Текст книги "Черный ящик"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Р.S. А я все-таки начну со следующего месяца возвращать тебе потехоньку твои деньги. Деньги ведь твои верно?

Боаз Б.

* * *

Боазу Брандштетеру

(через А. Абудархама)

Оптовый рынок, ул. Карлебах, Тель-Авив

С Божьей помощью

Иерусалим,

23 нисана 5736 (23.04.76)

Дорогой Боаз!

Поскольку ты спросил – я обязан ответить. Это деньги твоего отца, а не мои. Если ты приедешь к нам в Иерусалим в эту или в другую субботу – мы охотно расскажем тебе обо всем, со всех известных нам сторон (есть, по-видимому, и такие стороны, которые сокрыты от глаз наших). Твоя мать и твоя сестра присоединяются к приглашению. Перестань быть ослом, Боаз, просто приезжай, и дело с концом. Вскоре мы начинаем сооружать пристройку, дополнительные две комнаты (со стороны заднего двора), и одна из них предназначена для тебя, когда ты этого захочешь. Но и до этого у нас всегда для тебя есть место. Так что не ребячься, приезжай в эту субботу. По-моему, твоя гордость все время направлена не в ту сторону. Я полагаю, Боаз, что разница между мальчишкой и мужчиной в том и состоит, что мужчина не прольет зря на землю семя свое и не растратит попусту гордости своей, но будет хранить себя до верного часа, который Он пожелает назначить, как сказано в наших Книгах. А ты уже не мальчик, Боаз. Я привел это поучение в связи с тем, что ты отказываешься (до сих пор) приехать домой, и в связи с твоим тотальным бунтом по отношению к матери, и еще – чтобы намекнуть тебе: не следует по-детски реагировать на мое сообщение об источнике денег. Ведь я мог тебе и не рассказывать, верно?

Засим перехожу ко второму вопросу, заданному тобой в письме: как удалось мне купить словарь Ларусса в Париже, когда я был твоим ровесником, а дядя отказался дать мне взаймы. Ответ прост: я купил его не тогда, а год спустя, зато дядя тут же потерял дешевого и работящего помощника, ибо я на него обиделся и перешел на другую работу – убирать лестничные клетки (после школьных занятий!). Это было еще в пятьдесят пятом году, и ты, безусловно, можешь сказать, что я был порядочным ослом. Во всяком случае, я был еще мальчишкой. На этом кончаю.

С добрыми и дружескими пожеланиями

твой Мишель.

Р.S. Если ты настаиваешь на том, чтобы вернуть мне ссуду теперь, выплачивай ежемесячно, у меня нет никаких возражений. Напротив, мне это даже нравится! Но в таком случае тебе должно быть ясно, что какие бы то ни было проценты исключены.

* * *

ТРИ ПРИЛОЖЕНИЯ

к письму адвоката Закхейма из Иерусалима

к доктору Гидону в Лондон от 28.03.76.

Приложение А.

Отчет Шломо Занда (частного детектива) из бюро "Шломо Занд" в Тель-Авиве. Дело Мишеля Анри (Михаэля) Сомо (М. А. С.). Исполнено по заказу адвоката М. Закхейма из адвокатской конторы "Закхейм и Ди Модена" в Иерусалиме. Передано заказчику 26.3.76.

Уважаемый господин!

Поскольку задание было передано нам 23.3 с просьбой провести расследование как можно скорее и представить Вам отчет в течение нескольких дней, то в предлагаемом материале не следует видеть полный отчет о расследовании, а лишь первичные результаты, плоды поспешного сбора сведений. Вместе с тем следует отметить, что в представленных материалах есть предпосылки для развития различных направлений расследования, особенно тех из них, где могут быть обнаружены весьма чувствительные моменты. Если мне будет поручено и в дальнейшем заниматься этим делом, я полагаю, что смогу представить вам всеобъемлющий отчет в течение месяца.

В соответствии с вашим заказом, требовалось собрать общие сведения об М. А. С., о его нынешнем образе жизни, в частности: его профессиональная деятельность, материальное положение, отношения в семье.

Далее приводятся частичные результаты нашего расследования.

Общие сведения.

М. А. С. родился в Оране, Алжир, в мае 1940 года. Имена родителей: Жакоб (Яаков) и Сильви. Отец работал таможенником в Оране до 1954 года, а затем вся семья переехала в пригород Парижа. (Три брата и сестра, все – старше М. А. С., иммигрировали во Францию еще раньше. Каждый из них создал свою семью. Самый старший браг живет в Израиле).

М. А. С. учился в лицее имени Вольтера до 1958 года, а затем два года изучал французскую литературу в Сорбонне. Учебу не закончил, академической степени не получил. В этот период он сблизился с кругами движения Бетар в Париже (под влиянием старшего брата), а также начал соблюдать предписания еврейской религии (по-видимому, под влиянием другого брата, который обратился к религии и но сей день занимается религиозно-педагогической деятельностью в Париже).

М. А. С. постепенно забросил учебу в Сорбонне и полностью отдался изучению иврита и иудаизма. Накануне своей репатриации в Израиль он уже владел ивритом. В конце 1960 года репатриировался в Израиль и несколько месяцев проработал строительным рабочим у религиозного подрядчика из Петах-Тиквы. Затем он подал документы в Полицейский колледж и был принят (по-видимому, по рекомендации одного из родственников), но оставил учебу в середине курса (причину нам установить не удалось) и поступил учиться в иешиву "Свет меноры" в Иерусалиме. Но и здесь он не был настойчив в учебе, и в 1962 – 1964 годах он зарабатывает на жизнь в качестве билетера в кинотеатре "Орион" (на неполной ставке) и пытается, впрочем, безуспешно, завершить академический курс по специальности "французская культура" в Еврейском университете в Иерусалиме.

В этот период он живет в квартале Тальпиот, в помещении для сушки белья на чердаке многоквартирного дома, где жил его шурин.

В 1964 году М. А. С. навсегда освобождается от службы в Армии обороны Израиля (резервист в подразделении, подчиняющемся коменданту города) из-за болезни почек, с последующими осложнениями.

С 1964 года работает – сначала помощником учителя, а затем учителем французского языка (без соответствующего диплома) на постоянной работе в государственной религиозной школе для мальчиков "Шатер Ицхака" в Иерусалиме. Со времени своей женитьбы в 1970 году на Илане (Галине) Гидон, урожденной Брандштетер, проживает в квартире, состоящей из полутора комнат, на улице ТАРНАЗ, 7, в Иерусалиме. Квартира приобретена при материальной поддержке его родственников, проживающих как в Израиле, так и во Франции; была также взята ипотечная ссуда с помесячной выплатой в течение десяти лет, половина ссуды уже погашена.

Материальное положение.

Зарплата М. А. С составляет 2550 израильских лир в месяц. Жена его не работает. Дополнительные источники дохода: частные уроки (около 400 лир в месяц) плюс постоянная поддержка его родителей из Парижа (500 израильских лир в месяц).

Основные расходы.

1200 израильских лир – ежемесячная выплата но ипотечной ссуде за квартиру. 500 израильских лир в месяц – за пребывание сына его жены Боаза Брандштетера в сельскохозяйственной школе "Тламим" (выплаты прекращены три недели тому назад). Ежемесячные пожертвования на основании постоянно действующего распоряжения, выданного М. А. С. банку Леуми, отделение в Тальпиоте, в силу которого со счета М. А. С. на счет движения Единство Израиля ежемесячно переводится 600 израильских лир. Довольно часты случаи несвоевременной оплаты текущих счетов (электричество, вода, налога), но всегда в срок погашает ипотечную ссуду, вносит плату за обучение Боаза и отчисляет пожертвования.

Семейные отношения.

Женат (с 1970 года), имеет дочь (Мадлен-Ифат). Жена – бывшая супруга известного профессора А.Гидона (в настоящее время А.Гидон находится в США). В результате судебного разбирательства, имевшего место в 1968 году, вынесено постановление раввинского суда, на основании которого стороны не имеют никаких взаимных претензий. Семейная жизнь М. А. С. и его жены – вполне упорядочена. Семья соблюдает законы субботы, кашрута и т.п. Образ жизни этой семьи можно определить как традиционный либо умеренно-религиозный (например, не возбраняется посещение кинотеатра).

Нами не найдено никакой информации о романтических связях вне семьи, как со стороны М. А. С. так и со стороны его супруги. Однако имеется достоверная информация (выходящая за рамки возложенной на нас задачи), свидетельствующая о том, что подобные связи имели место со стороны Иланы Гидон-Сомо в период ее первого брака. Кроме того, известно, что сын ее Боаз с мая 1975 года находится под наблюдением полицейского инспектора по делам несовершеннолетних (см. отчет нашего частного детектива А. Маймона, прилагаемый, по Вашей просьбе, к настоящему отчету). Взаимоотношения подростка Боаза с М. А. С. и его женой напряженные (на протяжении нескольких лет он отказывается от посещения их дома в Иерусалиме). И, напротив, семейные связи М. А. С. с широким кругом родственников (двоюродные братья, шурины, девери и т.п.) – самые тесные.

Общественная жизнь.

В этой сфере нами была без всякого труда получена обширная информация. По своим взглядам М. А. С. близок к правым. Его старший брат и другие члены семьи известны своей активностью в движении ХЕРУТ ГАХАЛ (некоторые из них принадлежат к Национально-религиозной партии – Мафдал). М. А. С. в разные периоды был поочередно зарегистрирован как член обеих партий. В 1964 году он был одним из организаторов группы "Отечество" в Иерусалиме, куда входили люди с высшим образованием и студенты – выходцы из стран Северной Африки. Эта группа распалась ввиду разногласий но идеологическим и финансовым вопросам, прекратив свое существование в 1965 году.

Накануне Шестидневной войны М. А. С. был очень активен, занимаясь пропагандистской работой и сбором подписей против политики выжидания, проводимой правительством Леви Эшкола, выступал как сторонник упреждающих военных действий против Египта и других арабских стран.

Сразу же после Шестидневной войны включился в активную деятельность, примкнув к Комитету по вопросам целостности Эрец-Исраэль, который впоследствии был преобразован в Движение за неделимый Израиль. В рамках этой деятельности М. А. С. занимался пропагандистской работой, организацией демонстраций, но неожиданно в 1971 году оставил Движение. Вскоре после этого он демонстративно вернул свой членский билет руководству Национально-религиозной партии Мафдал. В 1972 году он был одним из основателей группы, называемой "Единство Израиля", большинство членов которой были новыми репатриантами из США и СССР. М. А. С. по сегодняшний день яаляется членом исполнительного комитета этой группы. После войны Судного дня 1973 года эта группа активно включилась в демонстрации против соглашений о размежевании сил в Синае и на Голанских высотах. Этой группой также были предприняты попытки незаконно приобрести земли у арабов в окрестностях Бейт-Лехема. М. А. С. дважды (в октябре 1974 и апреле 1975) вызывался в полицию для дачи показаний в связи со своей деятельностью в рамках указанной группы, однако не был арестован. Вот что нам удалось выяснить: М. А. С. был лично замешан в нарушениях закона с применением насилия. Опубликовал около десяти писем, направленных им в редакции газет (в две вечерние газеты), в которых утверждал, что арабскому населению следует покинуть пределы государства и те территории, на которые распространяется юрисдикция израильской военной администрации; это должно быть осуществлено мирным путем с использованием различных материальных стимулов.

В заключение приведем некую подробность, которая, с нашей точки зрения, представляется весьма значительной, намекающей, по-видимому, на важную информацию, которой мы пока не располагаем. В декабре этого года (около четырех месяцев тому назад) М. А. С. обратился во французское посольство в Тель-Авиве с просьбой о возобновлении его французского подданства (от которого он добровольно отказался в 1963 году) с одновременным сохранением его израильского гражданства. Просьба была отклонена. Сразу же вслед за этим, 10 декабря прошлого года, он отправился в Париж, где пробыл всего четыре (!) дня. Неясно, с какой целью и за чей счет совершил он эту поездку. Короткое время спустя после поездки ему было возвращено его французское подданство, и поспешность, с которой это было сделано, свидетельствует, вне всякого сомнения, об исключительности данного случая, об отклонении от обычных процессуальных норм. Нам не удалось выяснить, что стоит за этим эпизодом.

Как уже было сказано, мы рассматриваем настоящий отчет как предварительный, не исчерпывающий всех возможностей, что является следствием ограниченности отведенного нам времени. Мы будем рады предоставить себя в Ваше распоряжение, если Вы заинтересованы в продолжении этого или расследовании любого другого дела.

Шломо Занд (подпись)

"Занд, частные расследования, ЛТД"

Тель-Авив

Приложение Б.

Отчет Альберта Маймона (частного детектива) из бюро "Занд, частные расследования", Тель-Авив, по поводу юноши Боаза Брандштетера. Исполнено но заказу адвоката М. Закхейма, адвокатская контора "Закхейм и Ди Модена", Иерусалим.

Передан заказчику 26.3.1976.

Уважаемый господин!

По Вашей просьбе мы провели спешное расследование (всего лишь один рабочий день) и установили, что указанный юноша, сын госпожи И. Брандштетер – Сомо и неизвестного отца, 19.2.76 оставил по собственной воле сельскохозяйственную школу "Тламим", где у него были постоянные проблемы с дисциплиной на фоне общей неуживчивости. Юноша отбыл в неизвестном направлении. Спустя два дня, 21.2.76, он был задержан на центральной автобусной станции в Тель-Авиве и допрошен по поводу торговли краденым имуществом (на вышеупомянутого юношу уже заведено два дела в связи с подобным обвинением, и с мая 1975 года он находится под наблюдением инспектора полиции по делам несовершеннолетних). На следующий день, 22.2, он был освобожден под залог, внесенный г-ном Михаэлем Сомо из Иерусалима (муж его матери), и, по-видимому, при содействии определенных лиц внутри полицейского аппарата. Со дня освобождения работает на оптовом рынке в Тель-Авиве у родственника М. Сомо, что, по всей видимости, является нарушением закона об использовании труда несовершеннолетних. В настоящее время Б. Б. проживает на территории планетария в Рамат-Авиве, находясь там с согласия одного из сотрудников данного заведения. Его статус определи как "ночной сторож, не получающий зарплаты". Б. Б. нет еще шестнадцати лет (он 1960 года рождения), но он выглядит намного старше своего возраста (по моему личному впечатлению, ему можно было бы дать не менее восемнадцати лет: физически он очень развит, обладает недюжинной силой). Насколько мне удалось выяснить, в настоящее время у него нет никаких связей с товарищами и друзьями. О подобных связях Б. Б. в период его пребывания в сельскохозяйственной школе "Тламим" я получил самые противоречивые сведения. Иной существенной информацией не располагаю. Пожалуйста, известите нас, остались ли специфические вопросы, которые будут интересовать Вас, чтобы мы прояснили их для Вас.

А. Маймон, детектив

"Занд, частные расследования, ЛТД"

Тель-Авив

Приложение В.

Подчеркнутые адвокатом М. Закхеймом красным карандашом отрывки из тех материалов, которые являются приложением к его письму от 28.3.76, направленному в Лондон А. А. Гидону.

1. Из постановления раввинского суда но иску о разводе, предъявленному А. А. Гидоном Илане Брандштетер – Гидон, Иерусалим, 1968 год:

"…в силу этого мы считаем доказанным, что истица была неверна своему мужу, в чем и призналась сама… она лишена прав, обусловленных брачным контрактом, и причитающихся ей алиментов…"

2. Из постановления окружного суда в Иерусалиме. 1968 год:

"…что касается требований по поводу алиментов для нее и ее несовершеннолетнего сына… вследствие утверждения ответчика, что он не является отцом ребенка… в свете неоднозначных результатов анализа крови… настоящий состав суда предлагает произвести биологическую проверку тканей… истица отказалась произвести подобную проверку… и ответчик также отказался произвести эту проверку… и поскольку истица отказалась от своих требований по поводу алиментов для нее и ее несовершеннолетнего сына, настоящим суд аннулирует иск, поскольку стороны заявили, что отныне и в дальнейшем нет у них никаких взаимных претензий…"

* * *

Доктору Александру Гидону

Отделение политологии

Университет штата Иллинойс

Чикаго, Иллинойс, США

Иерусалим,

19.04.1976

Далекий Алек!

И на этот раз я пишу но твоему адресу в Иллинойсе, надеясь, что какая-нибудь секретарша возьмет на себя труд переслать это письмо. Я не знаю, где ты. Черно-белая комната, твой пустой стол, пустая бутылка, пустой стакан – все это окружает тебя всегда, когда я думаю о тебе. Словно это – кабина космического корабля, в котором ты несешься, не зная остановок, от одного континента к другому. И огонь, пылающий в камине, и твоя монашеская фигура, и твоя поседевшая, лысеющая голова, и простирающиеся за твоим окном опустевшие заснеженные поля, тонущие в туманной дали… Все – словно гравюра на дереве. Всегда. Везде, где ты находишься.

Чего я хочу на сей раз? Чего еще захочет жена рыбака от золотой рыбки? Еще сто тысяч? Или изумрудный дворец?

Ничего, Алек. Никаких просьб у меня нет. Я пишу только для того, чтобы поговорить с тобой. Хотя все ответы мне уже известны: почему у тебя длинные уши? и почему твои глаза блестят и сверкают? и почему у тебя такие острые зубы?

Ничего нового нет, Алек.

На этом месте ты можешь скомкать письмо и швырнуть его прямо в камин. В одно мгновение охваченная огнем бумага унесется в иные миры, язык пламени взовьется, будто в порыве беспричинного восторга, и угаснет, тоненький обуглившийся листок взлетит и, рассыпаясь, метнется в комнату – может быть, тебе под нош. И вновь ты останешься – один. Сможешь налить себе виски и отпраздновать с самим собой твой триумф: вот она, во прахе, у ног моих. Надоела ей эта африканская диковина, и ныне просит она пощады.

Ибо, кроме недобрых замыслов да злорадного веселья, нет и не было в твоей жизни других радостей, Алек, одинокий злодей. Читай и радуйся. Читай и смейся беззвучным смехом, глядя на луну, повисшую над краем снегов, простирающихся за твоим окном.

На этот раз я пишу тебе за спиной Мишеля. И не собираюсь рассказывать ему об этом. В половине одиннадцатого он выключил телевизор, обошел дом и один за другим погасил все огни, укрыл девочку, проверил, заперта ли входная дверь, набросил мне на плечи свитер, свернулся под одеялом, заглянул в вечернюю газету, пробормотал что-то и уснул. Теперь его очки и пачка сигарет лежат возле меня на столе, его спокойное сонное дыхание смешивается с тиканьем настенных, в коричневом футляре, часов – подарок его родителей. А я сижу за его письменным столом и пишу тебе. И этим совершаю грех – и перед ним, и перед нашей дочкой. На сей раз я даже не могу использовать Боаза: сын твой вполне устроен. Твои деньги и мудрость Мишеля вытащили парня из клубка неприятностей. Друзья семейства Сомо закрыли его дело в полиции. Постепенно Мишелю удается найти подход к Боазу. Словно прорубает он просеку в лесу. Поверишь ли, он даже сумел привезти в прошлую субботу Боаза к нам в Иерусалим. Я очень веселилась, наблюдая, как мой маленький муж и гигант Боаз целый день состязались друг с другом, добиваясь благосклонности девочки, которая, кажется мне, не только получает от этого удовольствие, но и разжигает соперничество. На исходе субботы Мишель приготовил для всех нас салат с маслинами и острым перцем и бифштексы с жареной картошкой. Потом он позвал соседского мальчика, чтобы присмотрел за Ифат, и мы вместе с Боазом отправились на вечерний сеанс в кино.

Это сближение рушит всю твою стратегию? Мне очень жаль. Ты теряешь очки. Как ты сказал мне однажды? Когда бой в разгаре, в инструкциях нет больше смысла. Ведь враг все равно не знаком с инструкциями и не ведет себя в соответствии с ними. Так уж случилось, что Боаз и Мишель сегодня почти подружились, а я гляжу на них и улыбаюсь: вот, например, Мишель взобрался на плечи Боаза, чтобы заменить электрическую лампочку на балконе, а вот Ифат пытается втиснуть ноги Боаза в комнатные туфли Мишеля.

Зачем я тебе рассказываю об этом? Вообще-то, следовало бы вернуться к молчанию, установившемуся между мной и тобой. Отныне и до конца наших дней. Получить твои деньги и набрать в рот воды. Но все еще настойчиво мерцает по ночам какой-то таинственный свет над болотом, и оба мы не в силах отвести от него глаз.

Если ты все же решил почему-то продолжить чтение этих листков, если ты все еще не швырнул их в огонь, пылающий в твоей комнате, наверняка в эту минуту на твоем лице появляется маска высокомерного презрения, которое так идет тебе, создавая ореол арктической недоступности. Это – холодное излучение, соприкоснувшись с которым, я таю, словно околдованная. С самого начала. Таю и ненавижу тебя. Таю и отдаюсь тебе.

Я знаю: после письма, что ты держишь сейчас в руках, нет мне пути назад.

Впрочем, и двух предыдущих писем вполне достаточно, если ты захочешь уничтожить меня.

Что ты сделал с моими предыдущими письмами? В огонь или в сейф? По сути, разница невелика. Растерзать – это ведь не в твоих правилах. Алек: ты жалишь. Яд твой – тонкий, медленно действующий, он не убивает в одно мгновение, он разъедает и уничтожает меня на протяжении долгах лет.

Твое длящееся молчание – в течение семи лет я пыталась противостоять ему, заглушить его голосами моего нового дома, а на восьмой – я сломалась.

Когда в феврале я написала тебе – и первое мое письмо, и второе, – я не лгала. Все подробности, касающиеся дела Боаза, переданы в точности, что, наверняка, уже подтвердил тебе и твой Закхейм.

И тем не менее, все было ложью. Я обманула тебя. Расставила тебе ловушку. Про себя я была абсолютно уверена, точно знала с первой же минуты, что Мишель – и именно он – вытащит Боаза из всех его несчастий. Мишель, а не ты. И так оно и случилось. И я знала с первой же минуты, что Мишель – даже без твоих денег – сделает все, что нужно. И сделает это в надлежащее время и надлежащим образом.

А еще я знала вот что, Алек: даже если дьявол подтолкнет тебя помочь собственному сыну, ты ведь, по сути, не будешь знать, что делать. Ты просто не будешь знать, с чего начать. Ни единого раза за всю твою жизнь ты не сумел сделать что-либо собственными силами. Даже уже решив просить моей руки – ты отступил. Отец твой сделал мне предложение от твоего имени. Вся твоя олимпийская мудрость и вся твоя титаническая мощь всегда начинается и кончается чековой книжкой. Или трансатлантическим телефонным звонком Закхейму, либо какому-нибудь министру или генералу – из твоей старой компании. (А они, в свою очередь, звонят тебе, когда приходит время внедрить их дитя в какой-нибудь привилегированный колледж, или наступает пора самим с приятностью провести в заграничной командировке год, который, как принято в научных кругах, выпадает каждому ученому раз в семь лет.)

А что еще ты умеешь? Очаровывать или наводить леденящий страх своим сонным высокомерием. Классифицировать известных истории фанатиков. Заставить вихрем пронестись по пустыне тридцать танков, чтобы сокрушить и смести арабов. Хладнокровным нокаутом уничтожить женщину и ребенка. А удалось ли тебе во все дни своей жизни вызвать хоть одну улыбку радости на лице мужчины или женщины? Утереть кому-нибудь хоть одну слезинку? Чеки и телефоны, Алек. Этакий маленький Говард Хьюз.

И в самом деле, не ты, а Мишель взял и поднял Боаза, нашел ему подходящее место.

Итак, если я заранее знала, что так оно и будет, зачем же писала тебе?

Здесь тебе лучше остановиться. Сделай маленький перерыв. Раскури трубку. Дай твоим серым глазам скользнуть по снежному пространству. Пустота коснется пустоты. А затем постарайся сосредоточиться и прочесть следующие слова с тем же бесстрастием хирурга, с которым ты препарируешь текст, принадлежащий перу русского нигилиста прошлого века, или какую-нибудь яростную проповедь одного из отцов церкви.

Подлинная причина, побудившая меня написать тебе два письма в феврале, – это обуревавшее меня желание отдать себя в твои руки. Неужели ты не понял этого? Право же, это совсем не похоже на тебя: видеть, что враг твой взят на мушку, и забыть нажать курок.

А может быть, я писала тебе, словно та красавица из сказок, что посылает далекому рыцарю меч, которым он должен поразить дракона и вызволить ее из неволи. Ну вот, сейчас на твоем лице проступает хищная улыбка: твоя горькая, очаровывающая улыбка. Знаешь, Алек, в какую-то из ночей я хотела бы нарядить тебя в черную сутану и покрыть твою голову черным монашеским капюшоном. Ты не пожалел бы об этом, потому что подобная картина ужасно возбуждает меня.

А может, я все-таки надеялась, что ты как-то поможешь Боазу. Но куда сильнее хотела я, чтобы ты предъявил мне счет. Я страстно желала заплатить любую цену.

Почему ты не приехал? Неужели ты и в самом деле забыл, что мы в силах дать друг другу? Слияние огня и льда?

Но и это было ложью. Я ведь знала, знала непреложно, что ты не приедешь. И вот теперь я сбрасываю перед тобой свой последний тончайший покров: истинная правда в том, что даже в самых страстных своих лунатических порывах я ни на миг не забывала – что ты такое. И я знала, что надежды мне не осталось, и не получить мне от тебя ни сокрушительного удара кулаком, ни призывной повестки. Я знала, что ничего не получу от тебя, кроме арктического дуновения убийственного молчания, смысл которого предельно прозрачен. Или самое большее – ядовитый плевок унижения. Не более, но и не менее. Я знала, что все потеряно.

И все-таки, признаюсь, полученный от тебя плевок совершенно ошеломил меня. Я могла предположить, что ты способен сделать тысячу вещей, но и представить себе не могла, что ты просто-напросто приоткроешь заслонку канализационной трубы и утопишь Мишеля в потоке денег. Ты и на сей раз вскружил мне голову. Как я всегда любила. Нет предела твоей изобретательности, этот талант у тебя от дьявола. И из той лужи, в которой ты вывалял меня, я, замызганная грязью, предлагаю себя. Как ты любил, Алек. Как мы любили оба.

Стало быть, ничего еще не потеряно?

Нет и не будет мне дорога назад после этого письма. Я изменяю Мишелю, как много раз изменяла тебе в последние шесть из девяти лет нашего супружества.

"Шлюха – это у тебя в крови".

Я знала, что сейчас ты скажешь так, и злоба, беспредельная, как океан, полыхнет полярным сиянием из глубины твоих серых глаз. Но нет, Алек. Ты ошибаешься. Эта измена, она иная. Всякий раз, когда я изменяла тебе с твоими друзьями, с твоими армейскими командирами, с твоими учениками, с электриком и сантехником, – я всегда изменяла тебе с тобой. Только к тебе и была устремлена, даже в мгновения, когда не могла сдержать крика. Особенно – в эти мгновения крика. Как написано в синагоге Мишеля золотыми буквами над Ковчегом, где хранятся свитки Торы: "Представляю Господа пред собою всегда".

В Иерусалиме сейчас два часа ночи, словно под во чреве матери, свернулся Мишель под пропотевшими простынями, в теплом воздухе запах его волосатого тела смешивается с запахом мочи, поднимающимся от груды простынок, снятых с детской кроватки и сваленных в углу тесной комнаты, сухой пронизывающий ветер, долетающий из пустыни, врывается в мое открытое окно, с ненавистью пышет мне в лицо, я в ночной рубашке сижу у письменного стола Мишеля, заваленного тетрадками его учеников, и пишу тебе при свете кривой настольной лампы; обезумевший комар пищит надо мной, и огни в арабском селении мерцают вдалеке, по ту сторону лощины, пишу тебе, взывая из самых глубин, и этим я изменяю Мишелю и моей девочке, но это совершенно иная измена. Так я тебе не изменяла ни разу. Я изменяю ему именно с тобой. Изменяю спустя много лет, в течение которых даже смутная тень лжи не пробежала между нами.

Неужели я потеряла рассудок? Неужели я, как и ты, сошла с ума?

Мишель, мой муж, – редкий человек. Никогда не встречала я таких, как он. "Папа" – называла я его еще до рождения Ифат. А временами я называю его "мальчик" и прижимаю к себе его трогательно тонкое тело, словно я – его мать. Хотя Мишель – не только мой отец и мой сын, но – самое главное – мой брат. Если существует какая-то жизнь после того, как все мы умрем, если когда-нибудь пребудем мы в мире, где невозможна ложь, – там Мишель будет моим братом.

Но ты был и остаешься моим мужем. Моим господином. Навсегда. И в той жизни, что суждена нам после жизни, Мишель возьмет меня за руку и поведет под свадебный балдахин на мое бракосочетание с тобой. Ты – господин моей ненависти и моей тоски по тебе. Повелитель моих ночных снов. Властелин моих волос, гортани, ступней. Безраздельный хозяин моей груди, моего живота, моей наготы и моего лона. Как рабыня, я запродана тебе. Я любила своего господина. Я не стремилась к свободе. Пусть даже ты с позором сослал меня на край царства, в пустыню, подобно Агари и сыну ее Измаилу, – умирать в этой пустыне от жажды – от жажды по тебе, мой повелитель. Пусть даже ты прогнал меня от лица своего, дабы стала я забавой для рабов твоих в дворцовых подвалах.

Но ты не забыл, Алек, мой одинокий злодей. Меня ты не сможешь обмануть. Молчание твое прозрачно, как слезы. Колдовство, что навела я, сгложет тебя до самых костей. Напрасно прячешься ты в облаке, как одинокое божество. В этом мире есть тысяча вещей, которые ты умеешь делать в тысячу раз лучше меня, – но только не обманывать. Уж это – нет. В этом ты не поднялся – да никогда и не поднимешься – до моих щиколоток.

"Ваша честь, – обратился ты к судье своим безразличным сонным голосом перед тем, как был вынесен приговор по нашему делу. – Ваша честь, вне всякого сомнения, здесь было доказано, что эта женщина – патологическая лгунья. Даже когда она чихает, ей опасно верить".

Так ты сказал. И при этих словах в публике, заполнившей зал суда, прокатился какой-то грязный смешок. Ты тонко улыбался и совсем не выглядел мужем, которому изменяли, рогоносцем с тысячью рогов, притчей во языцех на устах всего города. Напротив, в тот момент ты, казалось мне, был выше адвокатов, выше судьи, восседавшего на возвышении в судейском кресле, выше себя самого. Ты походил на рыцаря, который убил дракона.

Вот и сейчас, по прошествии семи лет, около трех часов ночи, когда, вспоминая то мгновение, я описываю его, все тело мое устремляется к тебе.

Глаза наполняются слезами, и сосцы мои вздрагивают, словно в ознобе.

Прочитал, Алек? Дважды? Трижды? Затосковал? Перестал насмехаться? Не удалось ли мне в эту минуту посадить хоть один саженец радости среди дикой пустыни твоего одиночества?

Если это так, то сейчас для тебя самое время налить себе еще виски. Или заново набить трубку. Потому что теперь, мистер бог Мщения, тебе очень понадобится глоток виски.