Текст книги "Я - осень, а ты май (СИ)"

Автор книги: Анастасия Бельская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 31

Настена

Люблю тебя.

Люблю.

Люблю…

Я действительно это сказала? Вслух, взаправду, да еще глядя в глаза самому сложному и твердолобому человеку в своей жизни?!

А он просто молчит.

Я вглядываюсь в каре-зеленые глаза под широкими, сведенными бровями и силюсь мысленно передать ему свою панику. Не молчи! Говори! Хоть что-нибудь, чтобы я не ощущала себя полной идиоткой со своей никому ненужной любовью, которую вдруг вырвала из груди, и на полусогнутых приподнесла ему в подарок…

Звонок моего мобильного разрывает наши взгляды, но перед тем, как ответить, я замечаю облегчение в глазах Максима.

Прекрасно, блять.

– Алло?

– Анастасия Владимировна? Это Анна Николаевна, Машина воспитательница. Вам удобно говорить?

Я тут же сосредотачиваюсь на разговоре, и поворачиваюсь к Максу спиной, чтоб перестать крутить в голове свой позор.

– Я слушаю. Что случилось?

– У нашей группы сегодня был плановый медосмотр. Всех деток наблюдала наш фельдшер, и на счет Маруси с вами хотят поговорить лично. Вы можете подъехать?

– Что произошло? – я вцепляюсь в телефонную трубку, и стараюсь по интонации уловить, насколько все серьезно, – она упала, ударилась? Или у нее жар?

– Мария в полном порядке, ровно в том же состоянии, в каком вы привели ее утром. Остальное расскажет вам медик. Так вы подъедите?

– Да… Да, сейчас, буду в течении часа.

Я отключаюсь, глубоко дышу, и уговариваю себя, что все в порядке. Если она чувствует себя также, как и до этого – значит, это какая-то ерунда, которая просто требует мое присутствие.

Может, банальная ветрянка? Или еще какая-нибудь детская зараза, которую мы умудрились словить…

– Все в порядке? – слышу голос сзади, и с удивлением улавливаю беспокойные нотки.

– Вроде, да. Но просят приехать в детский сад, поговорить с медиком. Нужно предупредить шефа, и вызвать такси. Или пешком будет быстрее?

Я оборачиваюсь, немного растерянно убирая мобильный, и встречаясь с Максимом взглядом. Удивительно, как вдруг то, что пару минут назад сжигало до дыры мое сердце, сейчас моментально отходит на второй план, и не такой уж страшной проблемой.

Лишь бы Марусик была в порядке. А с остальным я справлюсь…

– Не болтай ерунды. Я предупрежу шефа, и вот…

Максим подходит к столу, открывает первый ящик – и мне в руки летят ключи от своей машины.

– Вот так будет быстрее и безопасней всего. Справишься?

– Думаю, да.

Максим кивает, и я быстро говорю «спасибо», уже вылетая за дверь. Не время расшаркиваться и думать, что между нами сейчас удобно, а что – нет. Потому что самое важное, это узнать, что там приключилось в детском саду на медосмотре. И хоть и воспитательница не сказала ровным счетом ничего тревожного, мое сердце чувствовало – это не банальная заразная ерунда.

В детском саду меня сразу ведут в кабинет медика, и, поскольку там же меня ждет дочь, я понимаю – мои опасения подтвердились.

– В чем дело? – спрашиваю у грузной женщины в белом халате, которая указывает мне на кушетку рядом с дочкой.

Я обнимаю улыбающуюся Марусю, вдыхая мягкий детский запах пополам с кашей и домашним шампунем. Что бы не случилось – вот она, целая и невредимая, рядом и без малейших признаков недомогания.

– Сегодня на осмотре я обратила внимание на Машину спинку, – мягко улыбается женщина, и жестом зовет мою дочку, – давай, солнышко, покажем маме, какая ты красотка.

Маруся без проблем задирает платье, и медсестра сама отгибает тоненькую маечку. Я внимательно разглядываю, но не вижу ничего необычного – привычная картинка, которую я и раньше наблюдала дома.

– На вид все в порядке, – верно расценивает мой взгляд женщина, а затем берет мою руку, и ведет к пояснице, – но я всегда внимательно отношусь к осмотру деток, и не могла не обнаружить. Вот, чувствуете?

Мою руку ведут по ровной мягкой коже, и когда мы почти доходим до ягодиц, я действительно ощущаю это – маленькую упругую шишку под пальцами.

– Что это? – холодея, спрашиваю я, и снова щупаю это место, – я никогда не обращала внимания…

– Что более чем логично. – Кивает медсестра, и усаживается на место, – сложно сказать наверняка, но подозреваю, что некое подкожное образование неясной этиологии. Для более точного ответа нужна диагностика…

– Где ее можно сделать?

Медсестра чуть щуриться, окидывая меня взглядом. Я прекрасно понимаю, что происходит – она просчитывает мой достаток, решая, по карману ли мне то, что она может предложить.

– Деньги не проблема.

– Тогда лучше всего – платное МРТ под общим наркозом. Не дешево, но таким образом вы сразу убьете двух зайцев – и поймете, как глубоко и насколько велико образование, и во-вторых… – Она на секунду задумывается, но решает продолжить, – сможете исключить онкологию.

Онкология.

Это слово колоколом отражается от моих ушей, и еще долго звучит там эхом. Не просто долго и затихающе – а настойчиво ухает все то время, пока я записываю данные частной клиники, и договариваюсь о времени анализа.

– Анастасия Владимировна, – напоследок берет меня за локоть медсестра, когда мы с Машей торопливо покидаем кабинет, чтоб ехать на МРТ, – пожалуйста, не нервничайте раньше времени. Вряд ли это что-то серьезное – иначе у вас увидели бы это на плановых УЗИ. Просто нужно исключить все варианты, и потому такое исследование. Вы понимаете?

– Да. Спасибо вам, – киваю, и подхватываю ребенка на руки.

Уже в машине, пристегнув ее к оставшемуся там автокреслу, я сажусь за руль, и по дороге путанно размышляю, в какое технологичное время мы живем. Были бы деньги – и всего за двенадцать тысяч моему ребенку в тот же час готовы провести МРТ, а единственное условие – чтоб она ничего не ела за три часа. Хорошо, что все произошло как раз перед обедом, и Маруся завтракала достаточно давно.

– Мамочка, мне страшно, – подает голос моя дочь у врача в кабинете, когда мне рассказывают о всех рисках наркоза, и я подписываю согласие, – я не хочу туда.

Она кивает на кабинет с большой и страшной на вид машиной, и я вздыхаю, поворачиваясь к ней. Моя храбрая малышка начинает волноваться, а лучше всего, чтоб все прошло вот без этого.

– Сейчас дядя доктор даст тебе подышать через трубочку, и ты всего лишь немного поспишь. Больно не будет – так что не переживай, а я всегда буду рядом.

– Да?

– Конечно. – Вмешивается анестезиолог, надевая перчатки, – а газ в трубочке есть с запахом клубники, или шоколада. Ты какой хочешь больше?

– Шоколада! – в полном восторге отвечает дочь, и я смотрю на полулысого мужчину с благодарностью.

Мне позволяют самой уложить ее на пеленку, предварительно раздев до трусиков, а следом действительно дают маску, которую нужно приложить к ее лицу. Я вижу, что дочь снова напряглась – и быстро прижимаюсь к ней, нашептывая, что я рядом и больно не будет.

– У вас отлично получается, – хвалит меня сидящая за панелью аппарата медсестра, когда Маша засыпает, а я собираюсь выйти, – ждите снаружи, процедура займет минут сорок, а потом вам вынесут дочку.

С трясущимися руками я сажусь на скамейку, откидывая голову назад, и пытаюсь дышать спокойнее. Господи, что происходит… Только сегодня утром я обнимала здорового и пляшущего ребенка, а теперь ей дают наркоз, а через катетер вводят контрастное вещество для лучшего исследования…

А я до сих пор не понимаю, что вообще происходит, и тем более боюсь думать, как будет дальше.

Мой телефон звонит, и я отвечаю на вызов, хоть и видела, что он вибрировал раньше. Просто именно сейчас чувствую в себе силы на это – и потребность поговорить, пока время исследования тянется бесконечно долго.

– Насть? – голос Максима так напряжен, что я на секунду словно вижу его рядом – злого и недовольного, но привычно собранного для разговора, – ты не брала трубку. В чем там дело?

Вкратце обрисовав ему ситуацию, я будто чувствую себя капельку легче, и говорю, что постараюсь вернуть машину к концу рабочего дня. Но Макс лишь молчит на это высказывание, и тут же выдвигает свое:

– Скинь адрес клиники смской.

– Зачем?

– Любопытно, блять! Насть, то за вопросы? Я приеду.

Комок в моем горле достигает немыслимых размеров, но я напоминаю себе, что должна быть сильной. У нас тут есть сейчас слабенькая и нуждающаяся в поддержке – это моя дочь. Вот ей и позволено реветь и капризничать, а мне только утешать и быть сильной.

– Ты на работе, и итак уже отпросил меня. К тому же без машины. Мы сами, правда, тут осталось ждать совсем недолго…

– Насть, не еби мозг, а? Я жду адрес, а остальное не твоя забота.

Со вздохом я скидываю ему местоположение клиники, и в эту же минуту дверь кабинета открывается. Врач самолично мне выносит спящую Марусю – бледную, замотанную в одеяло и без всяких признаков пробуждения.

– Стоим рядом, и ждем, когда очнется, – рапортует он, укладывая ее на кушетку, – после наркоза обычно знобит, так что одеяло не снимаем. Если будет тошнота, головокружение и прочее – зовем сразу же меня. Если долго не просыпается – тоже. В норме через десять минут она очнется, можно дать воды, а еще через полчаса – покушать.

Я вспоминаю, что ничего съестного у меня с собой нет, и пока глажу по голове сонную девочку, пишу Максиму просьбу захватить что-нибудь для ребенка. Малышарик очухивается быстро – и уже через полчаса сама бегает по коридору.

– Молодцы! – хвалит врач, и отдает нам бумаги и снимки, – вот с этим – в двести двенадцатый кабинет. Там вас ждет наш онколог, он также хороший хирург и расскажет вам, что делать дальше.

Господи. Звучит просто так, будто я в каком-то дешевом мыльном кинце, где у героини гибнет ребенок. Но проблема в том, что это – не кино, а моя жизнь, и моя маленькая лучшая на свете дочка, за которую мне никогда в жизни не было так страшно.

– Проходите, – снова лысый дядечка, только в очках и с бородой указывает мне на стул напротив своего стола, – давайте анализы.

Он разглядывает снимки добрых десять минут, затем грузит флешку, чтобы посмотреть запись МРТ еще и там. Почти не читает заключение – а просто задумчиво чешет подбородок, и я уже в почти полуобморочном состоянии жду его хоть какой-то реакции.

– Скажу сразу – это не онкология, – наконец, произносит он, и одна полновесная гора скидывается с моих плеч, заставляя сжать Марусю в руках, – но это не все, Анастасия. Опухоль доброкачественна, но уходит глубоко под кожу, в органы, и, кажется, находится там уже давно. Ее не было видно раньше, и отсюда я делаю вывод, что она растет. Это – основное, что угрожает вашей дочери, потому что еще немного, и она начнет двигать органы. Поэтому…

Он отодвигает от себя снимки, наливает в стакан воды и двигает мне. Я не пью – отдаю воду Маше, которая с жадностью вцепляется в стакан.

– В вашем случае поможет только одно – как можно скорее провести хирургическое вмешательство. А если точнее – операция по удалению образования.

Глава 32

Настена

Я не совсем понимаю, как мы с Марусей добираемся обратно.

Все урывками. Я выхожу из кабинета – и попадаю в пахнущие табаком плечи, которые загораживают мне проход. Пытаюсь что-то сказать, или хотя бы успокоить прыгающую на Максима Машу – но из горла лишь вырываются вдохи, которые заканчиваются странными хрипами.

– Ты сидишь с дочкой тут, и ждешь меня, – врывается в уши резкий голос, и меня почти насильно садят на диванчик в фойе, – я скоро.

Скоро. Что это за единица времени – скоро? Вроде как это должно быть быстро, но почему-то минуты на том диванчике тянулись бесконечно долго. А Маша под впечатлением от произошедшего, и после наркоза успевает даже заснуть на моих коленях.

Я глажу темные кудряшки, провожу подушечками пальцев по широким детским бровкам, и молюсь. Сама не знаю, кому и куда – ведь я не верю в бога, и крайне редко посещала церковь. «Отче наш» и прочее совсем не отложились в голове, хотя мама в детстве и читала мне их.

Но вот какое-то тянущее и искреннее «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста..» в мыслях вырастает почти в негласный вой о помощи.

И моя помощь появляется в виде хмурого и большого недовольного мужчины.

– Идем.

У меня аккуратно забирают сопящую Марусю, а следом мы уже заходим в дом Максима, где суетится его мама. Евгения наливает чаю, пока Макс кладет мою дочь в своей спальне на втором этаже, и просит меня посидеть с ней.

– Максим написал мне, что вы едите с больницы, – она ловит мой взгляд, а я рассеянно киваю, глядя на лестницу, где скрылся Макс.

Хочу быть с дочкой. Лечь вокруг нее калачиком, забрать под кожу и не дать никому в обиду, а не сидеть здесь и отвечать на вопросы и кивать сочувствующим взглядам…

– Я понимаю, о чем ты думаешь, – вдруг жестко говорит женщина, заставляя меня вздрогнуть и слушать ее внимательно, – но я интересуюсь не из праздного любопытства. Я – операционная медсестра, и имею представление кое о чем в плане медицины. Так что, пожалуйста, расскажи, что с Машей – мы хотим помочь.

И я рассказываю. Крайне мало, на самом деле – потому что сама еще не до конца все понимаю. Но Евгения просит документы, и внимательно читает результаты МРТ и выписку от хирурга – а затем глубоко дышит, быстро набирая кому-то на мобильный.

– Да-да, Вер, доброкачественная… Помнишь, тот хирург, который еще специализируется на удалении лимфангиом, и умеет заново строить пищевод? Да-да, он, диктуй… Спасибо, Вер, огромное спасибо.

Спускается Максим, садясь рядом, и скрещивая на столе пальцы. Я смотрю лишь на его маму – потому что где-то глубоко в душе пока совсем потеряна, и надеюсь, что она даст мне надежду и ориентир.

А Евгения меж тем набирает только что полученный номер, и бойко разговаривает с кем-то еще, на быстро-медицинском рассказывая о Машиной проблеме.

– Вот, Настен. Раволский Петр Юрьевич – один из лучших детских хирургов в России. Если возьмется, считай, вы в надежных руках, лучше него вас никто не прооперирует. Завтра с утра он ждет вас у себя в отделении торракальной хирургии.

– Спасибо, – киваю, своим развитым шестым чувством понимая – нам с Машей туда. А Евгения наклоняется, и сильно, до тесноты сжимает мою ладонь, словно пытаясь передать мне капельку своей уверенности.

– Все будет хорошо, Насть. Мы справимся с этим.

Я не знаю, откуда взялось это «мы».

Но именно оно добивает, и я роняю лицо в ладони, не в силах сдерживаться слезы – и прямо посреди чужой солнечной кухни рыдаю в голос, пока не чувствую чужие руки на своем теле.

– Умница.

Меня подхватывают, располагая на своем плече, и куда-то несут. Я затихаю в таких твердых руках, а тонкие губы примыкают к моему виску, нашептывая всякую успокаивающую чушь.

– Вот так, Настен. Поплачь. Я уж думал, тебе там слезные железы вырезали, или еще что… Давай, тебе нужно и станет легче. А после мы с новыми силами будем решать, что делать дальше.

– Мы? – булькаю я, когда Максим усаживается со мной в кресло, не снимая со своих колен, и ласково поглаживая волосы.

– Ну, мать сказала «мы». Думаешь, исключить ее из нашей команды? Она вроде одна тут, кто хоть чуть-чуть разбирается во всех этих анализах…

Боже, он неисправим!

Я стукаю его кулачком сквозь слезы, и рыдаю сильнее, заливая Максиму рубашку. Мне это необходимо – перезагрузиться и вылить эмоции, чтобы вновь ясно мыслить и переступить через скопившееся напряжение.

Все будет хорошо. Да, моя малышка вдруг неожиданно стала не здорова – но ведь это не что-то ужасное?

Я справлюсь с этим, тем более сейчас, когда обладаю этим волшебным «мы» в своем пошатнувшемся мире…

На утро следующего дня я сижу в просторном кабинете хирурга, уже пожилого дядечки в очках, который снова изучает Марусины документы. Я обнимаю дочку, потому что наотрез отказалась вести ее в садик.

Только со мной, пока мы полностью не избавимся от этой гадости. И не будем вновь полностью здоровы.

Максим привез нас сюда перед работой, взяв честное слово позвонить ему сразу же, как будут новости. Он вообще, кажется, не отходил бы от нас, если бы не работа – и вечер, и ночь мы провели вместе, а перед прощанием он крепко обнял нас обоих – так, как до этого обнимал всю ночь в постели меня.

Я не задумываюсь над тем, почему так и что бы это значило.

Не до того пока.

Да и вряд ли он станет объяснять, даже если когда-нибудь я заикнусь об этом…

– Ситуация вполне понятна, – медленно произносит врач, снимая очки, и глядя на меня пронзительно-голубыми глазами, – плановая операция, к сожалению, не лапароскопическая, а полосная. Скорее всего мы освободим для вас целый день – образование большое, и вросло в сосуды. Знаете, ювелирная работа – удалить все, и не повредить жизненно-важные элементы.

Я сглатываю, покрепче сжимаю дочь и киваю. А что мне сказать на это?

– Но с тем темпом роста, который мы можем предположить, откладывать надолго операцию – не лучший вариант для вас. Вы понимаете?

Я снова киваю.

Раволский чуть наклоняет голову, словно мой кивок не проясняет ровным счетом ничего, и повторяет.

– Ждать не рекомендуется. Время в вашем случае – ваш главный враг.

– Мы согласны провести операцию как можно раньше, Петр Юрьевич, – медленно произношу я, испытывая странное чувство недоговоренности.

– Вы-то понятно, что согласны. Но, к сожалению, места распределяю не я… Все в порядке очереди, сами понимаете. Нагрузка конкретно на мою команду крайне высокая, так что, думаю, где-то через месяц…

– Месяц?!

Я в ужасе перебиваю врача, и только потом до меня доходит. Все эти повторения и странные взгляды – господи, да я будто не в России родилась!

– Сколько?

Раволский как-то по-простому кивает, словно это самый рядовой вопрос на свете, и пишет на бумажке сумму.

Я гляжу на его резкий почерк с четко выведенными цифрами, и понимаю, что не рассчитывала на такое.

А потом вспоминаю слова Евгении перед вчерашним походом домой: «Настен, если вас будет оперировать Раволский – это уже девяносто процентов того, что все пройдет как надо. Так что лучше сделать все, чтобы к нему попасть».

– Когда я могу… Принести свою благодарность?

Врач тут же расплывается в улыбке, тут же становясь дружелюбным и спокойным, и машет руками на мою напряженность в голосе.

– Ох, что вы, Анастасия, ну какая ерунда! Главное, что вы понимаете о необходимости, и согласны отблагодарить старика. А в остальном – сейчас я распоряжусь, чтоб вам выдали список анализов, и как сдадите, ложитесь в отделение. Мы сразу возьмем вас вне очереди. А вот с этим всем, главное, обернитесь до выписки…

Я киваю, благодарю врача, и снова в растрепанных чувствах покидаю кабинет. Забираю на посте документы, и тут же мне звонит Максим, что уже вызывает легкую улыбку.

– Алло.

– Насть, ну чего там?

Я глубоко вздыхаю, снова думаю о сумме, которой сейчас не располагаю, и говорю, что начинаем сдавать анализы для госпитализации.

– Окей, хорошо. Я освобожусь через час, и сразу к вам, шефа предупредил, что ты с дочкой на больничный. Тебе все передают кучу приветов и пожелания скорейшего выздоровления Маше. Научишь потом, как так быстро завести друзей в коллективе?

– Хм… Поменьше ворчать и не обращать внимание на людскую глупость и слабости?

– Могла сразу сказать, что у меня ничего не получится.

Мы тихо смеемся, и это то, что мне нужно – некий спасательный круг наших с ним невинных диалогов, когда я выхожу из зоны «господи_что_ происходит» и погружаюсь во вполне себе нормальное общение.

Что бы я делала без Максима?

С ума бы сошла от тревоги и паники.

– Спасибо, Макс.

– Настен…

Его голос перестает быть веселым, и опускается ровно в те ноты, от которых я снова впадаю в тревогу. Мы с Машей садимся в очереди на кровь, и я прижимаю одной рукой к себе дочь, а другой сжимаю телефон, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Я могу что-то еще сделать?

– На самом деле, да… – Вспоминаю я о том, что мне нужно, и прочищаю горло, – можешь взять в бухгалтерии справку о моих доходах? Думаю, если ты попросишь, девочки пойдут к тебе навстречу…

– Без проблем, а зачем?

Я знаю, что все равно не смогу ничего скрыть. По крайней мере потому, что в банк меня скорее всего повезет именно Макс…

– Нужна для документов на кредит.

Тишина в трубке примерно в тридцать секунд мне уже прекрасно известно. И с каждой секундой мне все более хочется сбросить вызов, и спрятать телефон подальше в сумке…

– Блять. Сейчас ты быстро мотаешь на пять минут назад, и рассказываешь сначала – в чем дело. И не дай бог я не услышу там внятной причины, почему тебе вдруг понадобился кредит.

Его голос настолько непреклонен, что я подчиняюсь, понимая – не отвертишься. И просто рассказываю о том, что произошло в кабинете, надеясь, что он поймет – я не стану спорить.

Хотя бы потому, что действительно вижу в этом враче наше спасение.

– Гандон, блять, – произносит Максим весьма спокойным голосом, и тут же спохватывается, – но странно было бы рассчитывать на другое. Какая сумма?

– Это не важно.

Снова тишина, и на этот раз всего секунд десять. Но если бы больше – я бы точно сбросила вызов.

– Настя. В последний раз – если я спрашиваю, значит, важно. Не беси меня, говори прямо, и прекращай превращать наши разговоры в квест для меня – и тогда, возможно, в следующий раз мне будет, что тебе ответить.

Это он о…

Я не позволяю себе углубиться в те проблемы, которые сейчас реально не важны, и просто плюю на все. Интересно ему? Хочет знать? Да ради бога!

– Две тысячи долларов. Не заоблачно, но кредит мне нужен, потому что я не рассчитывала на такую сумму сейчас.

– Ну, всего в одном ты тут права, малыш – сумма и впрямь не заоблачная. Привезу через час, вы будете в больнице?

– Максим…

– Даже, блять, не начинай!

Я набираю воздух, и тут же выдыхаю, понимая – я не буду спорить. Это здоровье моей дочки, а мне предлагают реальную помощь в кратчайшие сроки – ну не идиотка же я, чтобы спорить!

– Я отдам.

– Угу, обязательно. Потребую с тебя в той валюте, которая будет актуальна, но давай обо всем этом потом, ладно? Сперва – Малышарик.

– Да.

Мы договариваемся, что мы с Марусей подождем его здесь, и я уже с гораздо более спокойной душой бегаю по кабинетам, сдавая бесконечные анализы, свои и дочкины. На завтра нам уже можно будет ложиться – а это значит, что послезавтра нас прооперируют.

И сейчас все, что есть во мне, нужно Маше, чтобы помочь пережить этот кошмар.