Текст книги "Моя дурацкая гордость (СИ)"

Автор книги: Анастасия Эр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Наш план заключался в том, чтобы посеять хаос по всей усадьбе. Запутать студентов и взбесить преподавателей. Давно мы не творили чего-то такого грандиозного, а злость на Елизарову и на проницательного Псаря только подстегивала.

– Эликсир у тебя? – Гордей повернулся ко мне, и ничего не оставалось, как через силу посмотреть ему в глаза.

– У меня, – я замешкался на пару секунд с ответом, но все же решил не делать из мухи слона. – На.

Закупоренный пузырек перекочевал в карман Псаря.

– Удачи, – пожелал я и протянул ему Скрыт-медальон.

– Не забудь перевести часы, – подмигнул Гордей и, сунув медальон за пазуху, предупредил: – Так, я пошел, до Туннеля отсюда ровно минута ходу, так что начинаем через шестьдесят секунд. Не забудь, мы должны сделать это одновременно.

В Туннеле, который мы с Псарем нашли еще на первом курсе, время шло в обратную сторону. Однажды мы прятались там от Уфимцева, когда шатались после отбоя, и Гордей от нечего делать нарезал круги по Туннелю, сколько хватало места. А я тем временем следил через замочную скважину, что творится снаружи. Увидел, как Уфимцев притормозил у поворота и попятился, быстрее и быстрее, темнота начала рассеиваться, в окно заглянуло солнце, несмотря на поздний час, зашумели голоса, задом наперед зашагали студенты. Я чуть не обосрался. Думал, глюки. Велел Псарю притормозить – и солнце остановилось вместе с ним, народ опомнился и пошел как надо, звуки из неясной какофонии превратились в привычный гул голосов.

Мы сообразили, что к чему, не сразу, но, покопавшись в книгах, выяснили, что это место описывали, по крайней мере, несколько раз разные авторы, начиная с семнадцатого века. Выходит, нам не показалось. Туннель правда обращал время вспять.

А я – собирался поступить так же, но понарошку.

– Иди уже, – я пихнул Гордея и, выждав ровно минуту, забормотал под нос формулы, за которые Селиверстов, описавшись от восторга, дал бы высший балл да пятьдесят очков награды.

В тот же миг стрелки всех часов, что были в усадьбе, быстро поползли вперед.

Когда я закончил, услышал за спиной шаги. Обделаться можно. Я вздрогнул и, черт побери, растерялся, увидев запыхавшегося Псаря.

– Ну, как прошло? – я порывисто обнял его и хлопнул по спине.

– Блестяще! Пока мы с тобой жрали – на глазах у всех преподов, разумеется, – я спокойно расхаживал вдоль их стола! – Гордей захлебывался от восторга. – Клянусь яйцами, Эмиссар, у нас стопроцентное алиби. Елизарова наверняка запомнила, что ты весь ужин ее донимал, а потом мы свалили, все трое, нигде не задерживаясь.

– Отлично, – я вздохнул полной грудью. – Теперь ждем новостей от Прогноза и переходим к главному.

– Ты часы перевел?

– А то. Через два часа подъем, – я радостно хлопнул Псаря по спине, с удовольствием помассировал себе шею и развернул Поводырь. – Прогноз возвращается.

– Хм, а народ не заподозрит неладное, когда увидит, что за окном темень? Этого мы не учли.

– Почему не учли? Я думал об этом. На дворе почти ноябрь, погода отвратная, в шесть утра еще кромешная тьма. Да и вряд ли кто-то спросонья допрет, что дело нечисто. Привет, Прогноз, доложи обстановку.

– Проверил всех, все крепко спят, – радостно сообщил Леха.

– Хорошо проверил?

– Ну, я стучал в дверь Разумовской, щекотал Селиверстову пятки, Тропинина и так храпела на всю усадьбу, а Залесский во сне пожелал кому-то спокойной ночи и повернулся на другой бок.

Мы с Гордеем переглянулись.

– Ну, пошли тогда, – Псарь вернул мне Скрыт-медальон.

– Отлично сработано, парни, – похвалил я и помахал стопкой исписанных листов.

Через три часа из спален начали выползать заспанные студенты. Кое-как передвигая ноги, они как зомби брели в Главный зал.

– Я совершенно не вы… вы… выспалась, – подавляя зевок, призналась Злата.

– Я тоже, – Елизарова потерла виски, – такое ощущение, что только легла – и уже вставать нужно.

– Чем это ты занималась всю ночь, Елизарова? – не удержался я.

– Не тем, о чем ты думаешь, – кисло отозвалась она и зевнула.

Псарь многозначительно хмыкнул, я сделал вид, что не слышал, памятуя о недавнем разговоре.

– Займись этим со мной, Елизарова, – просто сказал я без всяких намеков. Гордей был прав, хватит прикидываться тугодумом.

Елизарова покрутила пальцем у виска и вернулась к «Чародейскому Вестнику».

Я еще минуту, не отрываясь, ел ее глазами, а после поднялся с места. Пора начинать представление, раз Елизарова такая неразговорчивая.

– Кхм, прошу минуточку внимания, – громко прокричал я. – Госпожа Разумовская просила меня кое-что передать старостам! Подойдите сюда, господа, дамы…

Гордей важно кивал и подавал страницы, украшенные официальными печатями. Печати были нагло украдены из стола декана.

– По причине отсутствия некоторых преподавателей, в сегодняшнем расписании произошли серьезные изменения, просьба довести до сведения обучающихся…

– Что ты несешь, Исаев? – вскинулась Елизарова, покраснев от ярости, и мне до усрачки захотелось трахнуть ее прямо здесь, на столе. – Какие изменения? Куда делись преподаватели?

– Если ты внимательно читаешь эту газетку, – я кивком указал на «Вестник», – то заметила, что ситуация в магическом мире быстро выходит из-под контроля. Преподавателей вызвали на Магический Совет, чтобы проинструктировать насчет дополнительной защиты Виридара, – я говорил уверенно, и мне верили.

– Почему Разумовская передала информацию через тебя? Почему не через старост? – Елизарова зрила в корень, но у меня уже был готов ответ:

– Потому что старосты ночью дрыхнут. А я, когда пришло письмо из Совета, как раз объяснялся, почему шатался по Виридару после отбоя.

– Да ладно тебе, Ева, всем известно, что Исаев любимый ученик, – Челси выхватила у меня листок и проверила на свет, будто искала водяные знаки. – Подпись Разумовской, – почти разочарованно заключила она.

Елизарова отвернулась.

– Новое расписание! – я взмахнул палочкой. – Налетай!

Толпа загудела. Преподы за своим столом сонно жевали. Получив от Разумовской записки, они не волновались. Они вообще с трудом соображали после двух часов сна.

– Какая неожиданность, – саркастично заметила Елизарова, – у нас сегодня только две пары: греческий и полеты на пегасах. И оба предмета Исаев и Чернорецкий не посещают. А у остальных – по четыре да по пять. Ты за дураков нас держишь, Исаев?

– Ну, хочешь, за задницу подержу, Елизарова, – серьезно ответил я, раздавая листки с расписанием.

Разогнав всех по кабинетам, я запихал бумажный хлам в сумку и, подмигнув Псарю и Прогнозу, отправился к второкурсникам, в кабинет истории чародейства, чтобы сообщить, что Квалификация переносится с июня на март. Обоссались все, включая профессора Литковскую.

Четыре часа лишнего времени предоставили нам колоссальные возможности. Играя со стрелками, Гордей заставлял колокол звонить когда ему вздумается, доводя преподавателей до истерики, а студентов – до икоты. К слову, расписание было специально составлено как попало, чтобы на один и тот же семинар ломилось сразу по три курса. При помощи домовят я перемещался с этажа на этаж, запирал двери кабинетов, а Псарь с Прогнозом, перемещаясь следом, ломились в них и слезно просили впустить внутрь.

К концу дня Виридар вспотел. По моим расчетам, деканы должны были проснуться аккурат к праздничному пиру, и исход финальной части представления – с разоблачением обмана и поиском изобретательных отморозков – оставался на их совести.

– Зачем вы это сделали, Исаев?

Я сунулся в кабинет латыни и обнаружил там Елизарову, которая легкими движениями палочки задвигала стулья. Дверь захлопнулась от сквозняка.

– Осенний Круг, – я пожал плечами. Как будто на каждый Осенний Круг обязана случаться какая-нибудь дичь.

– Верни все как было! – потребовала Елизарова, сверкнув глазами. – Вы же… вы же украли четыре часа времени! Или около того.

– О, ты все поняла. Без проблем, Елизарова, верну.

– Поняла. Я не дура, рассвет в полдень даже для декабря – перебор.

– Догадливая, – я прищелкнул языком и опустил сумку с ненужным шлаком типа липового расписания на пол. – Ты еще утром поняла, верно?

– Да. За это время можно было… боже, да за это время можно было успеть кучу всего.

Я подтянул штаны, шагнул вперед и обхватил ее за талию, прижавшись к боку. Вспомнив, что я, на самом деле, наглый придурок, прошептал на ухо:

– Может быть, я все это затеял, чтобы у нас было четыре лишних часа, а, Елизарова?

– Вранье.

– Ага. – Я тяжело вздохнул. – Давай уже… займемся сексом, Елизарова.

– Верни все на свои места, Исаев.

Я еще раз тяжко выдохнул:

– Гляди на часы, Елизарова, – и грубо обхватил ее запястье, на котором мелькнули часики.

Я бормотал контрзаклятия, за мастерское исполнение которых Селиверстов дал бы мне сотню баллов, и стрелки быстро бежали в обратную сторону, пока не замерли на семерке и двенадцати.

– Все. Можешь идти, пожрать еще раз, – нагрубил я, чувствуя себя конченным неудачником. Лузером, Псарь тысячу раз прав. Никогда в жизни я так не лажал.

Елизарова не двинулась с места. Я тоже.

– Не хочу жрать, – наконец сказала Елизарова. – Нажралась сегодня на неделю вперед.

Ну да, обед, благодаря Псарю и взбесившемуся колоколу, подали дважды.

– А чего хочешь?

Елизарова не двигалась и молчала, изучая латинский алфавит на стенке.

Я развернул ее лицом к себе. Елизарова не сопротивлялась и теперь изучала меня вместо алфавита. Как будто ей было все равно, что именно изучать.

Я, чтобы не чувствовать себя учебником, наклонился и поцеловал ее в губы. Как можно глубже. Елизарова дышала ртом. И у нее была горячая грудь. Это все, что я мог сказать в тот момент.

Я отпустил ее. Елизарова переступила с ноги на ногу и потерла глаз. Больше ничего.

Я молчал. Хотелось дебильно поржать. Необъяснимо.

– Что, прямо здесь? – без всякого выражения спросила Елизарова, но голос ее едва заметно дрогнул. Она не отодвинулась, но смотреть вниз избегала. Глядела прямо перед собой.

– А где еще? – быстро проговорил я, сообразив, к чему дело идет. – Где еще в этой усадьбе можно потрахаться? Можно, конечно, пойти в спальню, если тебя парни не смущают, – я взялся за ремень и вытащил «язык» из петли.

Елизарова не думала сбегать.

– Представляю, что сейчас творится в коридорах, – задумчиво и безотчетно проговорил я, стянув галстук, не развязывая. – Псарь меня пришибет.

– За что? – она следила за моими руками.

– По задумке мы должны были сделать откат ровно в полночь. Но сейчас только семь вечера. Не одиннадцать. Уйма времени. Елизарова. – Я тыкал пальцем в пуговицы на ее блузке. В голове дохлыми рыбинами болтались какие-то мысли. Что надо закрыть дверь. Выудить из кармана презерватив. Что, может, Елизарова стремается. Наверное, стремается.

Я присел на парту. Какое-то время мы с Елизаровой тупили. Потом она сняла галстук и огляделась. Кругом стояли парты. Я на секунду прикрыл глаза и снова подумал, что выгляжу лузером. Так тормозят только девственники.

Я поднялся на ноги, хрустнул суставами и поцеловал ее. Потом еще раз, ничего другого не придумалось. И я с уверенностью мог сказать, что мне нравилось. Это возбуждало. Даже как-то затягивало. Елизарова расстегнула блузку.

– А веснушек-то нет, – вырвалось у меня. Я с удовольствием накрыл груди ладонями, точно зная, что по роже на этот раз не огребу.

– Нету.

Меня удивляло – и, наверное, радовало, – что Елизарова смотрела прямо мне в глаза и говорила спокойно.

Она завела руки за спину и избавилась от лифчика.

– Надо запереть дверь.

– Сейчас, – кивнул я, доставая палочку. Щелкнул замок. Следующий взмах погасил большинство свечей. – Все.

– Баллов не дам, – ухмыльнулась Елизарова.

Я снял рубашку через голову, прижал Елизарову к себе, поцеловал, убедился, что ей хорошо, еще поцеловал, отстраненно раздумывая, как сделать так, чтобы она не боялась. Нога за ногу разулся, подергал столешницу ближайшей парты, та не поддалась. Я хмыкнул и взялся за палочку.

Елизарова все это время наблюдала за мной, а потом неуверенно скинула туфли и стянула носки.

– Не ломай мебель, Исаев, – проворчала Елизарова, когда я занес над партой палочку.

– Между прочим, сейчас ты увидишь пример блестящей четырехэтапной трансформации, – хвастанул я и собрался с мыслями. Елизарова свела брови, я улыбнулся ей.

Парта рассыпалась, превратившись из сотни щепок в мягкое кресло, затем обивка лопнула, вывалив какой-то белый шлак, судя по всему, пух. С последним движением моей руки пух набился в наволочки, как студенты в Главный зал во время обеда, и подушки улеглись на пол.

Брови Елизаровой взлетели вверх, глаза расширились. Я позволил ей потупить, совсем недолго, потом объявил:

– Сойдет.

Елизарова перебросила густые волосы через плечо и ступила на крайнюю подушку, как будто боялась, что пол проломится.

Мне не терпелось уже, и я, поколебавшись, сказал:

– Елизарова, ты… в общем, я могу сделать, чтобы тебе не больно было. Я заклинания знаю.

Я правда знал, у меня мать знахарь в госпитале Святого Григория, главной магической больницы в Москве.

Выпутавшись из штанов, я подобрался к Елизаровой. Она вздохнула и смешно наморщила нос. Я смял ее юбку и забрался в трусы. Оттянув их в сторону, заглянул туда.

– Что, Исаев, не рыжая? – чуть ли не с издевкой спросила Елизарова.

Я заржал в голос.

– Не рыжая.

Елизарова с вызовом посмотрела на меня. Мы потупили, собираясь с духом, я в очередной раз напомнил себе, что я нормальный парень и не лузер.

Она переступила с ноги на ногу, протянула руку и дотронулась до моего члена. Он качнулся, она нервно усмехнулась. Я едва не заржал от осознания того, что мы с Елизаровой стоим тут почти голые, и она лапает мой хер. И сиськи у нее все-таки крутые.

– Больно? – Из всех тупых вопросов я выбрал самый тупой, когда она поморщилась и вцепилась в мои плечи.

– Угу, – выдохнула сквозь зубы Елизарова. – Продолжай.

– Может, все-таки?.. Я умею.

– Нет, иначе потом не получится с таинственно-глупым видом рассказывать младшим о том, как было больно и как много из меня вытекло крови, – она живо так передразнила интонации Челси.

– Давай напишем кровью на стене «Здесь были Исаев и Елизарова», – предложил я, засаживая ей все чаще.

Она пробормотала что-то несвязное. Мне нравилось смотреть, как покачиваются в такт моим движениям ее сиськи, как торчат соски, и напрягается живот. Волосы такие длинные, губы припухшие. И вся она… приятно смотреть, короче.

Секс с Елизаровой оправдывал ожидания с лихвой. Надо будет повторить, если она меня не пошлет. Может, и не пошлет. Не должна.

Может, позже удастся трахнуть ее в рот.

Красотка.

Когда она снова намажется этой своей дурацкой красной помадой.

Не думаю, что она нормально кончила, но, когда я лизнул пальцы и пошуровал ими между складок там, у нее внизу, она всхлипнула и пару раз вздрогнула. Черт ее знает, что это было.

Так или иначе, я счел это достаточным для первого раза оргазмом. Псарь утверждал, что целки вообще редко кончают.

Я провел пятерней по мокрому от пота лицу, свалился Елизаровой под бок и пропыхтел куда-то то ли ей в висок, то ли в подушку:

– Хорошо как.

– Да.

А потом мы оба потупили. Вволю.

***

Вообще Елизарова у меня была первая, ну, в смысле первая целка, и я представлял себе кровь, кишки по стенам, девчонку в соплях и стенания по утраченной девственности. Еще обвинения меня в том, что я у нее, у девчонки, украл невинность.

Елизарова ничего такого не говорила, она сначала, кажется, дремала, потом лежала на спине и, вытянув руки вверх, рассматривала свои пальцы. Потом начала дрыгать ногами.

– Ты чего делаешь? – пробормотал я, убрав руку с ее сисек.

– Зарядку, – невозмутимо ответила Елизарова, приподнялась и достала до носка ноги.

– Ты в порядке?

– Если ты имеешь в виду мое психическое здоровье, то не знаю, – засмеялась она. – Злата говорит, что я дура, а Милена, что мне надо пить настой руты – чтобы эмоции через край не били. Челси считает, что я нормальная.

Я перевернулся на бок и, засунув в рот край наволочки, чтобы не заржать, промямлил:

– Яифеюфифусемефте.

Елизарова выпучила глаза, я выплюнул тряпку изо рта:

– Я имею в виду все вместе.

– От этого еще никто не умирал, – пожала плечами Елизарова и завертела башкой по сторонам. За окнами по-настоящему стемнело. – Я думала, будет хуже, ну, там… открытые раны, знаешь… всегда подозревала, что девчонки делают из мухи слона. Челси так все описывала, как будто парень ее жрал, а не… – она зевнула и проглотила последнее слово. Но я и так допер. – Мне понравилось, Исаев, – Елизарова выглядела искренней, – сначала вот это… когда ты на меня лег и придавил. Как будто на меня ухнули с десяток одеял…

– Только лучше, – усмехнулся я.

– …ну и все остальное. Скажи только, скажи-скажи, у меня тоже было такое идиотское лицо, да? Ну, когда…

– «…это самое»? – припомнил я и отомстил: – Хуже, чем идиотское, Елизарова.

– Мрак, – покачала головой Елизарова и снова улеглась рядом.

Руки чесались потискать сиськи, и я примостился впритык к ней, поцеловал, отпихнув с лица волосы. Волосы на ощупь походили на мягкую щетку для чистки одежды.

– Пойдем? – потупив, предложил я.

– Ага.

Натянув штаны, я вернул на место свечи и парту. На парте, полученной в результате обратной четырехэтапной трансформации, остались болтаться трусы Елизаровой.

– Спасибо, что подал. – Она хмыкнула, взяла их и напялила на себя.

Я спросил, не хочет ли Елизарова жрать. Вроде говорила, что не хочет.

– …там, по моим расчетам, ужин стынет. – Я кое-как завязал галстук и с сожалением посмотрел, как Елизарова сначала спрятала сиськи в лифчик, а потом вовсе блузку застегнула.

– Хочу, – обуваясь, бодро заявила она. – А еще хочу поглядеть, как Разумовская будет распекать ваши задницы.

– Два месяца субботних отработок, как минимум, – я сделал ставку и, прежде чем отпереть дверь, прижал к ней Елизарову еще раз, напоследок. – И отлучение от Высот. Кстати, пойдешь со мной в Высоты?

– Под юбками платья тебя пронесу мимо Разумовской и Уфимцева, – фыркнула Елизарова и ничего больше не ответила.

Когда мы ввалились в Главный зал, Разумовская надирала жопу Гордею. Псарь стоял насмерть и уверял, что он весь ужин жрал картошку за столом Рубербосха.

– Да вы любого спросите, профессор, – невозмутимо пожимал плечами Гордей. – Хоть вон старост спросите.

– Не валяйте дурака, Чернорецкий, мы с коллегами не могли проспать восемнадцать часов без веской причины, – Разумовская, как водится, ноздри раздула и почернела от ярости. На первом курсе в такие моменты я мог даже обделаться. В фигуральном смысле.

Кто-то за столом Виредалиса громко хмыкнул, выражая сомнение.

– Я прекрасно знаю, что вы нашли способ находиться в двух местах одновременно…

– Исаев, – Елизарова повернулась ко мне, – а ведь она права. Вы же весь ужин жрали как в последний раз и не вылезали из-за стола. Как снотворное оказалось в еде преподавателей? Это же снотворное?..

– Меньше знаешь – лучше спишь, Елизарова, – самодовольно поддразнил я.

Она закатила глаза и пошла к подружкам.

Цареградский стоял и ржал над Разумовской. Виду не подавал, но ржал точно.

Я втиснулся между Псарем и Прогнозом и официально поклонился:

– Простите, мэм, я опоздал.

– Я тебя урою, козел, – краем рта процедил Псарь.

Я так и думал.

– Марш ко мне в кабинет, – приказала Разумовская. – Заодно вы, Исаев, объяснитесь, с чего вы взяли, что Квалификация перенесена на март. – Мне показалось, она еле сдерживается, чтобы не заржать.

– Что же нам делать с праздничным ужином, профессор? – озаботился Залесский, большой любитель хорошо выпить и вкусно пожрать.

– На часах глубоко за полночь, – пожала плечами Разумовская и вопросительно уставилась на Цареградского.

– Уже нет, – усмехнулся тот. Я едва удержался, чтобы не хлопнуть его по плечу. – Девятый час, профессор, самое время подкрепиться перед сном.

– Но это же безобразие, господин ректор! – Цареградскому все же удалось вывести Разумовскую из себя. – Никто! Никто, включая старост, не пришел к вам и не рассказал о том бесчинстве, что на протяжении дня творилось в Виридаре. Думаю, лишение праздничного ужина станет хорошим уроком. Для всех. А зачинщиков ждет отлучение от Виридарских Высот и…

– Два месяца наказаний по субботам, – послышалось из-за спины. Я обернулся, повязка старосты снова была на плече Елизаровой. Прямо на уровне сисек.

– …два месяца наказаний по субботам, – закончила Разумовская. Бинго, профессор.

Я, пока меня не взяли под стражу, встал рядом с Елизаровой и без предисловий заявил:

– Я тебе потом расскажу, как мы все провернули. На каждый Осенний Круг должна случаться какая-то противозаконная ерунда, Елизарова. Ну, она и случается.

Псарь встал по другую руку от нее.

– Ага.