Текст книги "Моя дурацкая гордость (СИ)"

Автор книги: Анастасия Эр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

Итак, я намекнул Елизаровой, что мы можем встречаться. Если она захочет. Да любая девчонка описалась бы от такой шикарной перспективы. Но не Елизарова. Конечно, не Елизарова. Я для нее пустое место.

Она глубоко вздохнула и, поправив галстук, выдала:

– Я опаздываю к Залесскому.

И свалила, оставив меня посреди коридора одного.

Я никогда не пойму телок.

– Дурак ты, Эмиссар, – Хьюстон с жалостью позырил на меня, когда я закончил пересказывать ему разговор с Елизаровой, и продолжил уплетать луковый суп.

Да я и сам допер, что дал маху. Надо было пригласить Елизарову пройтись там, встретиться после лекций, а я почти прямым текстом предложил трахаться по вечерам и вместо обеда.

На боевой магии много писали о Тяжких заклятиях, хотя, на мой взгляд, там нечего писать, поэтому я накарябал ответ кое-как и все оставшееся время сочинял про себя речь, которая могла бы исправить положение с Елизаровой.

Она, к слову, тоже расправилась с работой быстро, а теперь красила губы и плела из волос неведомую херню, пока Шереметьев увлеченно читал «Вестник».

– Исаев, вы все сделали?

– Да, Станислав Юрьевич.

Шереметьев призвал мою тетрадь при помощи Притягивающих чар.

– Немного же вы знаете о Тяжких заклятиях.

– Я просто считаю, что нет смысла писать о заклятиях, которым невозможно противодействовать.

– А что, по вашему мнению, стоит делать?

– Практиковаться. Все эти бумажки не помогут нам в настоящем сражении. Вы читаете сегодняшний «Вестник», верно, профессор? Значит, уже знаете о вчерашнем нападении Ведъютантов на «Полный стакан»?

В баре «Полный стакан» чародеи всегда собирались толпами.

По кабинету пробежал шумок, Маслова смахнула со стола карандаш и взвизгнула, а я продолжал:

– Окажись вчера любой из нас там, шестистраничное сочинение о Пыточных чарах вряд ли спасло бы от боли.

Шереметьев покраснел, потому что я сказал правду. Девчонки побросали карандаши и пялились то на меня, то на него.

– Выходит, вы, Исаев, ринетесь в бой, не владея теорией? И как же будете защищаться, позвольте узнать? Топтать противников верхом на пегасе?

Я оценил сарказм и даже не стал злиться.

– Я знаю… многое, – расплывчато и небрежно отозвался я. – Смогу за себя постоять.

Шереметьев выпустил пар и, назначив вечернее наказание за хамство, нашел новую жертву:

– Елизарова, вы тоже закончили, раз нашли время полюбоваться собой? Не думаю, что эти милые женские безделушки имеют отношение к боевой магии. С Исаевым все ясно, а вы что скажете?

Елизарова отложила зеркало, помаду, встала и кашлянула.

– Вы слышали вопрос?

– Повторите, пожалуйста, Станислав Юрьевич. – Она расправила плечи. Уроды с Виредалиса гадко хихикали, предвкушая расправу. Наверное, Шереметьев был выпускником их своры.

– Что вы будете делать, Елизарова, если нам всем, и вам в том числе, будет угрожать опасность?

Елизарова хмыкнула, склонила голову набок и нагло, судя по тону, ухмыльнулась:

– Я выйду замуж за Исаева, и он будет меня защищать.

***

Вчера я заснул поздно, все думал, что Елизарова имела в виду. Вчера же Псарь уверенно так заявил, что она пошутила, Хьюстон предположил, что предсказала, а Прогноз выдвинул идею, что подъебнула. С самой Елизаровой поговорить не удалось. Я только открыл рот, чтобы ввернуть что-нибудь этакое, типа сколько гостей Елизарова хочет позвать, и стоит ли уже бежать заказывать церемонию, как Меркулов меня опередил:

– Да кому ты нужна, – он презрительно скривился и глянул на сестру, которая поддакнула:

– Размечталась.

Девицы заржали, Шереметьев позеленел:

– Извольте не дерзить, Елизарова, отвечайте на вопрос.

– Можно я за нее, как будущий муж? – я вскинул кулак и отставил стул на две задние ножки, покачиваясь. И все ждал, когда уже Елизарова удостоит меня вниманием.

– Вы свои штрафы уже заработали, Исаев, – рявкнул тот, – дайте другим.

– А у нас общие штрафы, – я поржал, – знаете, у мужа и жены все общее, кровать там, штрафы…

Псарь заржал, но притворился, что чихнул.

– Тишина в аудитории, Исаев, еще минус тридцать баллов, – надрывался Шереметьев, но мы вошли в раж. – Елизарова, не слышу ответа.

Елизарова громко вздохнула, всем своим видом показывая, как ее все достало.

– В случае угрозы я буду применять те знания, что получила на занятиях по боевой магии с первого по третий курс, потому что в этом году я ничего нового пока что не узнала, – отчеканила она.

– Из-за вас, Елизарова, Рубербосх лишается еще десяти очков.

– Исаев, ты что, правда собрался жениться на этой приблу… инквизской девке? – Ветроградов гадко фыркнул и обернулся к своим в поисках поддержки. Его дружки заулыбались.

Надо что-то сказать, думал я, надо одним махом поставить на место козлов (кулак сжался в кармане) и намекнуть Елизаровой, что ее мысль очень неплоха. Во всяком случае, мое желание регулярно снимать с нее трусы вписывалось в идею брака как такового. Муж же имеет право. И не только на трусы.

Хотя, честно сказать, я не представлял, что вообще могу жениться. В смысле, по-настоящему жениться, купить дом, завести счет в банке, таскать повсюду кольцо на пальце и все такое, понимаете. Попробовал прикинуть, каково это: приходить домой, как отец, например, после работы, жрать с женой (допустим, с Елизаровой) приготовленный ею обед, говорить о чем-то (Странник, о чем мои старики говорят вот уже тридцать с лишним лет?), потом трахаться и спать вместе всю ночь. Трахаться без всяких уговоров – это хорошо. Более того, это охуенно. Но в остальном, по-моему, мы будем мешать друг другу, я, например, люблю раскидать конечности по всей кровати, да и жарко вдвоем.

– Я подумаю над ее предложением. Еще уйма времени до выпуска.

Хьюстон с тихим стоном прикрыл глаза и лоб ладонью. И я понял, какого дурака свалял. Самый жалкий ответ из всех возможных.

Вчера ночью я перекладывал подушку и так, и этак, старался сосредоточиться на предстоящем матче, думать о том, какие возможности откроются, если мы победим (как в отношении Кубка академии, так и в отношении Елизаровой), но в голове болтались только обрывки остроумных ответов, которые я мог бы дать на вопрос Ветроградова. И которые придумал только что, а не несколькими часами раньше.

С утра я продрал глаза, вспомнил, что сегодня мы играем, и немного успокоился. Приятное адреналиновое волнение будоражило и даже вроде щекотало нервы.

За завтраком запихал в парней по порции овсянки и всего понемногу, что было на столе. Сам сожрал только кусок яичницы и больше не стал. Пока мы жевали, нам желали удачи, успехов, долгих лет жизни и здоровых детей, Маслова и Маркова предвкушали отменное веселье вечером, Елизарова обматывала вокруг шеи шарф и чирикала с Верейским. Студенты Виредалиса были верны себе и собирались обсирать обе команды с трибун, а Светка шепнула на ухо, что в качестве награды в случае победы меня ждет славная ночь. Но это я и сам знал. Что ночь в любом случае будет славной.

– Елизарова, – я подсел к ней перед тем, как увести команду в раздевалку, – ты будешь болеть за меня?

– Я буду болеть за команду Рубербосха, Исаев, – уточнила она и отвернулась, было, к Челси, а мне как никогда хотелось получить ее одобрение.

– Через пару часов я подарю тебе огнебол, – в порыве тупого вдохновения пообещал я и ощутил себя соплей в сахарнице.

– Не надо, – отмахнулась Елизарова, и я ушел ни с чем, потому что время подкатывало к одиннадцати.

В раздевалке я раздал последние пиздюли и выгнал всех на поле. Парни, видать, прониклись, потому что забивали годно, по огнеболу лупили со всей дури, а Тимур охранял кольцо как цербер. Я кружил над полем, высматривая огнебол, и наконец-то чувствовал себя свободным, впервые за последние пару недель.

– Прикрывай Клемчука! – проорал я Бакурину, и тот ринулся вперед. Ему все-таки пегаса бы порезвее, а играет неплохо.

Наши что-то пели, флавальехцы хлопали, стадион тяжело вздыхал и гулко ахал, как огромное голодное чудище, я приказал себе двигаться быстрее.

Соперники забили нам пару мячей и воодушевились. Я подавил желание выругаться на весь стадион.

И тут я увидел выигрышную комбинацию.

Кишки подпрыгнули разом, я пришпорил пегаса, пара секунд – и дело было сделано. Как леденец у ребенка отобрать, слишком легко.

Наши орали и топали, мы с парнями облетели стадион, как обычно, и приземлились. Поле начало заполняться людьми.

– Празднуем в общаге! – объявил я. – С нас по традиции угощение.

– Всем виски за наш счет! – надрывался Псарь, обнимая по очереди Хьюстона, Прогноза, Эмму и еще кучу народа, который попал под руку.

Милена и Злата визжали как резаные, перваки скакали, путались под ногами, где-то в толпе мелькнула Елизарова, Светка, еще пара хорошеньких пташек (их восхищенные взгляды доставляли почти физическое удовольствие).

Я решил отложить разговор с Елизаровой до того момента, когда температура в общаге поднимется до определенного градуса.

– Марк, за тебя!

– За капитана! За нападающих и за вратаря!

– За Рубербосх!

– Марк, выпей с нами!

– Ма-а-арк!

Голоса растворялись в очередном стакане виски, и мне, клянусь, начало казаться, что все эти девчонки, веселые и нетрезвые, не прочь лечь со мной в койку прямо сейчас. Не поддаваясь соблазну (я и сам выхлебал достаточно), я искал глазами Елизарову, потому что все еще хотел ее. Больше этих пташек. Больше всех. И виски освещал мне дорогу.

Ах да, эта дебильная привычка выражаться, как моя бабушка Элеонора, дает о себе знать, только когда я пьян.

Елизарову я нашел.

Она сосалась с Бакуриным.

Я даже не сразу понял, кто это с ней, и чем они заняты. Прищурился. Не глядя, отставил стакан с виски на ближайший стол и с неким подобием мазохистского удовлетворения смотрел, как Бакурин ее лапает, а Елизарова жмется к нему, даже на цыпочки привстала.

Шлюха.

Шлюха, бля.

Шлю-ю-юха.

Поди мокрая уже.

Кровь пульсировала в затылке, я глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

Я боролся с желанием разгромить общагу подчистую, разбить бутылки с виски и выставить вон всех, даже студентов Рубербосха. Но это означало бы, что мне есть дело до того, с кем лижется Елизарова. А мне ведь было насрать. Просто неожиданно. Бакурин такая тряпка и ничем не выделяется, Елизаровой нравятся другие, она сама говорила, а этот хуже Корсакова.

Пока я решал, что делать, Бакурин взял Елизарову за руку, и они начали пробираться к выходу. Решение созрело в долю секунды. Сгоняв наверх за Скрыт-медальоном, я выбрался из общаги вслед за ними и услышал:

– Теперь я точно вылечу из команды. Но мне все равно. Ты так давно мне нравишься… и я так долго не решался это сказать. А сегодня, когда ты подошла, ну, поздравить, не сдержался… Прости, если вышло неожиданно. Поцелуй и…

Я завернул за угол. Елизарова улыбалась, Бакурин держался за ее ладонь, как домовенок за свою рубашку.

Жалкое зрелище.

– Ева, пойдем…

В кабинет, в чулан, в спальню. Ну давай, скажи это, Елизарова не дура, она все сразу поймет. И пошлет тебя нахуй. Как послала Пашкова и всех этих козлов.

– …пройдемся? До отбоя есть еще время. В общаге шумно, посидим во дворе.

– Там холодно.

– Мы что-нибудь придумаем.

Елизарова кивнула, и они свалили.

Я за ними не пошел, вернулся в кампус, снял с себя Скрыт-медальон. Тянуло блевать, несмотря на то, что я уже почти протрезвел.

Я послал Прогноза за виски, а сам слушал щебетание какой-то милашки из младших и думал, какая же Елизарова шлю… (мозг не хотел додумывать это слово) гулящая.

***

В воскресенье эти двое приперлись на завтрак вместе. Оба в форменных рубашках и без галстуков. Я машинально проверил, нет ли галстука на мне. На мне были только футболка и штаны.

– Привет, Ева, привет, Ваня, – поднял руку Хьюстон.

– Привет, ребят, – как ни в чем не бывало поздоровалась Елизарова, и я чуть не поперхнулся беконом, попытавшись разом напомнить ей, какая она шлюха, и указать, куда идти.

Псарь дернул головой, типа кивнул, а Прогноз посмотрел на меня, потом на Елизарову и остался сидеть статуей.

– Тоже видел их вчера? – Гордей понизил голос. – Ты из-за этого как жеваный гондон сегодня? – он снисходительно поднял брови, прям как заботливая мамочка.

– У меня все в порядке, – я старался говорить безразлично. – Башка болит.

– Да ладно. – Псарь начинал действовать на нервы, как будто не понимал, что мне насрать, и я не хочу об этом говорить. – Мы видели, как Елизарова мимо Бакурина проходила и сказала ему что-то, а он к ней подскочил, потупил малость и засосал. Она даже не трепыхалась. И ты потом исчез куда-то. Все в порядке, говоришь?

– Ко мне пришла Светка, – я ни капли не соврал. – Слушай, Псарь, не грузи. То ты не хочешь знать об Елизаровой, то только о ней и болтаешь. Мне насрать и на нее, и тем более на Бакурина. Впрочем, нет, на Бакурина не насрать, он должен забить еще пару сотен мячей до того, как свалит из Виридара. Лучше придумай, как нам развлечь завтра комиссию из Магического Совета.

– Уже придумал, – Псарь расправил плечи и потянулся.

Бакурин с Елизаровой о чем-то переговаривались, пока жрали, этот мудак суетился, подтаскивая поближе блюда, а Елизарова мотала головой, показывая, что уже закончила и больше в нее не лезет.

– Мне казалось, что ты еще вчера мысленно вышвырнул Бакурина из команды и сегодня собираешься сообщить ему радостную новость.

Нас продолжали поздравлять, хлопали по плечу, окликали, а мы в ответ скалились и кивали.

– С чего бы это? – На самом деле, я с трудом подавлял в себе такое желание. – Эй, Оливия, у тебя юбка задралась!

– Она просто такой длины, Марк, – кокетливо отозвалась та. Из-за кудрявых волос и веснушек Оливия казалась оранжевой, да еще нарядилась в какие-то желтые тряпки.

– Хочешь сказать, просто нет повода? – Гордей кусанул яблоко.

Именно.

– Хочу сказать, что ты козел, Псарь, и должен заткнуться. С какой стати мне выгонять Бакурина из команды? – А у самого в голове звучал голос: «Теперь я точно вылечу».

– Ну. Он вставляет Елизаровой, ты указываешь ему на дверь… я один вижу в этой цепочке логическую связь?.. Ладно, ладно, Эмиссар, не кипятись, ты нервный в последнее время. Нервный пиздюк. Ты не нравишься мне таким, – без обиняков заявил он.

– Ты тоже мне таким не нравишься.

– Каким? – Псарь по привычке сгреб в сумку все, до чего дотянулся, запасаясь, и сдул со лба челку.

– Болтливым придурком.

– Давайте сходим к Савчуку, – вдруг предложил Прогноз, и мы уставились на него.

– Зачем? Мы же вроде собирались обсуждать, как сделать так, чтобы у комиссии жопы загорелись. Или нет? – Псарь шлепнул подошедшую Эмму по заднице и привстал, чтобы поцеловать. Типа поприветствовал.

– Ну, там вы не будете спорить, – стушевался Леха.

– А кто спорит? – огрызнулся я.

– Вы двое. Ты говоришь, что не интересуешься Елизаровой, а сам только на нее и смотришь, а Псарь…

– Мы не спорим. Я пытаюсь раскрыть Эмиссару глаза на ситуацию. – Он повернулся ко мне и, не глядя на Елизарову, вкрадчиво проговорил: – Если это не дает тебе покоя, встань и покажи козлу, кто здесь первый.

– Псарь заскучал, – прокомментировал Хьюстон и снова отключился от реальности, медленно двигая челюстями и читая «Чародейский Вестник». Хотя временами мне казалось, что он за нами пристально наблюдает.

Мы с Гордеем секунд десять пялились друг на друга, не моргая, потом я кашлянул, встал и прошел чуть вперед.

– Елизарова. – Они с Бакуриным замолчали, и Елизарова обернулась. – Надо поговорить.

– Говори, – Елизарова по-прежнему сидела, а я возвышался над ней.

– Двинься, – я спихнул со скамьи кого-то из перваков и сел на нее верхом, так, чтобы придвинуться к Елизаровой как можно ближе. Чтобы она оказалась между моих ног и не смогла сбежать.

Елизарова приподняла брови, но в целом оставалась невозмутимой. Я ненавязчиво коснулся бедром ее колен, Бакурин напрягся и начал вставать:

– Полегче, Иса…

Но я не стал слушать. Одним махом проехал по сиденью еще пару сантиметров и прижался ко рту Елизаровой так, что мы стукнулись зубами. Она, зажатая между моими коленями, между мною и Бакуриным, пыталась вырваться, но смогла, только когда я отпустил.

– Ведешь себя как пятилетний, Исаев, – очень тихо прошептала Елизарова с кислой физиономией и отодвинулась.

– Убери от нее руки, придурок, – Бакурин подорвался в одночасье и выхватил палочку. Этого я и добивался.

– Проблемы? – я поднялся на ноги, не спеша достал свою, но не двинулся с места. – Давай, не стесняйся.

– Нет, Исаев, ты все еще ни на что не годен, – громко сказала Елизарова. – Целуешься так же кошмарно, как и всегда. Иди еще тренируйся, придешь через месяц. – Она фыркнула, встала и протянула Бакурину руку. – Нет, лучше через два. Ваня, не надо, – мягко, но настойчиво она заставила его опустить палочку.

Маркова и Маслова захихикали.

Чумакова сквозь смех выдохнула: «Это шикарно» и уткнулась в плечо Верейскому.

– С тобой все хорошо, Елизарова? Прилечь не хочешь?

– С Эмиссаром рядышком, – давился смехом Псарь.

– Ты беспардонный, невоспитанный и безмозглый, Исаев, может быть, поэтому тебе не на ком отточить мастерство. Спроси вон хоть у Чернорецкого, как вести себя с девушкой.

– Глядишь, поубавится дури и желания приставать к чужим девушкам.

Мне очень не понравилось, как Бакурин выделил слово «чужим». Очень. Меня это взбесило.

– Да ладно? – я уже не улыбался и не притворялся, что шучу. Перевел взгляд с Бакурина на Елизарову. У меня было не больше пяти секунд на раздумья. Да и какие тут раздумья. Эти двое зашли слишком далеко. – Значит, говоришь, кошмарно, да, Елизарова? По-моему, ты так не считала, когда мы с тобой трахались.

Я видел только Елизарову, ну разве что заметил еще, что улыбка сползла с лица Чумаковой, а Хьюстон отложил газету.

За другими столами, да и за нашим тоже, продолжали переговариваться, смеяться, но в радиусе двух метров от нас повисла тяжелая тишина.

По морде Псаря я бы не определил, о чем тот думает, зато на роже Бакурина было написано, как он меня ненавидит.

Елизарова не стала скакать и орать, она даже толком не покраснела, словно ждала этой секунды и знала, что рано или поздно этот момент наступит.

– М-м. Наверное, это должно означать, что трахаешься ты чуть лучше, чем целуешься, – холодно произнесла Елизарова, которая, на самом деле, явно нервничала, потому что рука у нее дрожала, когда она отбрасывала с лица волосы.

Елизарова помешкала и вновь уселась за стол, поковыряла яичницу. Челси открыла рот, но закрыла его почти сразу. Бакурин опустился рядом, сидевшие поблизости как-то разом заговорили; я зыркнул на парней, те вылезли из-за стола (Прогноз с сожалением отставил стакан), и мы свалили из Главного зала.

***

– Ну и чего ты добился? Думал, Бакурин узнает, что Елизарова не целка и тут же сбежит? В каком веке ты живешь, брат?

Я молчал, Гордей фыркал, дело было на трансформагии, поэтому Хьюстон просто скорбно следил за Разумовской.

Ничего хорошего из того, что я вчера сорвался, не вышло, конечно. Уже к вечеру воскресенья только и разговоров было о том, что «Елизарова раздвинула ноги перед Исаевым». Пташки пялились на меня, шептались, в общем, все как обычно, с той только разницей, что восхищения в их голосах не было.

Я, если честно, не совсем понимал, чего они раздули из мухи слона. Как будто Елизарова первая, кого я трахнул. И как будто это что-то меняло для остальных. Они все, все эти пташки, все еще хотели меня. Даже чуть больше, чем раньше.

Так или иначе, в понедельник Елизарова делала вид, что меня не существует, и сидела с Бакуриным, пока того не оттащили от нее друзья и не поволокли на пары.

– Так, ладно, – за завтраком я пристукнул костяшками пальцев по столу и залпом допил молоко. Здороваться с Елизаровой я не стал. – Где комиссия? – спросил у Псаря, будто именно он отвечал за ее появление.

– Скоро будут. Ты же знаешь, что Советники только на работу являются к девяти, а сюда в лучшем случае к одиннадцати.

– Пока используют порт-артефакты, – вставил Хьюстон, – пока до Виридара доберутся, как раз к обеду поспеют.

– Пожрут – и за дело, – поставил точку Прогноз.

Так и случилось.

Мы как раз свалили от Разумовской и направлялись в Главный зал, когда тяжелые двери распахнулись, пропуская в усадьбу Цареградского, как хозяина, и четверых работников Магического Совета самого серьезного вида. Мы поржали, как важно они вышагивали, запинаясь о собственные богато расшитые плащи.

– Ха, Эмиссар, кажись, ты опять провинился.

– Наверняка, – небрежно бросил я, совсем уже было собравшись пересечь холл и дорваться до еды.

– Нет, ты не понял, – давил лыбу Гордей. – Павла Андреевича вызвали в академию.

Я резко остановился, и Хьюстон оттоптал мне все пятки. Последним, вслед за представительными дедами, зашел отец.

Он был не менее представительным, но я-то видел отца голым и небритым, так что его внешний вид не мог меня обмануть.

– Папа? Привет, ты как здесь?..

– Марк, Гордей, ребята, – мы обнялись, потом отец пожал руки парням.

– Что ты здесь делаешь?

– Разумовская возжелала увидеть будущего свекра, – ответил за отца Псарь, и Хьюстон с Прогнозом загоготали.

– Не обращай внимания, па, – я закатил глаза, но ответа все еще ждал.

– Я на работе. Мама не писала тебе разве? Я в составе комиссии, представляю свой отдел. Надеюсь, мне не придется краснеть за тебя перед Юстиной. Раз уж я здесь.

Как знать.

– Но каким образом Законотворческий отдел связан с Отделом контроля образования? – я смутно догадывался, но еще не осознал масштабы катастрофы.

– Мы, так или иначе, связаны со всеми отделами, Марк, ты же знаешь, потому что Совет держится на законах. А законы – это мы.

– Законы – это Главный Советник, Паша. – Самый старый из четверых явно подслушивал. Хотя он наверняка глухой уже. – Твой? – он посмотрел на меня. – Взрослый какой уже. Красавец.

На самом деле, ненавижу все эти «ах, как ты подрос!» и разглядывание как на ярмарке. Ясное дело, что не останусь до конца жизни сопливым малолеткой. Еще больше воротит от вопроса, есть ли у меня невеста. Невеста, бля. Что за дебильное слово? Оно даже на слух дебильным кажется.

Но этот папин коллега был еще и слепой вдобавок, наверное.

Просто я сильно похож на отца, бабуля Элеонора нас частенько путает и не понимает, где ее внук, а где правнук.

– Словом, что бы ни решили наши уважаемые эксперты, – отец чуть склонился в сторону надоедливого старика, – мое дело маленькое: написать закон на бумаге и отправить на утверждение Советнику.

– Ты ведь дашь почитать? – пошутил я. На что отец неожиданно серьезно ответил:

– Вы и так узнаете.

Он сделал вид, что осматривает холл и мраморную лестницу, а сам отвел нас в сторону от комиссии, помолчал, вздохнул и выдавил:

– Боюсь, Советник крепко взялся за Виридар.