Текст книги "Черный ящик"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Кто же помутил твой разум? В сострадании видишь ты бесхарактерность, в нежности и отзывчивости – позор, в любви – знак мужской слабости? Кто изгнал тебя в заснеженные степи? Кто сбил с пути такого человека, как ты: скрывать даже след сострадания к собственному сыну, стыдиться своей тоски по собственной жене? Какой беспросветный ужас, Алек. Грех – сам по себе наказание. Твои чудовищные страдания – словно громовые раскаты бури в горах перед наступлением утра. Я обнимаю тебя.

А тем временем ивритское издание твоей книги – тема дня. Твоя фотография глядит на меня с газетных полос. Но фотография эта – по меньшей мере, десятилетней давности: лицо худое и сосредоточенное, в нем ощущается сила военного человека, и губы твои, кажется, готовы отдать команду: "Огонь!" Не того ли периода эта фотография, когда ты оставил кадровую службу в армии и вернулся в университет, чтобы завершить работу на соискание докторской степени? Я вглядываюсь в твое лицо, и арктическое сияние пробивается ко мне сквозь серую тучу. Словно искра, плененная ледником…

… Десять лет тому назад. Еще до того, как ты закончил строить в квартале Яфе-Ноф виллу, похожую на крепость. На это строительство ушли деньги, которые Закхейму удалось оттягать для тебя у твоего отца, уже удалявшегося в пустыни своей меланхолии, – так старый индеец удаляется в прерии на вечную охоту.

Мы все еще жили на старой квартире в Абу-Торе – двор там был усеян валунами, и росли сосны. Особенно памятны мне зимние дождливые субботние дни. Мы вставали в десять, вконец обессиленные безжалостностью нашей ночи, почти примиренные друг с другом, как два боксера на ринге в перерывах между раундами, когда они едва ли не опираются друг на друга, потому что голова кружится от сокрушительных ударов. Выйдя из спальни, мы обнаруживали, что Боаз давно проснулся, уже два часа, как оделся, перепутав пуговицы на рубашке, да и носки на нем – разные.

С серьезным, ученым видом он восседает за твоим письменным столом, горит настольная лампа, твоя трубка зажата в его зубах, а он разрисовывав листок за листком, пытаясь изобразить пульт управления космического корабля. Или подбитый горящий самолет. Временами он с поразительной аккуратностью нарезает пачку прямоугольных маленьких карточек для твоей картотеки – это его вклад в подготовку твоей докторской диссертации. Или рисует колонну танков. Это было до того, как наступила эра деревянных авиамоделей.

А за окном шел печальный настойчивый дождь и ветер хлестал его струями верхушки сосен и проржавевшие железные ставни. Сквозь залитое окно двор казался нарисованным японской кистью: сосновые иглы трепетали в тумане, удерживая на острие капли воды. Вдалеке, в разрывах плотных облаков, плыли минареты и купола церквей, словно они присоединились к каравану, скатывающемуся вместе с громами на восток, в сторону пустыни.

Я направлялась в кухню, чтобы приготовить завтрак, и тут выяснялось, что Боаз уже накрыл стол на троих. Покрасневшими глазами – ты и я – ловили мы взгляды друг друга. Бывало, я глядела на тебя пристально, не отрываясь, будто гипнотизируя, – только лишь для того, чтобы ты не мог смотреть на меня. А малыш, словно социальный работник, выполнял роль посредника между нами: подсказывал мне, что тебе надо долить кофе, или просил тебя передать мне сыр.

После завтрака я надевала голубое шерстяное платье, причесывалась, подкрашивалась и усаживалась с книгой в кресло. Однако почти всегда открытая книга оказывалась перевернутой на моих коленях: я не могла отвести глаз от тебя и твоего сына. Вы сидели вдвоем на письменном столе, вырезая, сортируя и расклеивая картинки из твоего "Географического журнала". Вы работали почти в полном молчании, и мальчик мгновенно угадывал твои желания. В нужный момент он подавал тебе ножницы, клей, перочинный нож – еще до того, как ты успевал попросить его об этом. Словно вы вместе исполняли некий ритуал. И все это – с абсолютной серьезностью. В доме – ни звука, только тихо булькал керосиновый обогреватель. Случалось, что ты невзначай клал свою крепкую ладонь на его светлые волосы, слегка пачкая их клеем. Как отличалось решительное молчание мужчин, царившее этими субботними утрами между вами, от того отчаянного молчания, которое охватывало и тебя, и меня, когда оставлял нас последний трепет страсти. Я вздрагивала, замечая, как касались твои пальцы его головы, и сравнивала это с той ночной яростью, которой они одаривали меня всего несколько часов назад. Когда мы видели Смерть, побеждающую в шахматной партии в фильме «Седьмая печать»? Где та ледяная пустыня, что наделила тебя злой силой, толкнувшей к отречению от этого ребенка? Откуда черпаешь ты эту холодную мощь, что заставляет твои пальцы писать «твой сын»?

И вот как завершались эти субботы: на исходе дня, в сумерках, между только что прекратившимся и готовым начаться снова дождем, еще до того, как укладывали мы Боаза спать, ты вдруг поднимался, яростно и стремительно наливал себе коньяк, залпом выпивал его, не изменившись в лице, с силой, пару раз хлопал своего сына, словно лошадь, по спине, рывком набрасывал на плечи куртку и кидал мне с порога: «Вернусь во вторник вечером. Постарайся до этого, по возможности, очистить плацдарм». И ты уходил, с такой отчаянной сдержанностью закрывая двери, что уж лучше бы ты хлопал ими. В окне я видела твою спину, исчезающую в надвигающейся тьме. Ты не забыл ту зиму. Для тебя она все продолжается и продолжается, она длится – и становится серой, как пепел, длится – и зарастает мхом, длится – и оседает, как старая могильная плита. Если сможешь, попытайся мне поверить, что Мишель не читает твоих писем. Хотя я и рассказывала ему о нашей переписке через Закхейма. Не беспокойся. А быть может, мне стоило бы написать: «Не надейся»?

Вопреки всем твоим опровержениям, я продолжаю видеть тебя сидящим у окна, за которым – заснеженные поля, пустынные пространства, где нет ни деревца, ни холмика, ни птицы, пространства, уходящие вдаль и теряющиеся в плотных наплывах серого тумана. Все – словно гравюра на дереве. Все – в сердцевине зимы.

А у нас, между тем, пришло лето. Ночи коротки и прохладны. Дни раскалены и слепящи, как расплавленная сталь. Из окна своей комнаты я вижу трех рабочих– арабов, которых привел Мишель. Они копают котлован под фундамент пристройки, возводимой Мишелем на твои деньги. Мишель и сам работает с ними – каждый день, вернувшись из своей школы. Ему нет нужды нанимать строительного подрядчика, поскольку он сам когда-то был строителем, в первый год своего пребывания в Израиле. Каждые два часа он предлагает им кофе, перекидываясь при этом острым словцом. Дальний родственник Мишеля, чиновник иерусалимского муниципалитета, постарался побыстрее добыть разрешение на возведение пристройки. Племянник его приятельницы Жанин обещал сделать все работы, связанные с электропроводкой, при этом нам придется оплатить лишь стоимость материалов.

По ту сторону забора – две смоковницы и оливковое дерево. За ними начинаются крутые холмы, у подножия которых – русло пересыхающего ручья. А еще дальше виднеется арабское селение – то ли пригород, то ли деревушка. Стайка небольших каменных домов обступила минарет. На рассвете петухи зовут меня оттуда с такой настойчивостью, будто пытаются обольстить. Козы блеют с зарею, а, бывает, мне удается услышать позванивание колокольчиков, когда стадо отправляется пастись на краю пустыни. Целое полчище собак порой разражается лаем, он долетает до меня, приглушенный расстоянием. Как пепел давних страстей. По ночам их лай ужимается до сдавленного рыдания. Муэдзин отвечает своим рыданием, гортанным, необузданным, полным неясной тоски. Лето в Иерусалиме, Алек. Лето пришло, а тебя все нет.

Зато Боаз появился позавчера. Как ни в чем не бывало. И настроение у него почти игриво «Привет, Мишель и Илана. Я пришел съесть вашу Ифат. Но прежде, малышка, возьми и съешь вот эти конфеты, чтобы мне было слаще есть тебя Прямо-таки бедуинский викинг, опаленный солнцем, пропитанный запахом моря и пыли, волосы до самых плеч – побелевшие, как отполированное золото. Когда входит он в дверь, ему уже приходится пригибать голову. К Мишелю он обращается, наклоняясь низко-низко, словно отвешивая ему поклон, намеренно и обдуманно исполняя некий ритуал уважения. Что же до Ифат, то перед ней он опускается на четвереньки, и она, черненькая обезьянка, взбирается по его «ветвям» пока не коснется потолка. При этом его волосы оказываются влажными от ее слюны – она поедает конфеты, которые он ей дал. Боаз привез с собой худенькую молчаливую девушку, не красавицу, но и не дурнушку. Студентка из Франции изучает математику, старше его, по крайней мере, на четыре года. Мишель, проведя расследование и убедившись, что она – из еврейского дома, успокоился и предложил им остаться и переночевать в нашем доме, на ковре перед телевизором. На всякий случай, оставил свет в ванной и широко открыл двери, разделяющие их и нас, желая быть спокойным, что «у меня в доме Боаз не наделает глупостей».

Что привело Боаза к нам? Как выяснилось, он обратился к Закхейму и попросил определенную сумму денег для известной тебе цели. Закхейм почему-то решил рассказать ему о тех ста тысячах, которые были переданы Мишелю, но при этом отказался дать Боазу даже самую малость – на карманные расходы. Какой-то хитрый замысел, который я разгадать не в состоянии, по-видимому, зреет в его дьявольском лысом черепе, и поэтому он предложил Боазу отправиться к Мишелю «и потребовать все, что ему причитается».

Возможно, и ты – соучастник этого заговора? Возможно, это – твои козни? Неужели я настолько глупа, что никогда не в состоянии предвидеть твоего следующего сокрушительного удара, даже тогда, когда он уже готов опуститься на меня? Ведь Закхейм – не более чем ликующая опереточная марионетка, которую ты иногда используешь, чтобы с ее помощью скрыть свой мрачный кулак.

Боаз появился и предложил Мишелю не более и не менее как партнерство в каком-то деле, связанном с туристскими катерами на Красном море. Для этого он и приехал в Иерусалим. Необходим ему, по его словам, начальный капитал, который – он уверен в этом – он сумеет «заработать и вернуть» в течение нескольких месяцев. Пока Боаз говорил все это, он высыпал спички из коробка и соорудил для Ифат что-то вроде верблюжонка на курьих ножках. Этот мальчик – твоя плоть и кровь; словно зачарованная, наблюдала я за его пальцами – сколько сил, какое море энергии затрачивается только на то, чтобы сдержать себя и не сломать спичку. При виде этой головокружительной расточительности я мгновенно и почти физически ощутила невероятную ревность к его чудаковатой француженке.

Выслушав предложение о партнерстве, Мишель встал и, как всегда, сделал именно то, что следовало сделать именно в данный момент. Иными словами, он вдруг взобрался на подоконик, вскрыл коробку с механизмом, от которого зависит спуск и подъем жалюзи, разобрал и собрал все вновь, освободив трос, который заело. Закончив, он остался на подоконнике и, таким образом, смог обращаться к твоему сыну сверху вниз, словно с капитанского мостика. Мишель заявил Боазу без гнева, но и без каких-либо попыток смягчить сказанное, что ни о ссуде, ни о взносе, ни о чем подобном и речи быть не может. И хотя Боаз, "без сомнения, являет собой, как некогда царь Соломон, верх мудрости, семейство Сомо все же не станет финансировать из своих средств ни гарем, ни корабли Таршиша". И добавил: "В поте лица твоего…", – окончательно добив Боаза этим библейским стихом.

И тут же, спустившись, он отправился на кухню и приготовил для Боаза и его подруги королевские бифштексы с жареной картошкой и виртуозно исполненным овощным салатом. Вечером он вновь позвал соседского мальчика, чтобы тот посидел с Ифат, и повел нас всех в кино, а потом – есть мороженое. Только вернувшись домой, около полуночи, набрался Боаз смелости спросить у Мишеля – кому же, собственно говоря, принадлежат «эти деньги из Америки»? Мишель, который (в символическом, конечно, смысле) ни на секунду не покидал своего пьедестала, ответил ему спокойно: "Деньги эти принадлежат твоей матери, тебе и твоей сестре – всем поровну. Но пока еще ты и Ифат – несовершеннолетние, с точки зрения закона, и, разумеется, с моей точки зрения. Поэтому ваша мать покамест несет всю ответственность за вас обоих, а я – за нее. Это ты, пожалуйста, пойди и передай господину Закхейму, и пусть он не морочит тебе голову. Даже если ты, Боаз, вымахаешь выше Эйфелевой башни, для меня ты все равно останешься в ранге Эйфелевой башни-недоросля. Другое дело, если ты пожелаешь учиться: только скажи – и кошелек к твоим услугам. Но растратить не тобою заработанные деньги на рыб, на туристов, на девушек? Ничего такого я субсидировать не намерен, даже если дело происходит в освобожденном Синае. Эти деньги предназначены для того, чтобы сделать из тебя человека. И если тебе вдруг захотелось швырнуть в меня ящик – пожалуйста, Боаз, есть один такой свободный ящик, рядом с кроваткой Ифат".

А Боаз слушал и молчал. Только на губах его блуждала твоя задумчивая улыбка, и всю комнату неосязаемо заполнила его царственная, его трагическая красота. Он не перестал улыбаться и тогда, когда Мишель перешел на французский и окунулся в долгую беседу с его подружкой-студенткой. Я покорена тем, как мой муж и твой сын, вырвавшись из глубин презрения и унижения, отдают друг другу дань молчаливого уважения. Остерегайтесь, мой господин: ваши жертвы могут объединиться против вас. И я наслаждаюсь твоей ревностью, которая, наверняка, заставила тебя сейчас изо всех сил сжать губы. Сократить на три-четыре сантиметра расстояние между очками и авторучкой на твоем письменном столе.

Только не прикасайся снова к виски: твоя болезнь вне правил этой игры.

Нынче утром приехали на легком грузовике приятели Мишеля, уроженцы России и Америки с кипами на головах. Они взяли Мишеля и Боаза с его подружкой на прогулку по окрестности Вифлеема. Так что сейчас я сижу дома одна и пишу тебе на листках, вырванных из тетрадки.

Ифат в детском саду. Эта малышка похожа на Мишеля, но все в ней несколько преувеличено, как будто поначалу она была задумана как пародия на него: она тоненькая, кудрявая, слегка косит. Послушна, хотя и способна внезапно вспылить. Но по большей части она распространяет вокруг себя какую-то застенчивую ласковость, которой равно одаривает и предметы, и животных, и людей, никому не оказывая особого предпочтения, словно весь мир только того и ждет, чтобы получить из ее маленькой руки милость и благоволение. Едва ли не с самого дня ее рождения Мишель называет ее "мадмуазель Сомо". Он произносит "мамзель", а она, в простодушии своем, называет его в ответ "мамзер" – выродок.

Знаешь ли ты, Алек, что Мишель решил оставить в конце года свою работу преподавателя французского языка? Избавиться от своей школы и прекратить давать частные уроки? Он вынашивает разные проекты, касающиеся операций с недвижимостью на территориях, мечтает об общественной деятельности, по примеру своего старшего брата, перед которым он преклоняется. Хотя обо всем этом он мне не особенно рассказывает. Твои деньги изменили его жизнь. И пусть это не входило в твои намерения, но случается, что даже дракон сотворит нечто благородное – удобрит какую-нибудь делянку, и вырастут на ней в будущем добрые злаки.

В одиннадцать я должна отправиться в кафе "Савийон" на тайное рандеву с Закхеймом, чтобы передать ему это письмо. Согласно твоим указаниям. Впрочем, Мишель об этом знает. А Закхейм? Преисполнен самодовольства. Он приходит на эти встречи – такой подвижный, стильный, язвительный. Одет в спортивный пиджак, на шее – богемный шелковый платок, его бритый татарский череп сверкает и пахнет духами, ногти хорошо ухожены, и только из носа да из ушей торчат черные пучки волос. Каждый раз ему удается сломить мое сопротивление и навязать мне кофе с пирожным. И тут начинается – опереточные комплименты, двусмысленные остроты, а порой и случайные прикосновения, за которые он торопливо просит прощения, а глаза у него – масляные. В последний раз он продвинулся до стадии цветов. Не целый букет, разумеется, а единственная гвоздика. Я вынуждена была улыбнуться и понюхать цветок, который вместо своего собственного аромата пах духами Закхейма. Как будто его в этих духах вымочили.

Ты спрашиваешь, что я нашла в Мишеле. Признаюсь: я снова обманула. Беру обратно рассказанную тебе историю о Мишеле – виртуозном любовнике. Пока что ты можешь успокоиться. Мишель вполне хорош в постели и стремится стать еще лучше. Я даже нашла какую-то французскую брошюру с наставлениями, которую он прятал от меня в своем ящике с инструментами. Сожалею, если таким образом я лишила тебя одного из твоих самоистязаний. Ты тотчас получишь от меня другие, и даже более острые. Мы с Мишелем встретились примерно через год после развода. Он обычно приходил каждый вечер в книжный магазин, где я работала, и ждал до его закрытия. Затем он приглашал меня в дешевые ресторанчики, в кино, на вечера, где обсуждались общественные проблемы. После фильма мы, бывало, исхаживали многие километры по ночным пустынным улицам южной окраины Иерусалима – он не осмеливался предложить мне подняться в его комнату. Быть может, стыдился своего жилья, каморки для сушки белья на крыше дома одного из его родственников. Смущаясь, излагал он мне свои взгляды и планы на будущее. Можешь ли ты представить себе эту стыдливую, полную уважения страсть? Ему не хватало смелости даже на то, чтобы взять меня за руку.

Я терпеливо ждала почти три месяца, пока к надоели мне взгляды голодного, но воспитанного пса, которые он бросал на меня. Однажды в одно из переулков я охватила его голову руками поцеловала. Так начали мы иногда целоваться. А у него все еще были опасения – как встречусь я его семьей, какой окажется моя реакция на его частичную религиозность. Мне нравилась его робость. Я старалась не торопить его. Спустя еще два месяца, когда зимний холод превратил наши прогулки в акт святого самопожертвования, привела его к себе в комнату, сняла с него пальто и верхнюю одежду – так раздевают ребенка – и обвила себя его руками. Прошло около часа прежде, чем ему удалось хоть немного успокоиться. А потом я долго билась, чтобы он подал хоть какие-то признаки жизни. Выяснилось, что все его скудные познания почерпнуты у таких же, как он сам, перепуганных девушек, с которыми он встречался в дни своей юности в Париже. А быть может – хоть он и отрицал это, – в каком-нибудь дешевом борделе. Когда издала я легкий вздох, его охватил дикий ужас и он стал бормотать: "Пардон…" Оделся, торжественно опустился на колени и в отчаянии попросил моей руки.

После нашей женитьбы я забеременела. Прошел еще год после рождения ребенка, прежде чем мне удалось кое-чему научить его – как, к примеру, избавиться от манер "похитителя велосипедов" в момент, когда занимаешься любовью. И когда, наконец-то, в первый раз удалось ему извлечь из меня те звуки, которые тебе удается извлекать даже при посредстве почты, – Мишель, казалось, походил на первого астронавта, ступившего на Луну: охватившая его исступленная гордость потрясла мое сердце любовью. На следующий день обуреваемый чувствами, полный восторга, Мишель не пошел на работу. Он отправился к брату, чтобы одолжить у него тысячу лир и купить мне летний костюм. К этому он добавил небольшой электрический миксер. Вечером приготовил в мою честь королевский ужин из четырех блюд, с бутылкой вина. Не переставая осыпал меня комплиментами и баловал нещадно. С тех пор он потихоньку совершенствуется и порой ему удается извлечь чистый звук.

Ты успокоился, Алек? Появилась ли, раздвинув твои губы, улыбка вампира? Посверкивают ли белые клыки в мерцающем свете огня? Взметнулась ли серая злоба в твоем холодном взгляде? Погоди! Мы еще не закончили. Ведь ты не достигал и никогда не достигнешь даже щиколоток Мишеля. Молчаливое уважение, Алек, восторг стыдливо благодарности вызывает в его душе мое тело перед любовью и после нее. Мечтательное сияние разливается по его лицу ночами: словно бедному ресторанному скрипачу позволили прикоснуться к скрипке Страдивари. Каждой ночью – будто это впервые в его жизни – пальцы его движутся по всему моему телу, словно удивляясь тому, что удар бича так и не обрушивается на них. А потом в свете ночника, когда встает он, чтобы подать мне сорочку, его близорукие глаза говорят мне в безмолвном восторге, как велики и возвышенны те царские милости, что обрушила я на него, недостойного. Трепетный внутренний свет, как бывает в мгновения молитвы, озаряет его лоб.

Но что может понять чешуйчатый дракон, закованный, как ты, в костяную броню, – что понимает он в милосердии, братстве, нежности? От тебя никогда ничего не было, никогда и не будет, кроме подвалов для самоистязания. Где плоть моя томится страстным желанием. Твой тропический ад. Пропитанные сыростью джунгли, клубящиеся теплом перебродившей гнили, тускло отблескивающие листвой. Где жирный дождь поднимается из земли, безнравственно истекающей плодородием, и, упершись в густую крону, возвращается вспять и стекает, прохладный, с верхушек деревьев в грязь, к загнивающим корням. Ведь это не я сорвалась и убежала. Это ты побил горшки. Я была готова – и готова по сей день – продолжать. Почему ты изгнал меня? Почему ты вверг меня в сердцевину тьмы, оставил там и убежал? И все еще прячешься от меня в своей черно-белой комнате. Ты не вернешься. Страх парализовал тебя. Измочаленный, обессиленный, дрожащий самец, скрывающийся в своей норе. Неужели дракон настолько истрепан? Такой истощенный, хилый дракончик? Вампир, набитый тряпьем? Напиши мне, где ты. Напиши, чем ты занят. И всю правду о твоем здоровье.

Плакучая ива.

* * *

Адвокату М. Закхейму

Адвокатская контора «Закхейм и Ди-Модена»

ул. Кинг Джордж, 36, Иерусалим

Лично адресату

Тель-Авив, 18.6.76

Уважаемый господин Закхейм!

В соответствии с Вашей просьбой, изложенной в телефонном разговоре, состоявшемся в начале недели, я прилетел на несколько часов в Шарм-аш-Шейх и все проверил. Кроме того, мой помощник Альберт Маймон сумел напасть на след парня и обнаружить место его пребывания до позавчерашнего дня.

Ниже приведен отчет:

В ночь с десятого на одиннадцатое июня из гражданской гавани Офиры было похищено прогулочное судно, на котором Б. Б. работал в последнее время. В ту же ночь, в два часа пополуночи, неподалеку от Рас-Мухаммада это судно было найдено брошенным на произвол судьбы – после того, как контрабандисты-бедуины воспользовались им для перевозки наркотиков (гашиша) с египетского берега. Патруль, обнаруживший судно, напал на след контрабандистов. В пять часов утра (на рассвете 11 июня) был арестован молодой бедуин но имени Хамад Мутани, который проживает на заправочной станции вместе с Б. Б. и тремя девушками из-за рубежа. Этот парень-бедуин оказал при аресте сопротивление (он это отрицает), и у меня есть все основания поверить, что тут же на месте он был избит полицейскими и солдатами (они это отрицают). Б. Б. вмешался в происходящее и, разбушевавшись, нанес автомобильной покрышкой, привязанной к веревке, удары девяти солдатам и пятерым полицейским из полиции Офиры прежде, чем они, наконец, смогли совладать с ним. Его арестовали, обвинив в том, что он препятствовал проведению законного ареста. Версия Б. Б., записанная полицией, состоит в том, что те, кто пришел арестовывать, применили насилие по отношению к его другу-бедуину, вместе с которым Б. Б. действовал в рамках "самообороны". Этот бедуин был освобожден спустя несколько часов – после того, как следователи убедились, что он никоим образом не был причастен ни к краже судна, ни к контрабанде. Менее чем через сутки, в ночь с одиннадцатого на двенадцатое июня Б. Б. удалось бежать, повалив стену временной постройки на территории полицейского участка, где он содержался. Офицер, ведущий следствие, полагает, что юноша все еще блуждает по пустыне, а быть может, нашел пристанище у бедуинов. Именно в этом направлении ведет его поиски полиция Офиры. Как уже было сказано, частный детектив Альберт Маймон из нашего бюро (в свое время он представил Вам краткий отчет о Б. Б.) действовал в совершенно другом направлении (М. А. С.) и, действительно, быстро добился хороших результатов: еще два дня тому назад Б. Б. пребывал на съемной квартире в г. Кирьят-Арба, где проживают пятеро религиозных холостяков, уроженцев России и Америки. Эти молодые люди связаны с небольшой правой организацией, называющей себя "Единство Израиля". Как Вам известно, М. А. С. тоже связан с этой организацией.

В силу ответственности, возлагаемой на нас законом, все сведения переданы нами полиции Израиля. Но тем временем юноша снова исчез. Это – вся информация, которой мы располагаем (счет прилагается). Пожалуйста, известите меня своевременно, если Вы хотите, чтобы мы и в дальнейшем продолжали разрабатывать эту тему.

(Подпись) Шломо Занд

"Занд, частные расследования", ЛТД

Тель-Авив

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] А. ГИДОНУ ХИЛТОН АМСТЕРДАМ. ТЫ ВСЕ ЕЩЕ ЗАИНТЕРЕСОВАН В ПРОДАЖЕ СОБСТВЕННОСТИ В ЗИХРОНЕ? ЕСТЬ ПОКУПАТЕЛЬ. ОТЛИЧНЫЕ УСЛОВИЯ СОВЕТУЮ ПОТОРОПИТЬСЯ. ЖДУ ИНСТРУКЦИЙ.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. НЕТ.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ ГРАНД-ОТЕЛЬ СТОКГОЛЬМ. ПЫТАЛСЯ СВЯЗАТЬСЯ С ТОБОЙ ПО ТЕЛЕФОНУ. РЕЧЬ ИДЕТ ОБ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОМ ПРЕДЛОЖЕНИИ. ЗВОНИ НЕМЕДЛЕННО ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ПОДРОБНОСТЕЙ. ЕЩЕ НЕДАВНО ТЫ НАСТАИВАЛ НА ПРОДАЖЕ. ЧТО С ТОБОЙ ПРОИСХОДИТ?

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. Я СКАЗАЛ НЕТ.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ НИКФОР ЛОНДОН. С БОАЗОМ СНОВА НЕПРИЯТНОСТИ. ЕГО РАЗЫСКИВАЕТ ПОЛИЦИЯ. ВОЗМОЖНО ТЕБЕ СНОВА СРОЧНО ПОНАДОБЯТСЯ НАЛИЧНЫЕ. ПОКУПАТЕЛЬ ГОТОВ НЕМЕДЛЕННО ЗАПЛАТИТЬ ДЕВЯТЬСОТ ВЫСТРЕЛОМ ВИЛЬГЕЛЬМА ТЕЛЛЯ НА ТВОЙ СЧЕТ В ВОЛШЕБНОЙ ГОРЕ. ПОДУМАЙ ХОРОШЕНЬКО.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ДАЙ БОАЗУ МОЙ АДРЕС. ПУСТЬ ОБРАТИТСЯ ПРЯМО КО МНЕ. И БОЛЬШЕ НЕ НАДОЕДАЙ МНЕ.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ НИКФОР ЛОНДОН. ЧЕРТ ЗНАЕТ ГДЕ БОАЗ. ЧТО ПО ПОВОДУ ИМУЩЕСТВА В ЗИХРОНЕ? ПРЕКРАТИ МЕНЯТЬ СВОЕ МНЕНИЕ ДВАЖДЫ НА ДЕНЬ, ИНАЧЕ КОНЧИШЬ КАК ТВОЙ ОТЕЦ.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] СОМО ТАРНАЗ 7 ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ ЧТО С БОАЗОМ. НУЖНА ЛИ МОЯ ПОМОЩЬ? ПОШЛИТЕ ТЕЛЕГРАММУ ПО АДРЕСУ НИКФОР ЛОНДОН.

АЛЕКСАНДР ГИДОН

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ДОКТОРУ ГИДОНУ НИКФОР ЛОНДОН. СЕЙЧАС УЖЕ ВСЕ В ПОРЯДКЕ. МЫ ЗАКРЫЛИ В ПОЛИЦИИ ЕГО НОВОЕ ДЕЛО ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОН ОБЯЗАЛСЯ УЧИТЬСЯ И РАБОТАТЬ В КИРЬЯТ-АРБЕ. В ОДОЛЖЕНИЯХ НЕ НУЖДАЕМСЯ. КАК НАСЧЕТ ВАШЕГО ПОЖЕРТВОВАНИЯ?

МИХАЭЛЬ СОМО

* * *

Илане лично через Закхейма

Чикаго, 28.6.76

Плакучая ива!

Утром я вернулся сюда, завершив свой семестр в Лондоне и прочитав ряд лекций в Голландии и Швеции. Перед самым моим расставанием с Лондоном пришло твое пространное письмо, которое передал мне дорогой Закхейм. Письмо, пропитанное испарениями джунглей. Я читал его в самолете, примерно над Ньюфаундлендом. Почему я развелся с тобой? Таков твой вопрос на этот раз. Мы немедленно займемся этим.

А пока что я слышу, что Боаз наносит свой второй удар. И Сомо вновь спасает его. Мне даже нравится этот установившийся порядок. Единственное мое опасение – это счет, который наверняка будет мне выставлен в ближайшее время, плюс проценты и прибавка к индексу.

Начинает ли Боаз отращивать там пейсы? Собирается ли он жить с ультрарелигиозными евреями на Западном берегу Иордана? Не Сомо ли заставил его выбирать между жизнью в поселениях и заведением для малолетних преступников? Ну, да ладно. Я полагаюсь на Боаза: в самом скором времени поселенцы проклянут и Сомо, и тот миг, когда согласились они принять нашего крушителя черепов.

Мой ответ на твой вопрос таков: нет. Я не приду к тебе – разве что только в снах. Если бы ты умоляла меня держаться от тебя подальше, сжалиться над тобой и не омрачать новой чистой жизни с бедным ресторанным скрипачом, играющим на твоем «страдивари», – возможно, именно тогда я примчался бы бегом. Но ты упрашиваешь меня, Илана. Дурманящий аромат твоей страсти, аромат давным давно сорванных смокв, настигает меня и здесь. И не стану отрицать, что восхищаюсь твоими усилиями – свернуть с привычного пути и написать письмо без лжи. Прекрасно, что ты работаешь над собой. А мы тем временем сможем продолжить…

Я должен ответить на твой простой и коварный вопрос: почему семь с половиной лет назад я развелся с тобой?

Отлично, Илана. Два-ноль в твою пользу за саму постановку вопроса. Я бы сообщил об этом в газетах и даже по телевидению: «Блудница Рахав снова на коне: переспав с тремя дивизиями, она несказанно удивлена – почему же с ней развелись? Она утверждает: «в конце концов я хотела, чтобы все кончилось миром».

Но я ухожу от ответа. Постараюсь найти его для тебя. Беда в том, что ненависть моя начинает улетучиваться. Ненависть моя истончается и покрывается сединой, точно так же, как мои волосы. А кроме ненависти – что мне остается? Только деньги. Но и они перекачиваются из моих артерий в резервуары Сомо. Не мешай мне умереть, Илана. Семь лет я спокойно угасал в тумане, и вдруг свалилась ты, покушаясь на меня и на мою смерть. Безо всякого предупреждения ты со всей решительностью идешь на меня в атаку со свежими силами, в то время как мои измученные танки неподвижны – нет ни горючего, ни боеприпасов. А может, они уже начинают ржаветь.

И в разгар штурма ты осмеливаешься писать мне, что в мире есть милосердие, нежность, сострадание. Убийца, поющий псалмы за упокой души своей жертвы?

Быть может, ты обратила внимание на эпиграф, который выбрал я для своей книги? Стих из Нового Завета. Я взял его прямо у Иисуса Назорея, который сказал при случае, осененный вдохновением: "Все, взявшие меч, мечом погибнут". Что в общем-то не помешало ему, этому нежному фанатику, в другой главе возвысить свой голос почти до рыка: "Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч". И меч уничтожил его самого.

Что ты будешь делать с мечом своим после того, как падет дракон? Добровольно сдашь его движению "За неделимый Израиль": ножны – в Мазкерет-Гидон, а клинок – в Тель-Александр, когда на мои пожертвования будут построены эти поселения?

Но ведь меч, который вырвала ты из моей десницы, расплавится, растает, утечет сквозь твои пальцы. Клинок превратится в медузу. А в стратегическом резерве – свежий, рвущийся в бой, заправленный смертельной ненавистью, до зубов вооруженный моей арктической злобой, – ждет тебя Боаз Гидон. Твой военный маневр, твой гнусный заговор, цель которого "повенчать" Боаза с Сомо, чтобы окружить меня и взять "в клещи", – этот маневр закончится для тебя плачевно. Боаз растерзает Сомо, а ты лишишься последнего прибежища, оказавшись лицом к лицу с моим сыном-разрушителем, способным, как Самсон, сокрушить тысячу людей одной ослиной челюстью.