Текст книги "Моя дурацкая гордость (СИ)"

Автор книги: Анастасия Эр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

– Но почему? – перебил Псарь. – Почему именно сейчас? Это как-то связано с Цесарем?

Цесарем именовал себя главарь Ведъютантов. Поговаривали, что он бессмертный. По легенде, магистры нашли его на пустынной лесной дороге подростком, раны его были несовместимы с жизнью, но он выжил. Откуда Цесарь взялся, не знал никто, но сейчас это и неважно было. Сейчас имело значение, что он ненавидел инквизов и желал истребить их.

– Да, что это должно означать? – я нахмурился и расхотел жрать. Отец обладал железными нервами и делать скоропалительные выводы не любил. Если говорит, что Цареградского взяли за яйца, значит, уже почти кастрировали.

– Мама не упоминала при тебе Доротею Фалькову?

Я помотал головой.

– И вы с Гордеем ни разу не подслушали наши разговоры? – недоверчиво протянул папа. Мы с Псарем открестились. – Ну да, ну да, знахарям официально запретили распространять информацию каким-либо образом. Да и ребятам из Отдела охраны здоровья пришлось туго, насели на них со всех сторон…

– М-м, Фалькова… Фалькова, Доротея, – я перекатывал слово на языке и так и эдак, но ничего конкретного на ум не шло. – Что-то знакомое.

– По-моему, такая училась здесь недавно. Вроде бы бывала на званых вечерах Залесского, помнишь, Эмиссар? Отвязная девица. – Псарь прищелкнул пальцами, я начал вспоминать. – Невысокая, с сись… ну в смысле, с грудью, – он покосился на отца. – Пила вино и всюду таскалась за Петькой Ларцевым.

– Ага, Ларцев! Тот тип, которого исключили перед самыми выпускными экзаменами, помнишь? В конце прошлого года. Ну точно же.

– Конечно, она бывала у Залесского, – устало кивнул отец. – Внучка Главного Советника.

– Внучка? Никогда б не подумал. Скорее внучка хозяина «Полного стакана», ну ты понял меня, пап.

– Дочь министра вышла замуж за Кирилла Фалькова, он тогда был тридцатым помощником двадцатого зама, но сейчас, разумеется, поднялся.

– Почему вы вспомнили про нее, Павел Андреевич? – Хьюстон вернул разговор в нужное русло. – И как исключение Ларцева связано с их отношениями?

Отец тревожно оглянулся на коллег и поманил нас подойти ближе.

– Месяца четыре назад главный знахарь госпиталя Святого Григория был вызван к Советнику по поводу одного деликатного дела. Тот факт, что Доротея провела пару дней в больнице, скрыли, а Советник бойко рассказывал всем, что внучку пригласили на собеседование во Францию.

– Погоди-погоди, ты хочешь сказать…

– Советник собственноручно подписал указ об отчислении Петра Ларцева из Виридара, хотя обычно такими делами занимаются попечители и соответствующий Департамент.

– Она залетела от Ларцева? – до меня дошло. До Псаря тоже.

Отец кашлянул.

– Советник лично явился к Цареградскому, требуя объяснений, а тот, если языки не лгут, поставил его на место и заявил, что сексуальное воспитание – дело, в первую очередь, родителей. Также Цареградский припомнил Советнику, что тот в незапамятные времена не одобрил введение нового курса, посвященного основам семейной этики.

– Ха, что-то типа «я свечку держать не нанимался и гоняться за голыми жопами тоже».

– Советник этого так не оставил. Да все знали, что он отрастил огромный зуб на Цареградского. Помешкал до поры, до времени, чтобы не привлекать внимание к тому, что послужило причиной проверок, но теперь, по его мнению, буря улеглась, и можно браться за дело. Я рассказываю вам это не для того, чтобы запустить слухи, а чтобы вы были предельно осторожны. В конце концов, как правильно заметил Альберт, вы уже взрослые. – Он вздохнул, как будто отчасти жалел об этом.

– Оте-ец? – вот теперь я по-настоящему осознал, что творится.

– Да, Марк, – с нажимом, твердо произнес он. – Я не буду сейчас беседовать с тобой о контрацепции, об этом мы уже поговорили, когда тебе было… сколько? Тринадцать? В общем, держите нос по ветру, наверху настроены серьезно, а сейчас к нам идет главный служка Советника, он же правое ухо. Мы готовы, Рафаэль Александрович? – отец почти приветливо повернулся к высокому крепкому малому лет сорока пяти.

– Начнем с заклятий, – загадочно проговорил тот, но его тон мне не понравился.

Мы отчалили на обед, потом на послеобеденные занятия. Каждый обдумывал услышанное. Я ждал вердикта Хьюстона. Но он как воды в рот набрал.

– Да что за бред? – не выдержал Гордей на эликсирике. – Никто не сможет запретить нам трахаться. Да я назло буду трахаться как можно чаще и у всех на виду. Это мое человеческое право, отправлять естественные потребности.

– По-моему, отец преувеличивает. Ну залетела эта Дорофея…

– Доротея.

– Да насрать. Проблема ведь уже решена, так? К чему все это?

– Советник пошел на принцип, – пожал плечами Прогноз, и я с ним согласился.

Залесский в другом углу подземелья громко и велеречиво расхваливал зелье Хари.

– Слышь, Исаев. – Мы с Ветроградовым подошли ополоснуть котлы одновременно. – А ты Елизарову один ебал или всей честнОй компанией?

Моя башка была настолько занята мыслями о словах отца, что я всего лишь отмахнулся:

– По себе не суди. – Даже палочку доставать не стал. – Вы там Харю всей спальней имеете в жопу, что ли?

Когда я вернулся к столу, Леха яростно скреб дно котла. А у него, между прочим, зелья редко подгорали.

– Если Павел Андреевич объективно оценил обстановку, – наконец сказал Хьюстон, – в трусы теперь будем только заглядывать. И то издалека.

Мы покидали вещи в сумки и с кислыми рожами уселись на места.

***

– Ну как? К вам приходили уже? – из кабинета Шереметьева выметались пятикурсники, когда мы подтягивались к нему после чарологии.

– Приходили?..

В этот момент в дверях показался один из магистров с хмурым лицом и козлиной бородой. Шереметьев что-то говорил ему, а он быстро строчил в блокноте.

– Глянь, я прямо вижу, как он нас всех сдает, – присвистнул Псарь, кивая на Шереметьева.

– Приперся перед началом пары, уселся за последнюю парту, – делился Никита, остановившись возле нас, – сделал девчонкам замечание из-за излишне вызывающего вида и велел всем пересесть. Совсем идиот, – Верейский сочувственно покачал головой, словно от всей души жалел выжившего из ума старика. – Скоро сами увидите, короче, – он хлопнул меня по плечу и свалил.

Мы переглянулись. Никита как в воду глядел – Шереметьев явился не один, за ним, хромая, плелся Альберт, тот самый, что вчера беседовал с отцом.

Мистер Альберт (так я мысленно окрестил его) тихо просидел в конце кабинета все занятие и так же молча исписал листов семь в своей тетради.

На обеде все пятеро членов комиссии, включая отца, встретились за преподавательским столом, пожрали и быстро вышли из зала. Я едва успел наложить себе жареной картошки, а их уже и след простыл.

– Не нравятся мне они, – процедил Хьюстон, с силой втыкая вилку в бифштекс. – Мутные. И цели их неясны.

– Очень даже ясны. Советник отрастил зуб на Цареградского.

– Нет.

– Что «нет»? Отец же прямо сказал…

– А я говорю – нет, – замотал башкой Хьюстон, помахивая вилкой. – Советник не собирается смещать Цареградского с должности. Во-первых, у него нет никаких оснований, во-вторых, Советник достаточно умен, чтобы не смешивать личное и политическое. Сечете?

– Не совсем, – признался Прогноз, и Рома вздохнул. На удивление, Гордей взял сторону Хьюстона.

– Не похоже на спланированную акцию по увольнению Цареградского. Мелковат повод. Скорее, потрепать нервишки, а может, Советник после того случая всерьез обеспокоился демографической ситуацией в Виридаре и вообще в чародейском мире, – под конец он уже сам ржал. – Ну, издадут какой-нибудь закон, запрещающий в коридорах лапать девок за сиськи. Как будто кто-то будет его исполнять, – Гордей фыркнул и глотнул из кружки. – К тому же, люди начнут задавать вопросы, вдруг кто-нибудь припомнит таинственный случай с исключением Ларцева, сложит два и два… Словом, Советник не станет так рисковать: автономию Виридара еще никто не отменял.

– Хьюстон, что говорит нам Устав?

– Устав только нецензурно выражается. – Рома почесал в затылке. – Цареградского могут снять с должности, только если будет доказано, что он пренебрегает своими должностными обязанностями. В должностные обязанности ректора входит э-э-э, ну, если короче, то Цареградский должен заботиться о физическом и духовном здоровье студентов. И, кажется, в данном случае мы с вами говорим о категории «физическое здоровье».

– Не вижу связи, – я запутался и в качестве компромисса тоже почесал в затылке.

– Тебе пересказать содержание доклада Анжелики Сергеевны, который она готовила для летнего консилиума знахарей? Я прочел его в вашей библиотеке, и говорилось там о неблагоприятном влиянии ранней беременности на организм женщины.

– Не знал, что мама пишет ужасы.

– То есть, – несся Хьюстон дальше, – если комиссии удастся доказать, что Цареградский прилагает недостаточно усилий, чтобы пресечь связи между студентами, его ждут неприятности. И это легально. Ну, либо, если Цареградский будет мешать комиссии в насаждении благих нравов, его могут обвинить в саботаже…

– А это что такое? – не врубился Прогноз.

– Так или иначе, я за Цареградского. И я собираюсь помочь ему выдворить комиссию из усадьбы в кратчайшие сроки. Вы со мной?

– Тупой вопрос, брат, – спокойно ответил Псарь.

– И что мы будем делать? – загорелся Прогноз, хотя ни один из нас еще и понятия не имел, с чего начать.

– Вечером, за ужином, переговорим с другими факультетами, а я попробую вытянуть из отца секретные сведения…

– …которые непременно должны знать все, – усмехнулся Псарь и лениво почесал в затылке, за компанию.

– Именно.

Отец ничего определенного не сказал.

– Скорее всего, через пару дней хождения по кабинетам и дежурств в коридорах члены комиссии велят мне написать закон о введении новой должности. Появится какой-нибудь Хранитель ключей от поясов верности или Главный Подсвечник…

– Подсвечник?! – я уже подумал, что отец совсем плох.

– Тот, кто свечку держит, – он подмигнул, и мне показалось, что папа надо мной издевается.

В общем, отделался парой дежурных фраз и свалил жрать фирменный мамин пирог.

А мы поперлись в общагу, чтобы составить план.

– Итак, «Как вывести комиссию из себя», – я жирно подчеркнул подзаголовок.

– Постоянно трахаться, и днем, и ночью, и желательно прилюдно, – внес предложение Псарь.

Я записал и мысленно одобрил.

– Лапать девок в коридорах.

– Хвалить почаще Цареградского. Вслух. Их это раздражает.

– Постоянно трахаться.

– Это я уже записал.

– Изучить нюансы законодательства и пользоваться ими.

– Это еще зачем? – я с подозрением поглядел на Хьюстона, прежде чем внести его фразу в список.

– Если попадемся, будет чем отбиваться.

– Ну окей. Еще?

– Тра-ха-ться!

– Заткнись, Псарь.

– А я вообще планирую пить Перевертыш-эликсир, и пусть кто-нибудь другой отбывает мои наказания. Пусть потом какой-нибудь Меркулов докажет, что это не он сосался с девкой на глазах у всех.

– Стоп. Что ты сказал, повтори? – я нацелил на Леху карандаш.

– Я планирую пить…

– Хьюсто-о-он, – протянул я, ухватив восхитительную мысль Прогноза. – А как работают лестницы в женские спальни?

– Брось, Эмиссар, мы еще два года назад признали свое поражение. Помнишь трехнедельный траур по растоптанным мечтам? Мы смогли все: научились обращаться, создали Поводырь, довели Уфимцева до седых волос, но одолеть эту лестницу нам так и не удалось. Первые магистры были жуткими ханжами. – Уязвленная гордость Псаря до сих пор не давала ему покоя.

Рома приподнял брови и с явным нехорошим предчувствием пояснил:

– Чары, наложенные на лестницы, распознают, грубо говоря, наличие отдельных частей тела…

– Наличие члена, – догадался Псарь.

– Ага. И блокируют лестницу, если член есть.

По этой причине ни один из парней не мог пробраться в девичьи комнаты.

– То есть если у меня не будет члена, чары меня пропустят? – я уже чуял любимый вкус безобразного беззакония.

– Эмиссар, это оно. А мы – долбанные лузеры! – Гордей вытащил сигареты, забыв, что мы в общей комнате.

– Мы были долбанными лузерами.

Рома слабо улыбнулся и передернул плечами.

– Найдется для меня чуток эликсира, а, Прогноз? – я обнял Леху за плечи и подумал, где бы достать девчачьих волос.

***

На эликсирике я ненавязчиво уточнил у Залесского, какую дозу Перевертыш-эликсира необходимо принять, чтобы оно подействовало на человека моего веса и телосложения. Богдан удивился моей небывалой жажде знаний, но я соврал, что помогаю младшим разобраться в сложной, но увлекательной науке приготовления зелий. Он чуть не прослезился. Подобное умиление у него вызывала, на моей памяти, только Елизарова курса до второго. Потом умиление прошло, и на смену ему явилось неприкрытое восхищение.

– Прогно-о-оз?

– Я принес, – засуетился Леха, который имел тайники практически во всех туалетах Виридара. – Но здесь мало, хватит только на одного.

– Ну, значит, Эмиссар, как изобретатель идеи, будет первоиспытателем, – Псарь со всей дури хлопнул меня по спине, а сам, зуб даю, уже потирал лапы, предвкушал поглядеть на то, как лестница пошлет меня нахуй.

– Завали. Дай закурить, – мы проходили мимо туалета, очень кстати.

– Прикинь, Эмиссар, если Прогноз напортачил с Перевертышем, ты навсегда останешься девкой и всю оставшуюся жизнь будешь прозябать без хуя. Зато с сиськами. Можно будет лапать себя и дрочить. – Гордей театрально помял свои воображаемые сиськи и томно раззявил пасть.

– И у нас в комнате наконец-то поселится девочка, – добавил Хьюстон, – мечтал об этом с первого курса.

Я не допер, шутит он или всерьез хочет лишить нас возможности ходить по спальне в трусах.

Всю трансформагию мы прикидывали, когда лучше провернуть дело, и пришли к выводу, что самое подходящее время – после обеда, перед вечерними занятиями, когда в общаге остаются только несколько человек с четвертого и пятого курсов. Ради такого случая мы даже решили прогулять латынь, во второй раз за три недели. В любом случае, чем меньше свидетелей, тем лучше: если все получится, нельзя, чтобы девчонки что-либо заподозрили, ну а если лестница меня скинет, очередная провальная попытка не станет всеобщим посмешищем.

За обедом мы запихали в себя какой-то еды, не особо распознавая, что именно жрем (Хьюстон даже пытался сожрать подставку для салфеток, приняв ее за куриную ножку), и свалили в чулан на первом этаже. Очень удобный чулан, заброшенный, недавно мы трахались там с Дубравиной.

Я достал из кармана платок, в который заботливо уложил волос Чумаковой, добытый на эликсирике. Длинный светлый волос с шипением растворился в густом грязновато-сером зелье и окрасил его в мутно-оранжевый цвет, как у сгнившего апельсина.

– Смотри не трахни меня по ошибке, – строго погрозил я Хьюстону пальцем и залпом опрокинул в себя всю порцию.

– Если что – кричи и зови на помощь, – на полном серьезе посоветовал тот и отступил от меня на шаг.

Кишки скрутило, как будто я выхлестал три бутылки виски. Я чуял, как ноги становятся короче, волосы длиннее, плечи уже, руки тоньше. Между ног больно стрельнуло, и я испугался, что член просто-напросто отвалился, но на самом деле, он вместе с яйцами втянулся в промежность. Самое мерзкое ощущение из всех, какие я когда-либо испытывал. Когда превращение почти завершилось, неведомая сила потянула меня за соски, и в одночасье я заимел отличные сиськи.

– Зашибись, – прокомментировал Псарь, разглядывая меня. – С двух шагов не отличишь.

– Ну как? – рубашка болталась на мне, ботинки оказались вдвое больше ног.

– Переодевайся, – гадко оскалился Гордей.

– Бля, я чувствую себя гномом, – пожаловался я, скидывая тряпки.

– Всегда хотел посмотреть на Челси в мужских трусах, – задумчиво протянул Хьюстон, и я опять не понял, издевается он или реально изврат.

– Медальон, Прогноз, – напялив платье, позаимствованное из прачечной, я вытянул руку, и Прогноз, шутливо поклонившись, подал мне Скрыт-медальон. – Все запомнили? Сидите в общаге и рассказываете всем, что я у Разумовской.

– Иди уже, – кивнул Псарь, показавшийся мне огромным. – Или дай я тебя полапаю, – он вроде как рванул ко мне, но передумал: – А, не, что-то не хочется, я же знаю, что там ты.

– Бля, мне не хватает моего хера, а сиськи, наоборот, мешают. Слышите, парни, они весят тонну, я не вру. И прыгают туда-сюда, когда я иду. Вот бля.

– Соберись, – заржал Гордей. – Не знаю, как вы, а я, превратившись в пташку, первым делом подрочу. Всегда хотел узнать, какие у них ощущения.

– Эмиссар, ты идешь как парень, – заметил Рома.

– Потому что я парень.

– Сейчас ты не парень, сейчас ты почти гермафродит.

Я не стал уточнять, что он имел в виду.

В общаге толкались с десяток человек, когда мы пришли. Псарь, Хьюстон и Прогноз уселись у камина, а я вдохнул поглубже и шагнул на первую ступеньку. Обычно лестница сбрасывала на шестой.

Вторая, третья. Я заволновался. Четвертая, пятая. Чуть вспотел. Парни внизу затаили дыхание. Шестая. Седьмая.

Никакой реакции. Меня приняли за своего. За свою, кхм. Чертовски необычное чувство.

Я оглянулся, зная, что меня не видно, и все равно показал фак. Всем и сразу. В принципе уже можно было спускаться, но впереди целый час действия эликсира, жалко тратить его впустую.

Спальни в женском крыле были расположены точно так же, как у нас. Комната четвертого курса оказалась предпоследней. Я прислонился к стене и стал дожидаться, пока пташки вернутся. Конечно, я не исключал, что Елизарова отправится по своим делам старосты, а Чумакова на собрание клуба по ворожбе, но все же рассчитывал, что мне повезет.

И мне повезло.

– …ой, да ладно, все познается в сравнении, – уверенно говорила Милена, заворачивая с лестницы в коридор. Чумакова молча улыбалась, Елизарова открыла дверь, и я проскользнул в спальню вслед за Златой. – Ты сама говорила, что когда-то была в восторге от этого красавчика, который окончил академию в прошлом году… как его звали… Миша? Макс?..

Я удобно устроился на стуле у входа, не опасаясь быть обнаруженным, потому что все четверо улеглись по кроватям.

– Я хочу забыть об этом, – буркнула Чумакова, с остервенением распуская бахрому полога. – Но ты в чем-то права, многие из парней кажутся сносными, пока не найдется кто-нибудь получше.

– Намекаешь на Соколова? – ехидно протянула Злата.

– А почему бы и не намекнуть, – хихикнула Елизарова, и я напрягся.

– Да я не намекаю. Я тебе прямо скажу, что Соколов это то, что нужно: ненавязчивый, аккуратный, симпатичный. И хер у него большой. Только ему не говори, что я так сказала.

– И не храпит, – Елизарова захихикала громче. Я уже придумал четыре способа уничтожить Хьюстона и сейчас размышлял еще над двумя.

– А ты откуда знаешь? – выпучила глаза Злата.

– Челси сама говорила.

Я расслабился.

– О да, это чуть ли не самый большой плюс. Ненавижу храп, – поморщилась Чумакова.

– Кто еще у нас есть? – Видимо, Маркова продолжала начатую за обедом тему. – Свиззаровский, Пашков… кстати, Ева, ты нравишься Пашкову, ты знаешь?

– Больше, чем хотелось бы, – скривившись, ответила Елизарова.

– Колосов! Да, это неплохой вариант, – раскатала губу Маслова. – Высокий, светленький…

– Он тупой. Ну, он правда тупой, девочки, кое-как наскреб баллы на Квалификации, хотя от учебников не отрывался, – безапелляционно заявила Челси, и я с ней мысленно согласился.

– Еще Чернорецкий, Исаев, а из старших Верейский. Даже Меркулов неплох, красивый, и мозги на месте, ну, не будь он таким говнюком, конечно, – прикидывала Милена.

– Объективно да, – согласилась Злата, – но как подумаю, что он с Виредалиса, и какой он мерзкий, так сразу фу. Ой, – она как будто вспомнила что-то важное, – я же спросила у этой Эммы с третьего, как ей удалось заполучить Чернорецкого.

– И-и?

– Ничего определенного, но зато рассказала, что у него много шрамов, и что она дает ему в задницу. Фу-у-у.

– Фу-у-у, – подхватила Маркова. – И вот она сама прям призналась?

– Намекнула, что э-э-э… они настолько близки, что… ну в общем, вы поняли. Вроде как похвасталась.

– Соколов тоже весь в шрамах, – задумчиво протянула Чумакова. – Может, они ставят эксперименты друг на друге? От этих придурков и не такого можно ожидать. У Исаева нет никаких отметин? – она покосилась на Елизарову.

– Да, Ева-а-а, что насчет Исаева? Хорошо трахается? – Маслова изогнулась на подушках, свесилась с кровати головой вниз и уставилась на Елизарову, как летучая мышь.

– Ну, мне же не с кем сравнить, – та пожала плечами, даже не покраснев, – раз мы об этом. А отметины… они постоянно с кем-нибудь схлестываются, так что неудивительно.

Я подался вперед и вгляделся в лицо Елизаровой. Кажется, она не врала. Либо мастерски притворялась.

– Ну, а вообще? Ты видела его голым?

– У-у-у, ну нет, – развеселилась Чумакова, – они в форме кувыркались!

– Да кто вас знает, делов-то: трусы сняла – и вперед, – заржала Маслова.

– Видела, – коротко бросила Елизарова. – Нормальный.

– Нормальный? И все? – разочарованно протянула Злата.

– Эм, ну а что ты хочешь знать? Э, у него твердая задница. От него приятно пахнет. Он жутко тяжелый. Нормальный.

– Кончает быстро?

– А вы с какой целью интересуетесь? – Челси изобразила, что вставляет в глаз монокль, ткнула пальцем в направлении Масловой, и я чуть не заржал.

– Ну интересно же, чем так восхищаются эти дуры с Каэрмунка. – Милева задумчиво задрала юбку и почесала бедро.

– Ты чувствуешь, что слово «дура» и «Каэрмунк» не помещаются в одном предложении?

– Не уходи от ответа, Ева, выкладывай.

– Я не засекала, – раздраженно отмахнулась Елизарова и уткнулась носом в подушку.

– А что у тебя с Бакуриным? Почему вы с Исаевым теперь как кошка с собакой? Почему больше не трахаетесь? И почему Исаев с Дубравиной, а не с тобой? Он же за тобой два года бегал, – Злата задрала ноги и поболтала ими в воздухе, демонстрируя кружевные трусы.

– А Дубравина ему писю сосет, – съехидничала Чумакова, и Елизарова прыснула, а потом призналась:

– С Ваней… непонятно. Но он мне нравится.

Я сжал в кармане палочку и прищурился.

– Мне кажется, – небрежно сказала Чумакова, переворачиваясь на живот, – или вы собирались сходить на латынь?

– Блин, да, – спохватилась Маслова, быстро вскакивая с постели и обуваясь. – Профессор обещала помочь с сочинением.

– Ну почему мы всегда опаздываем? – заломила руки Маркова, хватая сумку и косметичку.

Они свалили.