эти двое не могли смотреть друг на друга без пакетика под рукой, потому что, по их словам, постоянно блевали от омерзения.

– Эй, Чумакова, – голос Ветроградова гулко прозвучал под низкими сводами, – почем берешь за час?

– У тебя столько нет, – брезгливо отозвалась та, поправив сумку на плече, и вновь повернулась к девчонкам. Такие вопросы задавались постоянно и давно перестали быть провокационными.

– А мы скинемся, – хохотнул Меркулов под одобрительное жужжание своей своры. – Придется всем тогда давать, а?

– Спроси, может, остальные дешевле? – подхватил Ветроградов, из кожи вон лезший, чтобы угодить дружку.

– Можно подумать, вам своих шалав не хватает. – Я глядел не на них, а на Псаря, стараясь уловить его настроение. В конце концов, губа до сих пор болела.

– Ну кто ж виноват, что все давалки попали на Рубербосх. Наверное, на вступительных испытаниях есть специальный вопрос, который определяет, давала ли девка в жопу. Слыхали, парни, телок распределяют по факультетам не как нас.

– А как? – Влада, которая в их компании считалась своей, оперлась на плечо Меркулова.

– Это же просто как три крабла, Лада, – пояснил брат, скривившись, и на полном серьезе заявил: – К нам попадают приличные девушки, потому что воспитаны в нормальных семьях, на Каэрмунк – те, кто любит сосать, на Флавальех – давалки в задницу. Ну а Рубербосху достаются те, кто раздвигает ноги просто так, из любви к искусству. Шлюхи, словом.

Уродцы загоготали. Чумакова уставилась на Меркулова, как на голого Залесского, с таким же вежливым отвращением.

– Следи за языком, урод. – Я достал палочку, Псарь сделал то же самое, даже Хьюстон к карману потянулся. Меркулов перегнул палку.

Очень вовремя, чтобы услышать последние фразы, подтянулись флавальехцы. Пашков нахмурился, но ничего конкретного не предпринял.

– Глядите, парни, Исаев и Чернорецкий сейчас начнут учить нас уму-разуму.

– Чернорецкий, Исаев, не обращайте на них внимания, – устало выдохнула Челси. – Ева, ну скажи ты им.

Я до предела скосил глаза, чтобы увидеть реакцию Елизаровой. Она нахмурилась и, пожав плечами, качнула головой:

– Все равно не услышат.