Текст книги "Я - осень, а ты май (СИ)"
Автор книги: Анастасия Бельская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
Глава 33
Сила в слабости
Восемь дней спустя
Настена
– Ну как она?
Максим входит в палату, ставя две полные сумки у моей постели, и сразу подходя к детской кроватке. Наклоняется, проверяет дренаж, который сегодня третий день пустой, и уже привычным жестом прислоняется костяшками пальцев к ее лбу. Маша чуть морщит носик, но не просыпается – часы посещения почти всегда выпадают на конец ее дневного сна.
– Температуры нет, – улыбаюсь я, хотя Макс итак уже это знает – за то время, что мы здесь, он, как и я, безошибочно научился «на глаз» определять, есть ли у ребенка жар.
– Петр Юрьевич уже заходил?
– Да, с утра, на обходе. Глянул на дренаж, и сказал если до вечера ничего не будет, можно убирать.
Я с каким-то щемящим чувством наблюдаю, как Максим ходит по небольшой палате, заглядывая в тумбочку, и в малюсенький холодильник. Недовольно хмурится, когда видит недоеденную вчерашнюю лапшу – и разворачивается ко мне.
– В столовой на ужин была вкусная запеканка, – быстро рапортую, пока он не стал ругаться, – я съела целую порцию, поэтому твоя лапша просто не влезла. Но спасибо – очень вкусно, мясо я съела полностью.
– Хорошо, – мужчина облегченно вздыхает и кивает на привезенные сумки, – там веганские йогурты и мороженое для Маши, убери сразу, пока не растаяло. Молочку все еще нельзя?
– Не-а. После сепсиса, сам знаешь… Может заново воспалиться, так что…
Как обычно, на этих словах у меня трясутся руки, и Максим тут же забирает из ослабших пальцев продукты. Сам ставит все по местам – и привлекает меня к себе, ласково целуя в лоб.
– Все позади, малыш. Все прошло, слышишь? Скоро домой…
Я киваю в его рубашку, как всегда испытывая дикое желание поплакать. Это – не от того, что происходит нечто страшное, а просто из-за расслабления, которое мне дарит его присутствие рядом.
Всегда, когда мы с Машей вдвоем – я сильная и спокойная, трезво рассуждающая о происходящем.
Но стоит Максиму войти в палату – как мой организм тут же признает в нем бесспорного лидера, и я готова переложить на него всю ношу, потому что знаю – он не подведет и справится. Я не знаю, как сам Макс относится к этому, но, кажется, он и не понимает происходящего – просто на автомате берет нас под свое «крыло» и не дает оставаться одним.
– Как там в редакции?
– Нашла что спросить. Все по-прежнему – все бегают, что-то делают, нервничают и стрессуют. А я смотрю на всю эту возню и думаю – ну и хрень же все. Не тут я должен быть… По-настоящему важное рядом с тобой, вот у этой кроватки.
Он кивает на Машулю, которой наши разговоры абсолютно не мешают. За последнюю неделю она научилась спать при каком-угодно шуме, и даже ор детей напополам с пищащей капельницей был не способен ее разбудить.
– Ты итак у нас слишком часто, – улыбаюсь ему в грудь, и покрепче прижимаюсь к мужчине, – все часы посещения. С ума ведь сойти…
– Интересная какая. А где же мне еще быть?
Его удивление – такое искреннее и недовольное, что я лишь молча сцепляю руки за его спиной, не в силах выразить словами то, что чувствую.
Он всегда рядом.
Когда Марусю уносили на трехчасовую операцию – и его голос все время в трубке, пока я ждала в специальной комнате, пытаясь не сойти с ума.
Когда вышел Раволский с перекошенным бледным лицом – и моя выдержка треснула, а голос из трубки с матами велел поставить на громкую – и молча слушал вместе со мной врача, странным образом давая мне силы выдержать это.
Когда мне сообщили, что одним шрамом не обойтись – и опухоль проникла глубоко в ногу, а им пришлось делать надрез еще и там – Максим все равно был моим невидимым плечом, на которое я опиралась, и кивала, слушая врача.
Они удалили опухоль.
Это главное, что должно меня волновать, а «шкурка» – второстепенное, и заживет, и вообще, лишь бы была здорова. Я понимала все, и в то же время не могла представить, какого сейчас моей малышке – там, одной в реанимации, после наркоза и жуткой операции, а я здесь, и еще сутки меня туда не пустят…
Когда Малышарика привезли, и нас поселили в палату интенсивной терапии, где было еще двенадцать детей, и не было ничего для мамы, кроме железного стула рядом, я была счастлива. Абсолютно – ведь моя дочь наконец со мной, и хоть и не может спать от судорог, плачет от страха, и не понимает, что происходит – я могла держать ее за руку, видеть и утешать, а это то, без чего я бы больше не вытерпела.
Два дня мы провели в, казалось бы, нечеловеческих условиях.
Два дня, за которые я попрощалась со здоровой спиной, засыпая на стуле, и просыпаясь через пару минут, потому что моя девочка плачет, и кричит во сне.
И те два дня, которые Максим не мог приехать, потому что в эту палату не пускали никого, кроме матери.
Я думала, что наши мучения на этом закончились, когда нас вновь вернули в платную одноместную комнату, где мы были до операции. Но как же я тогда ошибалась…
– Этого не повторится? – напряженно спрашивает Максим сейчас, сжимая меня в руках, и даже слегка отрывая от пола, – то, что было с ней после операции… Не может начаться опять?
– Сепсис. – Подсказываю я, медленно шевеля губами, – Петр Юрьевич сказал, что не должно быть. Ткани воспалились от хирургического вмешательства, это редкий случай… Но у нас была слишком обширная операция и множество повреждений. Оттого и так… Плохо.
Макс просто кивает, поглаживая меня по голове, и я глубоко дышу, напитываясь его близостью. Так странно – он рядом сейчас каждый день, но я все рано скучаю. Даже вот сейчас, когда мы стоим, плотно прижавшись друг к другу.
После того, как нас переселили сюда, и Маша пошла на поправку, с разрешения и настояния врачей начав вставать и понемногу ходить на ножках, нас ждала новая напасть. В один момент температура, от которой ребенок мгновенно слег на постель, и никакие средства не могли ее сбить.
Я с ужасом вспоминаю эти три дня моей бесконечной пытки.
Тридцать девять и восемь – и уколы из коктейля парацетамола с димедролом, ледяные капельницы, протирание спиртом, следом лед со всех сторон на узкой детской постели вокруг ребенка – и температура «падает» до тридцати восьми и шести.
А через час все по новой.
И, кажется, вот за эти три дня я приобрела бессонницу, нервный тик, трясущиеся руки, и умение сутками не спать вообще.
А приходящий в разрешенные часы Максим силком отрывал меня от стула рядом с Машиной постелью, впихивал какую-то еду, и отправлял в кровать – сам занимая место у кроватки с ребенком. Я не спала – просто лежала, глядя, как мужчина раз за разом проделывает привычные манипуляции, ловко орудуя градусником и ватными дисками. Как он трогает дочкин лоб, хмурится, и делает все по новой, даже не оглядываясь за подсказками.
И как иногда, в моменты, когда температура падает, подходит ко мне, ласково убирая с лица волосы, и целует в изможденные щеки.
«Я рядом».
Мне кажется, сильнее этих слов не существует на свете.
А еще, лучше этого мужчины, тоже.
Сейчас мы уже почти здоровы, и единственное, что напоминает мне о страшных днях – это шрамы, с которыми я смирилась, и уже понимаю, что они будут тонкие и аккуратные на маленьком теле моей дочки. Быстрая утомляемость, худоба и слабость – все это пройдет, как только мы вернемся домой, и исчезнут медсестры с уколами, и постоянные осмотры и перевязки, которых Малышарик боится как огня.
Мы почти справились.
Мы почти все пережили…
– Забыл сказать, что там подъехал твой бывший муж, – вдруг произносит Максим, и я в удивлении отстраняюсь от него, – я пока не стал его пускать, потому что не знал, как ты отреагируешь…
– Что? Ты что не стал?..
– Пускать его, – Максим, кажется, вообще не понимает моего шока, – он же один раз уже довел тебя до состояния, когда ты едва не потеряла сознание… Не хочу, чтобы ты сейчас нервничала.
– Он отец Маши, – говорю я в полном обалдении от происходящего, – еле вырвался, чтоб приехать к ней. А ты от так взял, и… Его не пустил?
– Знаю я, чей он отец. Но также знаю, как тебе сейчас тяжело… Короче, не хотел ничего такого, просто решил спросить, можно ли ему зайти к вам…
– Ну конечно можно!
Я не знаю, как в душе Макс относится к тому, что у Маши есть еще человек, который является ее родным отцом. Но абсолютно точно знаю, что мой мужчина адекватен, и не будет препятствовать им общаться… Чего, кажется, не скажешь обо мне и бывшем муже.
Поэтому я здороваюсь с Димой, пропуская его к уже проснувшейся дочери, а сама выхожу с Максимом в коридор. Он тут же уводит меня на дальнюю скамейку, усаживая рядом, и сплетая наши пальцы вместе.
– Я пиздец как скучаю.
Мне нужно пару секунд, чтобы оценить эти слова, и улыбнуться на них. Надо же, прямолинейность этого Ворчуна иногда может звучать вполне себе романтично…
– Ты как будто удивлен этим?
– Да.
Максим подносит наши пальцы к своим глазам, рассматривает их, и гладит другой рукой мою руку. Это – очень нежно и приятно, но в то же время так необычно для моего Максима…
– Или я совсем все подзабыла, или ты стал нежным, заботливым милашом.
– О, женщина, даже не начинай. Сам не знаю, что за хрень творится – но я просто физически не могу перестать думать об этом…
– О чем?
– О тебе и Маше. О нас вместе. О том, как чуть не проебал все на свете, и как мелочны все мои заебы по сравнению вот с этим…
– С этим… С болезнью?
– С тем, что вы можете просто пропасть из моей жизни.
Я утыкаюсь носом в его плечо, снова всхлипывая, и понимая, что плачу почти каждую нашу встречу.
– Прости.
– Не извиняйся. Мне даже этого не хватает… Твоих слез, пугливых глаз на мои резкие слова. Хочу все, как было. Понимаешь?
Я поднимаю глаза, не в силах поверить. И поэтому спрашиваю, уже ничего не опасаясь – мой мужчина, кажется, все-таки научил меня говорить прямо.
– Ты хочешь начать все сначала?
– И думать забудь. Я хочу просто тебя к себе. Не знаю, как все это работает – но ты слабая маленькая девочка, которая придает мне сил. И я хочу тебя вот такую – со всеми нашими проблемами, прошлыми ошибками, и будущими истериками. Себе хочу. Не буду говорить, что знаю, как случится дальше, но меня тянет к тебе. И, может, это главное?
– Очень может быть…
Я тянусь для поцелуя, и Максим нежно прижимается к моим губам. Невинно, ведь мы в больничном коридоре. Но многообещающе даже этой простой лаской…
– Хочешь еще что-нибудь обсудить? – спрашивает он спустя пару минут, то и дело поглядывая на дверь нашей с Машей палаты.
Я задумываюсь, и не нахожу никаких вопросов. А разве они могут быть? Этот мужчина со мной от начала и до конца самого большого страха в моей жизни. И ни одного упрека, или жалобы, или попытки соскочить. Мне даже ни разу не пришлось просить его о чем-то – он просто со мной, с нами, берет ответственность и не желает никакой благодарности – а разве не это лучше любых слов доказывает… Ну вообще все?
– Нет.
– Точно?
Я улыбаюсь, как ненормальная, впервые искренне с момента, когда отправила свою дочку на операцию. Впервые дышу полной грудью, ощущая нечто, похожее на облегчение – и реально чувствую, что скоро все плохое для нас закончатся.
– Честно-причестно, мой родной Ворчун.
Глава 34
Ты слабая, но ты моя сила
И как бы не попросила
Я сам себя пересилю
Но не отпущу больше, милая
Месяц спустя
Максим
Сколько едят две маленькие, худенькие женщины, одна из которых весит пятьдесят килограммов, а другой – всего три?!
С этим вопросом в голове я закидываю в полную тележку еще пару брикетов мороженого, и, немного подумав, туда же кидаю пару топингов. Не знаю, чего там в головах у людей, которые хотят себе несколько жен – мне бы и одну прокормить…
Я посмеиваюсь, оплачивая покупки, и скорее загружая их в машину. Сегодня снова допоздна на работе, пока Маруся с Настей целый день дома. У первой вчера пришли анализы, и вроде как, скоро можно будет возвращаться в садик. А вторая последние две недели больше «не может маяться бездельем», и несмотря на мои протесты, набрала работы на дом.
А главред-то и рад – сразу скинул, какие статьи когда нужно подготовить, и сказал, что будет совсем не против снова экспериментальной темы и живого слога. Кажется, «новое дыхание» в наш журнал этой женщиной прошло крайне успешно, и теперь нас часто ждут ее изворотливая фантазия в статьях и обложках…
Ну что ж. Лишь бы Настя улыбалась, ожидая меня дома в пледе и с ноутбуком на коленях – а с ее сумасшедшими идеями в научном журнале я смирился.
– Эй, я дома! Кто тут голодный, налетай…
Топот сразу нескольких ног – и первая в коридор вылетает Маруся в платье и пластмассовой короне, которую полюбила носить дома. Чуть не спотыкается на скользком полу, несется ко мне в руки – и, наскоро обняв, тут же ныряет в пакет.
– Мороженое!!!
– Правда?! Ух ты!
Следом выглядывает Настена – как всегда, в моей рубашке, которая ей ниже бедер, плотных штанах, и шерстяных носках на пару размеров больше. Быстро идет ко мне навстречу, пока я успеваю разуться – и стеснительно втискивается в мои руки, обнимая за талию.
– Ох.
Она вдыхает полной грудью, пока Маруся тащит пакет по полу на кухню, по пути выкидывая неинтересные продукты – кефир, капусту, вязку бананов и все, что не является печеньем и мороженым. Мы смеемся, наблюдая за этим, и я склоняюсь к губам Ангелочка.
– Как вы?
Целую, не дожидаясь ответа – слишком соскучился. С болезненным желанием погружаю руку ей в волосы, чтобы слегка оттянуть и почувствовать ее участившееся дыхание – и сразу назад, оторваться от сладких губ, потому что пока еще не время…
– Хорошо…
Я киваю, потому что в последнее время это самое важное – знать, что у двух девочек в доме напротив все хорошо. Хотя когда я в последний раз ночевал где-то, кроме этого самого дома?
Мы идем за Марусей, которая на кухне уже пытается вскрыть самостоятельно мороженое, и Настя быстро берет дело в свои руки. Пока я раскладываю продукты, она достает три пиалы, куда кладет всем по порции лакомства, и щедро поливает шоколадным топингом. Не люблю сладкое, но с каким-то радостным ожиданием иду за девчонками на диван – чтобы устроиться с мороженным и мультиком, и полностью расслабиться.
Вскоре мне под бок переползает Маруся, устраиваясь головой на животе, а на мои вытянутые ноги закидывают чужие в шерстяных носках. Я, словно большая подушка для двух соскучившихся девчонок, но именно сейчас и в этой позе до конца осознаю – как же чертовски я счастлив!
– Уснула? – спрашивает шепотом Настена, когда после мультика начинают идти титры, а Малышарик не подает голоса.
– Угу. Сейчас уложу…
Я поднимаю на руки совсем невесомого ребенка, отмечая, как быстро она приходит в норму. Вроде всего месяц после творившегося кошмара, а Маруся уже плохо помнит, что вообще было.
Только спит, бывает, плохо. И просыпается от плача и страха, но и с этим мы справимся.
Уложив Машу в кроватку, я поднимаюсь в спальню, где меня уже ждет Настя. В одной лишь рубашке, свернувшись в середине постели, и глядя на меня темными глазками на бледном худом лице.
Я с болью в груди напоминаю себе перенести свой отпуск на пораньше, чтобы свозить куда-нибудь девчонок и лично откормить Настю. Как бы она не храбрилась, рассказывая, что уже все позади – я вижу ее усталость, а еще ночные дрожания и всхлипы, от которых помогает лишь мое пение.
Раздевшись, я укладываюсь рядом, сгребая Настю к себе, и ощущая ледяные ступни вокруг своих ног. Ворчу, заворачивая ее ноги в одеяло, и стискивая совсем крохотную женщину покрепче.
– Где твои носки, ну? Чего разделась…
– Я похожа в них на бабульку.
– Да? Тогда у меня проблемы – потому что у меня член встает на бабулек…
Она смеется, утыкается холодным носом в мою шею – и счастливо дышит, словно нашла тут свое идеальное местечко. Возится под боком, будто пытается касаться меня сразу всем телом, но не получается – а потому просто перелазит, укладываясь на мою грудь верхом.
– И зачем ты купил такую огромную кровать?
– Чтобы делать вот так…
Я напрягаюсь, и одним рывком перекатываюсь, подминая Настю под себя. Сразу опираюсь на локти, осторожно контролируя вес вдоль ее тела, но, кажется, она так не хочет – потому что прижимает меня покрепче, стараясь стать еще ближе.
– Малыш, раздавлю.
– Пофигу. Я с тобой в домике. Теплом и безопасном. Закрой глаза и уши.
На последнюю просьбу я удивленно приподнимаю брови, и смотрю на улыбающуюся хитрую девушку.
– Зачем?
– Буду тебе в любви признаваться. Знаю, что у тебя на мои нежности аллергия, но не могу сдержаться… Так что, давай, забаррикадируйся, и дай мне выплеснуть это.
Ох.
Я с нежностью прохожусь взглядом по ее чуть покрасневшим щекам, и тихо целую в нос, нарочно избегая губы. Очень хочу ее – но чуть-чуть попозже, потому что не все сказано…
А моей девочке ну жуть как надо все знать на словах!
– Давай, выплескивай. Я жду.
Не собираюсь закрывать ничего, а потому Настя набирает полные легкие воздуха, и с каким-то отчаяньем и разрывающей грустью частит мне горячим шепотом:
– Ты лучший на свете мужчина. Я так… Так рада, что мы с тобой тогда начали общаться. И еще что несмотря на разность, у нас куча точек соприкосновения… И вот это твое ворчание, не знаю, как жила без него раньше. Я знаю тебя не то, чтобы много… Но как будто всю жизнь. Ты понимаешь?
– Более чем.
Настена улыбается, словно мои два скупых слова – это больше того, на что она даже рассчитывала. Я что, так редко балую ее своими словами? Кажется, я каждый день повторяю, какая она охуенная…
– А еще я хочу быть с тобой как можно дольше. В идеале – всегда. Узнавать, спорить, ругаться, мириться, пить вместе чай и кофе, ныть на погоду, и с каждым днем становиться все ближе.
– Команда по разъебу Вселенной?
– Именно! – хохочет Настя, и тут же становится серьезной, – я люблю тебя, Максим. Уже очень сильно давно…
– Давно?
Я знаю, что это – не тот ответ, на который она рассчитывала. Но мне вдруг показалось это очень важным, и стало дико нужно узнать… Словно я что-то нащупал, нечто тонкое, едва уловимое, но решающее между нами вообще все…
– Давно…
– Не скажешь?
– Ты не поверишь и будешь смеяться…
– Ну а ты попробуй.
Настя вздыхает, опускает взгляд, но тут же смело поднимает его снова. Умница, девочка – уж меня-то стыдиться тебе не нужно. Потому что, кажется, ты понимаешь за нас двоих больше, чем я сам порой за себя.
– Когда ты впервые вошел на кухню.
Я перебираю в голове, о чем речь, и думаю, что на ее кухню мы вошли вместе. Может, речь о моем доме, когда они болтали с матерью, и я их прервал? Или о рабочей столовой…
– Все мимо, мужчина. Кухня на съемной картире в Екатеринбурге. Ты вошел туда, сказал что-то про чистоту, а дальше… Я обернулась и пропала.
Что?
Наверно, впервые в жизни у меня пропал дар речи. Даже съязвить не могу – просто смотрю на смущенно улыбающуюся Настю, и не могу до конца поверить сказанному.
– В нашу… В нашу первую встречу?
– Ну да. Черт, так и знала, что не поверишь. Я и сама не верила, что так можно… Но если отмотать время и понять, что я чувствовала к тебе тогда и сейчас… То да, это любовь с первого взгляда. Просто смелости признаться себе в этом тогда не хватило.
Смелости не хватило.
Возможно, это не только про нее, а?
Я хмуро гляжу прямо перед собой, видя лицо женщины, а на деле разглядывая весь мир. Свой собственный, в центре которого та, что убедила меня в своей силе. В том, что биться и грызться нужно с теми, кого ты не боишься обидеть, а свою слабость надо доверять, и вручать в руки самым близким.
Она однажды вручила ее мне.
А я по идиотству не оценил и не справился.
Но мне, кажется, выдали какое-то дохрена огромное количество шансов, и я теперь слишком хорошо вижу все, что ускользало от меня ранее. Она самая противоречивая малышка из всех, но как будто специально под такого, как я. И мне понадобилось куда больше времени, чтобы самому понять это, изменить свои убеждения, перевернуть собственный мир, и…
Признаться, наконец, самому себе в очевидном.
– Выходи за меня.
Настя смешно охает, вытягиваясь подо мной, и смотрит так, словно вообще не верит своим глазам, и ушам в том числе.
– Чего?
Это не совсем нормально – на признание в любви спрашивать «Давно?», а на просьбу выйти замуж отвечать «Чего?».
Но когда мы с ней были про нормальные среднестатистические отношения в романах? Мы тут – про жизнь вообще-то, а кому не нравится, пусть смело валят нахер из нашего мира.
– Выходи. За. Меня. – Терпеливо повторяю я, наблюдая, как яркие алые пятна расползаются по ее лицу.
– Ты так шутишь что ли? – пугливо интересуется Настена, и возится подо мной, словно хочет спрятаться от моего пронизывающего взгляда.
– Никогда в жизни еще не был так серьезен. Так я дождусь ответа?
– Что… Максим, ты же ненавидишь брак! Мы обсуждали это, помнишь? Ты сам рассказывал, что это все – тупая хрень, и не имеет ничего общего с настоящими отношениями…
– Прекрасно помню, что и когда говорил тебе. И более того – не отказываюсь от своих слов, хотя за время нашего знакомства перевернул кучу своих правил с ног на голову. Но дело не в этом. Когда мы обсуждали брак, то рассматривали его с точки зрения выгоды для двух партнеров. Я сказал тебе тогда, что заключенное на бумаге посторонней тетей однофамильство никак не сыграет на том, есть любовь или нет. Брак – тупая хрень, придуманная для удобства, и двое людей могут прожить сколько угодно вместе и без каких-либо штампов в паспорте.
– И… Зачем тогда…
– Во-первых, я тебе и тогда сказал, что могу представить себя в браке. У меня нет страха или табу перед женитьбой. А во-вторых… Нам с тобой так будет удобнее.
– Удобнее?
– Ну конечно. Когда ты забеременеешь и родишь, мне не придется никому доказывать, что ребенок мой. А еще если со мной что-то случиться, то ты будешь моим выгодоприобретателем. А еще так привычнее в глазах общественности, и потому…
– Ты издеваешься?! Ты делаешь мне предложение, перечисляя все положительные стороны такого решения?!
Я натурально ржу, скатываясь с Настены, и утягивая ее теперь на себя. Зажимаю ногами брыкающуюся женщину, фиксирую, руками обхватываю ее руки – и вот она уже зло дышит напротив, нереально разгоняя в нас обоих адреналин, а во мне пробуждая дикое желание первой брачной ночи.
– Ну что за глупая женщина мне досталась, – цокаю языком, и легонько целую ее в плотно сжатые губы, – как не скажи, не нравится. Еще и возмущаться вздумала, когда я ей руку и сердце…
– Скорее, руку и брачный контракт!
Мне стоит огромного труда заставить себя прекратить подшучивать, и вернуть разговору серьезный тон. Ну не люблю я всю эту хрень с романтикой… Тошнит, если честно. Но знаю, что этой девочке требуется словесное подтверждение того, что я ежедневно доказываю делами, а потому просто тяжело вздыхаю, и стараюсь добавить в голос того, что чувствую на самом деле.
– Я предлагаю тебе выйти за меня замуж, потому что люблю тебя и хочу от тебя детей. Все остальное – реально хрень, которая идет по боку, и вообще ни разу не важна. Ты и Мария – просто центр моей Вселенной, и я хочу, чтоб все видели это, и не смели протягивать сюда свои грязные лапы.
Ох. Вот только ради этого беззащитного, неверящего, но полного счастья взгляда я готов время от времени таскать сюда банальные букеты, и говорить фразы из ее любимых романов.
Что она со мной сделала? И видит ли вообще, какой властью обладает?
– Ты наш самый лучший в мире Ворчун и Защитник, – прижимается щекой ко мне Настена, а я неожиданно понимаю, отчего иногда так нужны эти общепринятые слова и ответы.
– Это значит «да»?
– А ты как думаешь?
– Скажи.
Она смеется мне в шею, куда-то целует, прижимаясь сильнее, и точно ставя крест на моем терпении. Потому что прямо сейчас рушит еще одну догму моего мира, и я понимаю – одно дело просто знать, а совсем другое – услышать подтверждение.
– Я согласна, Аллаев. На все, что ты наговорил – мое решительное да.
– Я люблю тебя.
– Второй раз за вечер… С ума сойти.
– И Марию. Я вас обоих… До охуеть каких бабочек, или что там принято иметь в животе.
– Бабочки у медведя?..
Я стискиваю ее, трясущуюся от смеха, в своих руках, и понимаю – вот он, мой дом и покой. Моя маленькая Крепость, где мы оба можем снять доспехи, и провалиться друг в друга в повседневности, убегая от забот, и идиотов вокруг.
Обещаю любить и быть с вами столько, сколько мы сами себе того позволим.
И наша настоящая история начнется с этого.
