Текст книги "Черный ящик"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

И любовь – это тоже мой вклад. Который ты отверг. Любил ли ты когда-нибудь? Меня? Быть может, твоего сына?

Ложь, Алек. Ты не любил. Ты покорил меня. А затем оставил, как объект, утративший свою ценность. Теперь ты решил пойти в наступление на Мишеля, чтобы отобрать у него Боаза. Все эти годы твой сын значил для тебя не более, чем какой-нибудь песчаный холмик, – пока не получил ты от меня известие, что неприятель неожиданно обнаружил в нем сокровища и пытается там закрепиться. И тут ты поднял все свои силы для молниеносного штурма. И вновь победил единым мановением руки. Любовь тебе чужда. Даже смысл этого слова тебе не дано постигнуть. Разрушить, потерять, уничтожить, повергнуть, истребить, очистить, ударить, сжечь, пронзить, извести, искоренить, испепелить – вот грани твоего мира, пределы того лунного ландшафта, внутри которых мечешься ты и твой верный Санчо Панса – Закхейм. И туда ты пытаешься сослать сейчас нашего сына.

А теперь я открою тебе кое-что, и это наверняка доставит тебе удовольствие: твои деньги уже начали разрушать мою жизнь с Мишелем. Шесть лет мы, Мишель и я, словно двое людей, потерпевших кораблекрушение, напрягали все свои силы, чтобы построить для себя убежище – убогую хижину на краю пустынного острова. Чтобы было в ней тепло и светло. Каждое утро вставала я пораньше, чтобы приготовить для него бутерброды, кофе в голубом пластмассовом термосе, утреннюю газету, все это укладывала в потертый портфель и отправляла его на работу. Затем я одевала и кормила Ифат. Под звуки музыки, доносившейся из радиоприемника, хлопотала по дому. Ухаживала за садом и растениями на веранде (разные травы– приправы, которые Мишель выращивает в ящиках). Между девятью и двенадцатью, пока малышка еще в яслях, я отправлялась за покупками. Иногда выкраивала время, чтобы почитать книгу. Бывало, что соседка зайдет поболтать немного в кухне. В час дня я кормила Ифат и разогревала обед для Мишеля. Когда он возвращался домой, я наливала ему стакан содовой летом или чашку какао в холодный зимний день. Пока он давал свои частные уроки, я уходила на кухню, чистила овощи на завтра, пекла, мыла посуду, а иногда мне удавалось и почитать. Подавала ему кофе по-турецки. Гладила, слушая концерт по радио, – пока девочка не просыпалась. Когда, завершив частные уроки, он усаживался за проверку школьных тетрадей, я отправляла девочку поиграть во дворе с соседскими детьми, а сама вставала у окна и глядела на горы и оливковые деревья. В прозрачные зимние субботние дни, после того, как Мишель кончал прорабатывать объемистые выпуски газет "Едиот ахронот" и "Маарив", мы втроем отправлялись гулять в рощу Тальпиот, на холм, где некогда была резиденция британского Верховного наместника, либо к подножию монастыря Мар-Элиас. Мишель умел придумывать забавные игры. Не опасаясь уронить свое достоинство и утрируя, изображал то взбунтовавшегося козла, то лягушку, то оратора на партийном собрании, а мы с Ифат хохотали до слез. По возвращении он, бывало, засыпал, сидя в потертом кресле и обложившись субботними газетными приложениями, девочка спала на ковре у его ног, я читала один из тех романов, которые Мишель никогда не забывал взять для меня в городской библиотеке по дороге с работы домой. Хоть он и любил подсмеиваться над моим «фривольным чтением», но каждую неделю приносил мне две-три книги. Он не изменял своему обычаю – покупать мне букетик цветов в канун субботы и подносить его с шутливым французским поклоном. Иногда удивлял меня сюрпризом: платочком, флаконом духов, каким-нибудь красочным журналом, который, по его мнению, должен был бы заинтересовать меня, и который в конце концов он сам проглатывал от корки до корки, зачитывая мне отдельные выдержки.

На исходе субботы мы обычно выходили на веранду и, расположившись в креслах, грызли арахис и любовались закатом. Иногда Мишель своим теплым, хрипловатым голосом начинал вспоминать о парижских временах: рассказывал, как ходил в музеи – «вкусить от деликатесов Европы», рисовал мне, как выглядят мосты и бульвары, и вел себя при этом так, как будто это он спроектировал их, шутил по поводу своей тогдашней бедности и униженности. Иногда забавлял Ифат баснями про лисиц, про птиц и про всяких других животных. Иногда после заката солнца мы решали не зажигать на веранде свет, и в темноте мы с дочкой разучивали с его голоса странные песни, которые пелись в его семье. В этих мелодиях гортанные радостные распевы почти не отличимы от плача. Перед сном, бывало, вспыхивали у нас подушечные бои – пока не наступало время усыпить Ифат сказкой. А затем мы усаживались на диване, держась за руки, как дети, и он делился со мной своими мыслями, анализировал политическую ситуацию, посвящал меня в свои прогнозы, которые тут же отбрасывал взмахом руки – будто он всего лишь пошутил.

Так, словно динар к динару, копили мы из вечера в вечер наше маленькое счастье. Мы расписывали нашу китайскую вазу. Обустраивали гнездо «безмолвствующей голубицы». В постели я одаривала его такой силой любви, которой он не мог себе представить даже в мечтах, и Мишель платил мне молчаливым преклонением и пламенным обожанием. Пока не разверз ты над ним хляби небесные и не затопил его своими деньгами: словно пролетел самолет, опрыскавший ноля ядохимикатами, – все стало желтеть и увядать.

С концом учебного года Мишель решил оставить свою должность преподавателя французского в школе «Шатер Ицхака». Мне он объяснил, что настал и для него срок «выйти из рабства на свободу», и вскоре он докажет мне, что и «мох на стене» может вознестись, «подобно кедру ливанскому».

Свои новоприобретенные капиталы он почему-то предпочел доверить Закхейму и его зятю.

Десять дней тому назад мы даже удостоились визита супружеской четы Этгар: Дорит, дочь Закхейма, – шумливая тель-авивская красотка, называвшая Мишеля «Мики», а меня не иначе как «дарлинг», – привела на поводке своего мужа-толстячка, вежливого и напряженного, при галстуке, несмотря на жару, в очках без оправы и с прической "под Кеннеди". Они привезли нам в подарок настенный ковер с изображениями обезьян и тигров, купленный ими во время их путешествия в Бангкок. Ифат получила от них куклу – заводную, с тремя скоростями. В доме нашем они чувствовали себя не в своей тарелке: едва переступив порог, стали уговаривать нас сесть в их американскую машину, которая похожа на увеселительный корабль, и совершить с ними «полный круг по тому Иерусалиму, который предназначен для элиты, а не для туристов». Пригласили нас на обед в ресторан гостиницы «Интерконтиненталь». При этом они начисто забыли о проблеме кошерности, а Мишель постеснялся им напомнить, и поэтому сделал вид, будто у него что-то не в порядке с желудком. В конце концов мы ели там только крутые яйца и сметану. Мужчины толковали о политике, о шансах на открытие Синая и Западного берега для частного предпринимательства, в то время, как дочь Закхейма пыталась заинтерсовать меня невероятной ценой пары щенков породы сенбернар, а также стоимостью содержания такой собаки в Израиле -тоже «просто невероятной». Этот парень в очках неизменно начинал каждую фразу словами: «Скажем так…», между тем, как супруга его определяла все сущее под солнцем лишь двумя категориями: «омерзительно» и «просто фантастика» – так что меня прямо с души воротило. При расставании они пригласили нас провести конец недели на их вилле в Кфар-Шмарьяху, при этом выбор между морем и их личным бассейном – по нашему усмотрению. А позже, когда я сказала Мишелю, что он может ездить к ним столько, сколько ему захочется, но только без меня, – ответил мне мой муж следующими словами: «Скажем так: ты еще об этом подумаешь».

А неделю назад мне было сообщено, как бы между прочим, что Мишель продает нашу квартиру (с неоконченной пристройкой) одному из своих двоюродных братьев, с которым он подписал договор на приобретение дома во вновь отстроенном Еврейском квартале в Старом городе Иерусалима. И, возможно, потому, что мне не удалось изобразить восторг, Мишель насмешливо назвал меня именем «Вашти», непокорной жены царя Артаксеркса из Книги Эсфирь. Он вновь записался в национально-религиозную партию и одновременно решил подписаться на газету "Ха-арец", которую принято считать элитарной.

Каждое утро отправляется он по своим делам, суть которых мне не ясна, и возвращается домой поздно. Вместо брюк из вечного габардина и клетчатого пиджака он купил себе летний костюм из дакрона бирюзового цвета, костюм, в котором он напоминает мне пройдошливого торговца автомобилями из какой-то американской комедии. На исходе субботы мы уже не сидим на веранде, любуясь закатом. Мы втроем больше не затеваем подушечные баталии перед сном. Религиозные торговцы земельными участками навещают нас после проводов Царицы-Субботы. Наклоняясь, чтобы налить им кофе, я ощущаю запах чолнта и фаршированной рыбы. Эдакие самодовольные типы, считающие долгом вежливости расточать перед Мишелем комплименты по поводу моей красоты, а передо мною – похвалы печенью, которое я купила в супермаркете. Преувеличенно гримасничая, они подлизываются к Ифат, смущенной теми посвистываниями и причмокиваниями, что издают они в ее честь. Мишель велит ей петь или читать стихи перед ними, и она покорно выполняет это. Затем он намекает мне, что мы с дочкой отыграли свои роли. И еще долгое время секретничает с ними на веранде.

Я укладываю Ифат. Безо всякой причины отчитываю ее. Закрываюсь в кухне, пытаясь сосредоточиться на чтении, но то и дело врывается в мое уединение блеющий, маслянистый смех. И Мишель, заливается деланным смехом, словно официант, который вот-вот выйдет в большие люди. А когда мы остаемся вдвоем, он весь отдается моему перевоспитанию: старается просветить меня по части земельных участков, безвозмездных ссуд, иорданских законов о земельной собственности, займов, оборотного капитала, льготных условий, гарантий, денежных поступлений, стоимости земляных работ. Им овладела какая-то лунатическая уверенность: у него нет ни малейшего сомнения, что ты собираешься завещать – или переписать еще при жизни – все твои деньги и имущество на его имя. Или на мое. Или на имя Боаза. В любом случае он уже видит все твое состояние упрятанным в его кубышку. «И как это у нас написано: 'да не понесут ущерба посланцы благочестия'». А тебе, по его мнению, «свыше предопределено» попытаться искупить грехи свои именно при нашем посредничестве: путем пожертвования – «весьма существенного» – на строительство нашей страны. Ему безразлично, на кого из нас ты запишешь свои деньги: «уж мы, с Божьей помощью, используем эти деньги во имя Святого Учения, его заповедей и добрых деяний, и, если будем вкладывать их в выкуп нашей, еврейской земли, то приумножатся деньги и принесут прибыль». На прошлой неделе он хвастался передо мной тем, что в буфете Кнесета он пил чай с заместителем министра и генеральным директором.

И еще: он решил научиться водить машину и в ближайшее время приобрести ее, чтобы он мог, по его словам, быть моим «извозчиком». А тем временем его чудаковатые знакомые, эти русские и американские юноши со странным блеском в глазах, обутые в матерчатые туфли, что обычно прокрадывались в наш дом и шептались с Мишелем во дворе, теперь навещают нас довольно редко. Может быть, он встречается с ними в других местах. Махровая спесь хозяйчика сквозит во всех его вновь приобретенных манерах. Отныне он больше не дурачится, изображая козлов и лягушек. Вместо этого он усвоил некий иронический стиль, который перенял у своего брата, общественного деятеля: речь уснащается намеренно искаженными словечками из идиша. Даже одеколон, которым он пользовался после бритья, теперь заменен на новый – такой, что запах его заполняет весь дом и тогда, когда Мишель вовсе отсутствует. На прошлой неделе получил он почетное приглашение: участвовать в какой-то таинственной поездке для осмотра местности в окрестностях Рамаллы. В этой поездке принял участие и твой Моше Даян. Мишель возвратился, исполненный важности и таинственности, и вместе с тем – воодушевленный, как гимназист. Не переставал восторгаться «хитроумием идеалиста» Моше Даяна, который как будто «явился нам прямо из Книги Судей». Жаловался на чудовищную расточительность, проявляющуюся в том, что именно теперь его новоявленному герою не предоставлен никакой государственный пост. Хвастался тем, что Даян неожиданно задал ему весьма острый вопрос, а он, по его же словам, не растерялся и сходу, с места в карьер, выпалил: «Хитростью приобретешь себе землю». За что удостоился улыбки самого Даяна и похвалы: «Смекалистый паренек».

– Мишель, – сказала я ему, – что с тобой происходит? Ты окончательно потерял голову?

Он обнял меня за плечи несвойственным ему жестом «одного из наших», улыбнулся и мягко ответил:

– Потерял? Нет, обрел. Обрел свободу. Освобождаясь от позора нищеты. Скажем так, мадам Сомо: вам уготована роль библейской царицы Эсфирь. Ни в пропитании, ни в одежде, ни во всем прочем, принадлежащем тебе по праву супружества, не будешь ты стеснена, хоть, быть может, и не догадываешься об этом. Еще немного, и брат мой сам придет к нам, чтобы мы оказали ему благодеяние, и щедрость наша не покажется ему недостаточной. Ибо сказано: «Скромные унаследуют землю сию».

Я не смогла удержаться, чтобы слегка не уколоть его. Я спросила:

– Что случилось вдруг с сигаретами «Европа»? Почему ты перешел на «Донхилл»?

Мишель не обиделся. Мгновение вглядывался он в меня, словно забавляясь, но тотчас же, пожав плечами, презрительно бросил: «О, женщины, женщины», – и отправился на кухню, чтобы приготовить нам отбивную с жареной картошкой. И внезапно я возненавидела его.

Итак, ты снова победил. Одним взмахом ты растоптал нашу хижину, вдребезги разбил китайскую вазу, извлек из глубин Мишеля какого-то гротескного, карликового Алекса. Алекса – в дешевом популярном издании. И одновременно, ты словно жонглер в цирке, легким ударом каблука послал ко всем чертям Закхейма. Стоило тебе только дунуть, и Боаз оказался вырванным из нашего пошатнувшегося домашнего мирка, перенесен в Зихрон и с абсолютной точностью высажен в тот самый квадрат, что был предназначен для него на твоей оперативной военной карте. Всего этого ты достиг, даже не утруждая себя тем, чтобы вынырнуть из своего густого облака. Словно парящий в небесах и все разрушающий спутник. Все – с помощью дистанционного управления. Все – лишь одним нажатием кнопки. Последние слова я писала сейчас с улыбкой. На этот раз не жди еще одной попытки самоубийства, подобной тем, что в свое время вызывали у тебя лишь сухую презрительную ухмылку, сопровождаемую словами: «Еще одна операция по промыванию желудка». На сей раз я внесу некоторое разнообразие. Воздам сюрпризом за сюрприз.

Здесь я остановлюсь. Оставлю тебя в темноте. Пойди и встань у своего окна. Обхвати свои плечи руками. Или ляг и лежи, бодрствуя, на своей кабинетной лежанке, между двумя железными шкафами. И жди, что после отчаяния придет милосердие. В которое ты не веришь. Но я верю.

Илана

* * *

Черновые заметки профессора А. А. Гидона (на маленьких карточках)

176…. Его восприятие времени абсолютно двухмерно – БУДУЩЕЕ и ПРОШЛОЕ. В его изнуренном сознании непрерывно отражаются друг в друге первозданная ГАРМОНИЯ, уничтоженная силами ЗЛА, и ГАРМОНИЯ обещанная, которая вернется и возродится с «возобновлением дней наших, какими были они в незапамятные времена», – после великого ОЧИЩЕНИЯ. Суть его противостояния сводится к одному: вырваться из когтей НАСТОЯЩЕГО. Разрушить НАСТОЯЩЕЕ до самого основания.

177. Отрицание НАСТОЯЩЕГО – это лишь замаскированное отрицание собственного «Я». НАСТОЯЩЕЕ воспринимается как кошмар, как изгнание, как «затмение светил небесных», потому что собственное «Я» – фокус переживания НАСТОЯЩЕГО – ощущается как непереносимый гнет.

178. По сути, его восприятие времени не двух-, а одномерное: РАЙ, который был, – это РАЙ, который будет.

178-а. НАСТОЯЩЕЕ, стало быть, – это лишь мутный эпизод, пятно на полотне ВЕЧНОСТИ: его следует стереть (кровью и огнем) с лица действительности и даже из памяти, чтобы уничтожить всякий барьер между сиянием ПРОШЛОГО и сиянием БУДУЩЕГО и открыть возможность для мессианского слияния этих двух сияний. Отделить «святое» от «будничного» и полностью удалить «будничное» (НАСТОЯЩЕЕ и собственное «Я»). Только так замкнется круг. Так восстановится сломанное кольцо.

178-б. Время, предшествующее рождению, и время, наступающее после смерти, это – единое целое. Их смысл: уничтожение собственного «Я». Полное уничтожение ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ. Уничтожение ЖИЗНИ. «Вознесение».

179. Воплощение идеала: возвышенное ПРОШЛОЕ и сияющее БУДУЩЕЕ сливаются воедино, раздавив при этом скверну НАСТОЯЩЕГО. Опускается, заполняя всю вселенную, некое грозно– великолепное, вечное ВНЕВРЕМЯ, сущность которого – над ЖИЗНЬЮ, вне ЖИЗНИ, диаметрально противоположна ЖИЗНИ: «Этот мир – всего лишь коридор». Или: Царство мое – не от мира сего.

180. Древний язык иврит выражает это в своей глубинной структуре: в нем вообще нет настоящего времени. Вместо него есть только некая средняя форма, переводимая на английский и русский как причастный оборот, а иногда – как настоящее время (впрочем, в отдельных случаях не исключена и возможность перевода в форме прошедшего времени): «Авраам, СИДЯЩИЙ при входе в шатер» То есть не «когда-то СИДЕЛ Авраам», и не «Авраам имел обыкновение СИДЕТЬ», и не «в момент написания этих слов СИДИТ Авраам», и не в момент чтения этих слов, а, подобно режиссерским ремаркам в пьесе: всякий раз, когда поднимается занавес, – открывается нашему взору Авраам, СИДЯЩИЙ при входе в шатер свой. С начала и до скончания времен. И он сидел, и он сидит, и он будет сидеть вечно при входе в тот шатер.

181. Но парадоксальным образом стремление разрушить НАСТОЯЩЕЕ от имени ПРОШЛОГО и БУДУЩЕГО заключает в себе нечто совершенно противоположное: уничтожение всех ВРЕМЕН. Замерзание. Вечное НАСТОЯЩЕЕ. Когда возобновятся дни, что были в незапамятные времена, и возникнет Царство Небесное, все остановится. Вселенная замрет. Движение исчезнет, и при этом горизонт отдалится. Высвободится бесконечное НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ. История – вместе с поэтами – изгнана из идеального государства Платона. И из идеальных миров Иисуса, Лютера, Маркса, Мао и всех остальных. И волк будет жить с ягненком – не временное перемирие, но отныне и вовеки: тот же волк и тот же ягненок. Ни шороха, ни дуновенья ветерка. Полное упразднение смерти во всем подобно самой смерти. Мистическая ивритская фраза «в конце дней» означает именно это: в конце дней. Буквально.

182. И еще парадокс: уничтожение постыдного НАСТОЯЩЕГО во имя сияющего НАСТОЯЩЕГО, к которому примыкают ПРОШЛОЕ и БУДУЩЕЕ, означает также – «конец противостояния». Эра вечного МИРА и СЧАСТЬЯ. Которая не нуждается ни в борцах, ни в мучениках, прокладывающих новые пути, ни в мессиях, ни в избавителях. Иначе говоря, в царстве свободы нет места для освободителя. Победа революции – это ее погибель: подобно огню загадочного Гераклита. Освобожденный Град Божий не нуждается в освободителе.

183. Выход: умереть на ее пороге.

184. Вот так, с пеной на губах, он воюет со всем миром НАСТОЯЩЕГО во имя ПРОШЛОГО и БУДУЩЕГО, которые он стремится превратить в НАСТОЯЩЕЕ, лишенное ПРОШЛОГО и БУДУЩЕГО. Нечто, противоположное самому себе. Он осужден существовать в постоянном климате ужаса, преследований, подозрений. Чтобы не обхитрило его НАСТОЯЩЕЕ. Чтобы не попался он в западню искушений. Чтобы не удалось лазутчикам НАСТОЯЩЕГО, замаскировавшись, пробраться, просочиться в самое сердце стана ИЗБАВЛЕНИЯ. Его наказание: непрекращающийся ужас перед тенями измены, подступающими со всех сторон. Юркие тени измены – даже в его собственной душе. «Сатана проникает всюду».

* * *

Рахель Мораг

Киббуц Бейт-Авраам

Передвижная почта Нижней Галилеи

4.8.76

Здравствуй, Рахель!

Я должна прислушаться к твоим словам и измениться. Порвать связи с прошлым. Быть отныне только супругой и хозяйкой дома. Гладить, варить, вязать… Радоваться успехам мужа, видеть в этом свое счастье. Начать готовить занавески для новой квартиры, в которую мы переедем зимой. С этого дня и навсегда довольствоваться запахом теплого дома, запахом черного хлеба, сыра и острых маслин. Ночным запахом талька и мочи в комнате, где спит девочка. И запахами кухни, в которой постоянно что-то жарится. Напрасно я рискую «всем, что у меня есть». Нельзя играть с огнем. Никакой рыцарь не примчится на своем коне, чтобы забрать меня отсюда. А если он и появится – я не уйду с ним. А если уйду – вновь принесу всем зло, а себе – одни лишь страдания. Спасибо тебе, что ты каждый раз напоминаешь мне о моем долге. Прости мне обиды, которые я безо всякой причины нанесла тебе. Ты права, потому что ты родилась правой. Отныне я буду паинькой. Облачусь в домашний халат и вымою окна и оконные решетки. Буду знать свое место. Подавать легкое угощение для Мишеля и его гостей. Позабочусь, чтобы им хватило кофе. Я сама пойду с Мишелем выбирать ему приличный костюм вместо его бирюзового пиджака. Заведу книгу домашних расходов. Надену свое коричневое платье и буду сопровождать Мишеля на всякие общественные мероприятия, куда его станут приглашать. Ему не придется краснеть из-за меня. Когда он захочет говорить – я буду молчать. Если же он намекнет мне, что говорить должна я, – речи мои будут столь разумны, что я очарую всех его приятелей. А быть может, я пойду и запишусь в его партию. Начну всерьез думать о покупке ковра. Вскоре нам должны поставить телефон: очередь Мишеля уже продвинули – помог брат его подруги Жанин. Появится у нас стиральная машина. А затем и цветной телевизор. Я поеду с Мишелем в Кфар-Шмарьяху – в гости к его деловым партнерам. Буду записывать для него на листке все сообщения, поступившие по телефону. Позабочусь о том, чтобы его не беспокоили. Постараюсь тактично оградить его от всяких просителей. Ради него стану просматривать все газеты, отмечая карандашом места, которые могут его заинтересовать или оказаться полезными ему. Каждый вечер я буду ждать его возвращения, подавать ему вкусный ужин, готовить теплую ванну. А затем я сяду рядом, чтобы выслушать рассказ о его успехах за день. И, не вдаваясь в подробности, отчитаюсь перед ним – что нового дома, как девочка. Приму на себя все заботы, связанные со счетами за воду и электричество. Каждый вечер буду класть у изголовья его постели белую выглаженную и накрахмаленную рубашку – к следующему дню. И каждую ночь – ублажать его. За исключением тех ночей, когда ему придется – в силу обстоятельств, диктуемых работой, – ночевать вне дома. Тогда, сидя в одиночестве, я буду изучать историю искусств. Либо рисовать акварельными красками. Или примусь покрывать кресла лаком. И так усовершенствуюсь в приготовлении блюд восточной кухни, что, может быть, смогу приблизиться к уровню его матери. Сниму с него всю тяжесть забот об Ифат, чтобы он мог всего себя посвятить избранной деятельности. «Жена его, как лоза виноградная плодоносная, во внутренних покоях дома его». «Выше жемчугов – цена ее». «Слава дочери царской – в доме ее». Пролетят годы – Мишель будет идти от победы к победе. Преуспеет во всех своих начинаниях. Я услышу его имя в передачах по радио. Стану наклеивать его фотографии в альбом. Каждый день буду сметать пыль с подаренных ему сувениров. Вменю себе в обязанность запомнить семейные праздники и дни рождения всех членов его клана. Покупать свадебные подарки. Посылать письма-соболезнования. Представлять Мишеля во время церемоний обрезания. Проверять состояние его белья и следить за чистотой его носков. Так и потечет моя жизнь в русле умеренности и приличия. Ифат вырастет в доме, полном тепла и заботы, в доме, где все исключительно устойчиво. Совсем не так, как рос Боаз. Придет время, и мы выдадим ее замуж за сына заместителя министра или генерального директора. И я останусь одна. Встав утром, я обнаружу, что дом пуст, потому что Мишель уже давно ушел. Я приготовлю себе кофе, приму успокоительные таблетки, дам указания домработнице и отправлюсь в город – пройтись до обеда по магазинам. Вернувшись, проглочу таблетку-другую валиума и постараюсь подремать до вечера. Полистаю художественные альбомы. Смахну пыль с безделушек. И каждый вечер буду стоять у окна в ожидании: быть может, он придет, или, по крайней мере, пришлет своего помощника, чтобы взять из шкафа свежий пиджак и сообщить мне, что он задерживается. Буду готовить бутерброды для его шофера. Тактично уклоняться от назойливых телефонных звонков. Избегать контактов с любопытными и фотокорреспондентами. В свободные часы буду сидеть и вязать свитер для внука. Ухаживать за комнатными цветами и чистить столовое серебро. Возможно, запишусь на курс, посвященный еврейской философской мысли, – так что на исходе субботы смогу удивить его и гостей к месту сказанным стихом из Библии. Пока гости не перешли от необязательных разговоров к своим главным делам. А тогда я на цыпочках выскользну в кухню и буду сидеть там, пока они не уйдут, просматривая в поваренных книгах рецепты различных кошерных блюд. Может случиться, что в конце концов я присоединюсь к какой-нибудь комиссии, занимающейся проблемами детей, попавших в беду, и состоящую из жен общественных деятелей. Я сумею занять себя. Никому не окажусь в тягость. И тайком позабочусь о том, чтобы в пище его было поменьше соли, – как советует врач. Я и сама сяду на строжайшую диету, чтобы мои стареющие, расплывающиеся телеса не вызывали у него чувства неловкости. Займусь гимнастикой. Буду жрать витамины и транквилизаторы. Покрашу свои седеющие волосы. Или стану покрывать голову платком. Ради него сделаю пластическую операцию – подтяну кожу лица. А что мне делать со своей увядающей грудью? Или с моими ногами – отяжелевшими, покрывающимися сетью расширенных, вздувшихся вен? Что мне делать, Рахель? Ведь ты мудра и знаешь все: наверняка у тебя есть совет для твоей младшей сестренки, обещающей вести себя хорошо и не играть с огнем. Береги себя.

Илана

Привет детям и Иоашу и спасибо за приглашение.

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ УНИВЕРСИТЕТ ШТАТА ИЛЛИНОЙС ЧИКАГО. ПРОЩАЮ ТЕБЯ И ГОТОВ НАЧАТЬ ВСЕ С ЧИСТОЙ СТРАНИЦЫ. СЕЙЧАС ПОКУПАТЕЛЬ ПРЕДЛАГАЕТ ДВЕНАДЦАТЬ ЗА ИМУЩЕСТВО В ЗИХРОНЕ. ПОЗВОЛИТ БОАЗУ ОСТАТЬСЯ. ЕСЛИ ТЫ СОГЛАСЕН – МОЯ ОТСТАВКА НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНА. БЕСПОКОЮСЬ О ТВОЕМ ЗДОРОВЬЕ.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. Я СКАЗАЛ НЕТ.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ УНИВЕРСИТЕТ ШТАТА ИЛЛИНОЙС ЧИКАГО. Я ТЕБЯ НЕ ОСТАВЛЮ.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ПРИШЛИ ОТЧЕТ О БОАЗЕ. ПРИШЛИ ОТЧЕТ О СОМО. ВОЗМОЖНО ПРИЕДУ ОСЕНЬЮ. НЕ ДАВИ.

АЛЕКС

* * *

Профессору А. Гидону

Университет штата Иллинойс

Чикаго, Иллинойс, США

9.8.76

Здравствуй, Алек!

Вчера утром я поехала в Хайфу – навестить твоего отца в санатории на горе Кармель. Но по дороге, поддавшись минутному порыву, я вышла на остановке в Хедере и села в автобус, идущий в Зихрон. Что искала я у нашего сына? Я даже не пыталась представить себе, как он примет меня. Что стану делать, если он меня выгонит? Или посмеется надо мной? Или спрячется от меня в какой-нибудь заброшенной кладовой? Что скажу ему, если спросит – зачем явилась?

Попытайся представить себе эту картину: бело-голубой летний день, хотя и не очень знойный, и я – в джинсах, в тончайшей белой блузке, с соломенной сумочкой через плечо, похожая на студентку на каникулах, – я стою в нерешительности перед ржавыми железными воротами, которые заперты ржавой цепью и ржавыми замками. Под моими босоножками поскрипывает очень старый серый гравий, сквозь который пробиваются колючки и сорняки. В воздухе – жужжание пчел. Сквозь погнувшиеся решетки открывается моему взгляду замок из темного зихронского камня. Зияющие окна – словно пасти без зубов. Рухнувшая черепичная крыша. А из недр дома, как языки пламени, вырываются дикие побеги бугенвиллей и сплетаются с жимолостью, впившейся своими коготками в наружные стены дома.

Почти четверть часа простояла я там, безотчетно, словно видя в этом спасение, пытаясь найти ручку, которая была здесь тысячу лет назад. Ни звука не доносилось ни из дома, ни со двора. Только ветер шелестел в кронах старых пальм и еле слышно перешептывались иглы сосен. Сад перед домом зарос колючками и пыреем. Разросшиеся олеандры, усыпанные красными цветами, полностью, словно пираты, захватили и бассейн с золотыми рыбками, и фонтан, и мозаичную террасу. Когда-то здесь стояли каменные скульптуры, странные, бесформенные работы Мельникова. Наверняка, их давным– давно украли. Легкое дыхание гнили коснулось моих ноздрей и исчезло. Вспугнутая полевая мышь стрелой пронеслась у моих ног. Кого же ждала я? Быть может, дворцового лакея, который появится в своей парадной ливрее и с поклоном отворит мне ворота?

За истекшее время Зихрон приблизился к твоему дому, однако пока еще не вплотную. На склонах холма видела я новые виллы, украшенные безвкусными башенками. Их уродство слегка затушевало претенциозность архитектурных изысков твоего отца. Время и разрушения выдали этой меланхолической крепости тирана нечто вроде отпущения грехов.

Невидимая птица прокричала надо мною, и голос ее был так похож на лай, что на секунду я перепугалась. А затем вновь воцарилось безмолвие. С востока открывались мне отроги гор Менашше, покрытые лесами, полыхающие трепещущим зеленоватым сиянием. А с запада – море. Серое, как твои глаза, затянутое дымкой, простиралось оно до самых банановых плантаций, среди которых поблескивали пруды для разведения рыбы, принадлежащие соседнему киббуцу. Против этого киббуца отец твой некогда яростно двинулся крестовым походом – пока вы с Закхеймом не нанесли ему жестокое поражение и не упрятали в санаторий на Кармеле. Чужая рука начертала краской на ржавых воротах предостережение в старомодном стиле: «Частное владение. Вход категорически воспрещен. Нарушители будут наказаны но всей строгости закона». Но и это предупреждение выцвело за долгие годы.

Безмолвие этого места казалось бесконечным. Полная пустота. Как будто само пространство отвечало по всей строгости закона. И вдруг охватила меня тоска по тому, что было и чему нет возврата.

Острая тоска пронзила меня, словно физическая боль, – тоска по тебе, по нашему сыну, по твоему отцу. Я думала о твоих детских годах, прошедших на этой печальной вилле, – без матери, без брата или сестры, без друга, если только не считать маленькой обезьянки, принадлежавшей твоему отцу. О смерти твоей матери. Она умерла зимней ночью, в три часа, но ошибке оставленная в одиночестве, без присмотра, в своей комнате. Ты показывал мне однажды эту комнату, похожую на камеру, прямо под стропилами крыши, с окном, выходящим на море. Медсестра вечером ушла домой, сиделка, дежурившая по ночам, не пришла, а отец твой отправился в Италию, чтобы привести корабль, груженный железом, необходимым для строительства. Я запомнила ее лицо на коричневой фотографии, выполненной в русском стиле, всегда стоявшей между двумя белыми свечами на этажерке в библиотеке твоего отца, а за фотографией – неизменная ваза с цветами бессмертника. Конечно же, все это сгинуло: нет ни фотографии, ни вазы, ни свечей, ни цветов бессмертника.