Текст книги "Черный ящик"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

"Словно рыцарь, убивший дракона", – написала я минуту назад. Но не торопись торжествовать. Высокомерие неуместно, мой господин: разве ты не тот сумасшедший рыцарь, который, уничтожив дракона, затем повернулся и убил красавицу, а под конец рассек мечом самого себя?

По сути, дракон – это ты и есть.

И вот он, самый приятный момент для меня: я должна открыть тебе, что Мишель Анри Сомо даже в постели во много раз лучше тебя. Во всем, что касается тела, Мишель от природы наделен абсолютным слухом. Всегда, в любую минуту, умеет он дать мне – и в изобилии – все, чего жаждет, само не зная об этом, мое тело. Словно лист, подхваченный ветром, полночи неотрывно следую я за ним путями любви – в края сумеречной неги, туда и обратно, через поля терпеливой нежности, дорогой лукавства и страсти, минуя свет и тени лесов, сквозь шум реки и рокот открытого моря – до полного растворения.

Не разбил ли ты сейчас на мелкие осколки свой стакан с виски? Будь любезен, передай от Иланы привет твоей ручке, трубке, а также твоим очкам. Погоди, Алек. Я еще не кончила.

По сути, не только Мишель. Почти все они могли бы преподать тебе урок. Даже тот белобрысый паренек, что был твоим шофером в армии: непорочный, как юный козленок, ему с трудом можно было дать восемнадцать, виноватый, насмерть перепуганный, ниже травы, весь дрожит, зубы стучат, едва ли не умоляет, чтобы я его отпустила, чуть не плачет, и вдруг, еще не успев дотронуться до меня, начинает извергать семя и разражается рыданиями, похожими на щенячий вой, – и все же, Алек, в это мгновение перепуганный мальчишеский взгляд одарил меня сиянием такой чистой благодарности, удивления, мечтательно-восторженного поклонения, что мне показалось, будто я слышу пение непорочных ангелов, и от этого затрепетало и мое тело, и мое сердце – тебе не удалось этого достигнуть за все годы нашей жизни.

Хочешь, чтобы я сказала тебе, кто ты, Алек, по сравнению со всеми другими, кто был у меня? Ты – голый, скалистый утес. Точно такой, как о нем в песне поется. Ты – иглу, дом из снега среди снегов. Помнишь Смерть в фильме "Седьмая печать"? Смерть, выигрывающую шахматную партию? Это – ты.

А теперь ты встаешь и уничтожаешь листки моего письма. Нет, на сей раз ты не рвешь их осторожно и педантично на четыре части, а швыряешь в огонь. И быть может, после всего ты снова усаживаешься за свой письменный стол и начинаешь биться своей седеющей головой о черную столешницу. Кровь, просачиваясь сквозь волосы, заливает тебе глаза. Ну вот, наконец-то, твои серые глаза стали влажными. Я обнимаю тебя.

Две недели назад, когда Закхейм передал Мишелю твой удивительный чек, он посчитал нужным предостеречь Мишеля следующими словами: "Примите во внимание, мой господин, что в эту игру могут играть обе стороны". Мне эта короткая фраза очень нравится, и мне приятно послать ее тебе как доброе благословение на ночь. Ты от меня не освободишься, Алек. Не сможешь выкупить себя за деньги, не обретешь свободы. Не будет у тебя чистой страницы.

Кстати, о твоих ста тысячах: мы тебе очень благодарны. Не беспокойся, эти деньги находятся в добрых руках. И жена твоя, и сын находятся в добрых руках. Мишель расширяет наш дом, и мы сможем жить в нем все вместе. Боаз соорудит для Ифат во дворе песочницу и горку, по которой дети скользят вниз. А у меня будет стиральная машина. Будет стереоустановка. Для Ифат мы купим велосипед, а у Боаза будет телескоп.

А сейчас я закончу. Оденусь и выйду одна на улицу, темную и пустынную. Прогуляюсь до почты. Отправлю тебе это письмо. Затем вернусь домой, сброшу одежду, разбужу Мишеля, примощусь в его объятиях. Мишель – человек простой и нежный.

Чего нельзя сказать о тебе. И обо мне тоже, мой любимый. Оба мы, да будет тебе известно, создания презренные. Прогнившие. И это – повод для объятия, что шлет в этот миг рабыня далекому мраморному дракону.

Илана

* * *

Уважаемому Боазу Брандштетеру

(через семью Фукс)

ул. Лимон, 4, Рамат-ха-Шарон

С Божьей помощью

Иерусалим,

2 ияра 5736 (2.5)

Привет Боазу, сбившемуся с пути, взбунтовавшемуся ослу!

И не подумай, что я обзываю тебя так, потому что кровь вдруг ударила мне в голову. Напротив, мне удалось обуздать себя, и я не спешил с этим письмом до тех пор, пока не поймал тебя сегодня утром по телефону и самым внимательным образом не выслушал твою версию случившегося. (Не мог к тебе приехать, потому что именно сейчас твою мать подкосила болезнь, и я думаю, что это – из-за тебя.) Теперь, после нашего телефонного разговора, я заявляю тебе, Боаз, что ты все еще – инфантильный ребенок, а не человек. И я начинаю опасаться, что никогда из тебя человека не выйдет. Может, это тебе на роду написано: вырасти хулиганом, взрывающимся по любому поводу. Может быть, и твоя пощечина учительнице в сельскохозяйственной школе "Тламим", и тобою же пробитая голова ночного сторожа были не просто удручающими эпизодами, а предупреждением всем нам, что растет и набирает силу осел. "Растет" – это в твоем случае не совсем верное слово. Потому что будет лучше для тебя, если ты перестанешь расти, словно какой-то огурец, а вместо этого немного повзрослеешь. А еще скажи мне, будь добр: это должно было случиться именно через два дня после того, как ты провел у меня пятницу и субботу? После того, как все мы приложили столько усилий (да и ты тоже!), чтобы так или иначе, но ощутить, что мы – все-таки семья? После того, как твоя сестра начала привыкать к тебе, после того, как всех нас растрогал медвежонок, которого ты ей привез? Именно тогда, когда у твоей матери появилась слабая надежда – после всех страданий, что ты ей причинил? Ты что – ненормальный?

Не скрою от тебя, Боаз, что если бы ты был моим сыном или учеником, я бы не пожалел на тебя плетки – досталось бы и твоей физиономии, и твоей заднице. Впрочем, поразмыслив, я не так уж уверен, что рядом с тобой могу быть в безопасности. Ты ведь способен и в меня швырнуть ящик с овощами.

Так что, в конечном счете, может, мы все-таки допустили ошибку, когда спасли тебя от колонии для несовершеннолетних преступников. Наверное, там – самое естественное место для типа вроде тебя. Я очень хорошо понимаю, что произошло: Авраам Абудархам слегка врезал тебе в ответ на твою дерзость. И, позволь мне написать, что я в общем-то оправдываю его (хотя я лично не сторонник рукоприкладства).

Но за кого ты себя принимаешь, скажи мне? За маркиза? Или за королевского сына? Ну, получил ты легкую затрещину за свой длинный язык? Что из того? Разве это достаточная причина, чтобы швырять ящики с овощами? И в кого ты швырнул ящик? В Авраама Абудархама, человека шестидесяти лет, страдающего, чтоб тебе было известно, от высокого кровяного давления?

И это после того, что он принял тебя на работу, хотя в полиции заведены на тебя два дела, а третье дело я и инспектор Эльмалиях с трудом закрыли? Скажи мне, ты что – араб? Или ты – лошадь?

Я чуть с ума не сошел, когда ты сказал мне по телефону, что это правда – ты швырнул ящик в Авраама за то, что он слегка тебя стукнул в ответ за твои дерзости. Ты, конечно же, сын моей жены и брат моей дочери, но ты – не человек, Боаз. Как сказано в Священном писании: "Воспитывай юношу соответственно пути его". Мое толкование таково: если юноша идет путем прямым, воспитывают его рукой мягкой, но если он сбивается с пути – положена ему затрещина!

Ты что, выше любых законов? Ты что, президент страны?

Авраам Абудархам – он был добр и милостив к тебе, а ты отплатил ему злом. Он много сделал для тебя, а ты его разочаровал. Да и меня тоже. И инспектора Эльмалияха. А мать твоя уже три дня больна и не встает с постели – и все из-за тебя. Ты разочаровал всех, кто имел с тобой дело. Как говорится у нас: "Хотел произвести вино, а произвел уксус".

Почему ты сделал это?

Теперь ты молчишь? Очень хорошо. Ладно, я скажу тебе – почему: из-за твоей заносчивости, Боаз. Потому что ты от природы – большой и красивый, как сыны Неба, и дана тебе недюжинная физическая сила, а ты по глупости своей полагаешь, что сила эта – для того, чтобы драться.

Сила для того, чтобы все превозмочь, осел! Чтобы обуздать свои инстинкты! Превозмочь все, что жизнь обрушит нам на голову, и продолжать спокойно, но настойчиво держаться того направления, по которому решили мы идти. Иначе говоря, держаться прямой дороги. Вот что я называю силой. Пробить человеку голову – это может любое полено, любой камень!

Потому-то я и сказал тебе выше: ты – не человек. И уж наверняка – не еврей. Может, тебе и в самом деле следовало бы быть арабом. Или любым другим инородцем. Ибо быть евреем, Боаз, – это уметь принимать удары, все преодолеть и идти дальше по нашей древней дороге. Вот вся суть нашего Учения, если попытаться определить ее, по выражению наших мудрецов, "стоя на одной ноге": преодолеть. И хорошенько понять – за что жизнь обрушила на тебя удары свои, извлечь из этого урок и постоянно стремиться к совершенству. И принимать приговор судьбы, Боаз.

Если ты хоть на минуту задумаешься, то поймешь, что Авраам Абудархам относился к тебе, как к родному сыну. Правда, сыну строптивому и непокорному. А ты, Боаз, вместо того, чтобы с благодарностью целовать руку, из которой кормился, взял да и ударил по этой руке. Заруби себе на носу, Боаз: ты опозорил свою мать и меня, но прежде всего, ты опозорил себя. Похоже, скромности тебя уже не научить. Я зря трачу на тебя слова. Ты глух к учению.

И сказать тебе, почему так получается? Даже если тебе будет больно слышать это? Скажу, отчего же не сказать. Все это оттого, что где-то глубоко в твоей голове засела мысль, что ты прямо-таки принц, прямо-таки царский сын. Что в жилах твоих течет кровь благородных аристократов. Дофин – с младых ногтей. Так выслушай кое-что, Боаз. Будет у нас мужской разговор, хотя тебе еще сто тысяч километров до того, чтобы стать мужчиной. Я выложу перед тобой все карты на стол.

Твоего любезного и знаменитого отца я не имел чести знать, и с готовностью от этой чести отказываюсь. Но со всей ответственностью могу сказать тебе, что отец твой не маркиз и не король, разве что он – король негодяев. Если бы ты только знал, на какой позор выставлял он твою мать, как гнусно унижал ее, как оскорблял, попирая ее достоинство, а тебя прогнал с глаз долой, словно ты, не приведи Господь, – дитя позора.

Да, верно, теперь, спохватившись, надумал он заплатить за горе и унижение. Верно и то, что я решил не заострять внимания на вопросах нашей чести и самоуважения и принять от него деньги. Быть может, ты спросил себя: почему я решил принять его грязные деньги? Ради тебя, осел ты эдакий! Чтобы попытаться направить тебя на путь истинный!

А теперь выслушай хорошенько, для чего я рассказал тебе все это. Не для того, чтобы посеять в сердце твоем ненависть к отцу, упаси Боже, а в надежде на то, что ты, быть может, решишь брать пример с меня, а не с него. Уразумеешь, что во мне гордость и человечность находят свое выражение в преодолении дурных инстинктов. Я принял от него деньги вместо того, чтобы убить его.

В этом – моя честь и мое самоуважение, Боаз: я сдержался, я превозмог унижение. Как сказано: "Если ты поступаешься честью ради прощения, честь твоя лишь обретает новую силу".

Я прервал письмо и продолжаю его уже вечером, после того, как я дал два частных урока, приготовил ужин, позаботился о твоей матери, заболевшей из-за тебя, посмотрел по телевизору последние известия и программу "Иной взгляд". Я посчитал, что будет уместно рассказать тебе кое-что о моей жизни, – в продолжение тою, что написал я тебе о преодолении и обуздании инстинктов. Не буду входить в подробности, Боаз, о том, что пришлось нам, евреям, вынести от арабов в Алжире, а затем в Париже, где мы оказались "арабами" для евреев и "черноногими" для французов, если ты, случаем, знаешь, что это означает. Я скажу тебе только о том, что мне лично пришлось вынести здесь, в этой стране, да и по сей день приходится выносить – из-за моих убеждений и верований, из-за моего внешнего вида, из-за моего происхождения. Если бы ты знал обо всем этом, уж наверное, уразумел бы, что схлопотать легкую затрещину от такого хорошего человека, как Авраам Абудархам, это все равно, что удостоиться ласки. Но куда там! Тебя-то в этой жизни баловали. Ты все равно не поймешь. А я с самого начала привык в своей жизни получать по три раза на дню настоящие, увесистые оплеухи. И не стану ни в кого швырять ящики. Не только потому, что существует заповедь "возлюби ближнего, как самого себя", но прежде всего потому, что – я повторяю уже сказанное тебе – человек обязан уметь принимать страдания с любовью.

Готов ты выслушать от меня кое-что еще? По-моему, лучше самому принять тысячекратные страдания, чем заставить другого страдать хотя бы однажды. Наверняка, в книге записей Всевышнего, благословен Он, есть несколько черных пометок против имени "Михаэль Сомо". Я не скажу, что это не так. Но среди этих черных пометок ты не найдешь такой, где бы говорилось "причинил страдание другому человеку". Этого нет. Спроси свою мать. Спроси Авраама. После того, как вежливо и красиво попросишь у него прощения и снисхождения. Спроси мадам Жанин Фукс, которая хорошо знает меня еще по Парижу. А вот ты, Боаз, которого Небо наделило высоким ростом, отличной фигурой, золотыми руками и внешностью принца, ты уже начал ходить нечестивыми путями отца своего: высокомерие, жестокость, нарушение закона. Ты причиняешь страдания другим. Ты необуздан. И я решил про себя, что в этом письме не скажу ни единого слова о тяжких страданиях, которые вот уже несколько лет ты доставляешь своей матери (а теперь она просто больна из-за тебя), поскольку ты, на мой взгляд, абсолютно не достоин того, чтобы с тобой говорили о страданиях. По-видимому, ты еще слишком мал для такого разговора. По крайней мере, пока: тебе еще предстоит стать мужчиной и доказать, что в сердце твоем есть чувство стыда.

Если же ты решил быть новым изданием твоего милого отца, то ступай себе и гори в аду. Прости за эти слова. Я их писать не собирался. Но, как

сказано нашими мудрецами, не суди человека, когда он охвачен горем. На самом деле я хотел бы сказать тебе прямо противоположное: я молюсь за тебя, чтобы не пришлось тебе гореть в аду. Потому что – и это сущая правда – ты мне, Боаз, симпатичен.

Все это – лишь вступление. А теперь перехожу к сути письма. Все, что изложено ниже, написано с общего согласия – моего и твоей матери.

а) Ступай немедленно к Аврааму, извинись и попроси прощения. Это – первое.

б) Пока семья Фукс – Бруно и Жанин – согласны держать тебя у себя, в сарайчике для садовых инструментов на их участке, – отчего же нет? Оставайся с ними. Но только отныне я плачу им квартирную плату. Из той суммы компенсаций, что выплатил нам твой отец. Ты не будешь жить там бесплатно. Ты – не нищий, а я – не "социальный случай".

в) Больше всего я бы хотел, чтобы ты немедленно отправился изучать наше Священное писание и какое-нибудь ремесло в одном из религиозных учебных заведений на освобожденных территориях (пишешь ты, словно мальчишка– второклассник). Но, вне всякого сомнения, мы не намерены навязывать тебе это. Захочешь? Мы тебе это устроим. Не захочешь? Не надо. Ибо сказано о нашем Учении – о нашей Торе: "Пути ее – пути приятные". Отнюдь не принуждение. Как только мать твоя поправится, я приеду поговорить с тобой, а там посмотрим. Может, я тебя убедил? Но если все, что ты хочешь, это изучать оптику, тебе достаточно объяснить мне, как это делается, а еще лучше – покажи мне проспект, и я все оплачу. Из того же фонда, упомянутого мною выше. А если, случаем, ты снова хочешь найти работу, приезжай сюда, в Иерусалим, живи у нас, и тогда поглядим, что для тебя можно сделать. Только уж безо всяких ящиков.

г) Все это при условии, что отныне и навсегда ты вступаешь на путь исправления. С великой грустью и озабоченностью

Мишель, Ифат и мама

Р.S. Будь добр, запомни, что я тебе скажу (а слово мое – слово чести): если еще хотя бы раз ты проявишь свои хулиганские наклонности, то даже слезы твоей матери, Боаз, тебе уже не помогут. Ты пойдешь один своим нечестивым путем и будешь предоставлен своей судьбе. Без меня.

* * *

Семье Сомо

ул. ТАРНАЗ, 7,

Иерусалим

Привет. Я получил твое длинное письмо, Мишель, и позвонил Авраму с извинениями хотя я не уверен кто у кого должен просить прощения. Кроме того я оставил записку с большой благодарностью Бруно и Жанин Фукс перед тем как уйти. Когда это письмо дойдет до вас, я уже буду в открытом море. По мне так забудьте меня. И это несмотря на то, что Ифат я в общем-то люблю после тех двух раз, что побывал у вас, а тебя,

Мишель, я вполне уважаю даже если ты иногда надоедлив. О тебе, Илана, я сожалею потому что было бы тебе лучше если бы ты меня вообще не родила. Спасибо вам.

Боаз

* * *

Илане и Мишелю Сомо

ул. ТАРНАЗ, 7,

Иерусалим

8.5.76

Мишель и Илана, вчера, когда позвонил Мишель и спросил, не приехал ли к нам Боаз, я, по-видимому, была так потрясена, что не поняла сути происшедшего. Да и связь была настолько плоха, что с трудом можно было что-либо расслышать. Мне не удалось разобрать, что там за история с дракой, в которой был замешан Боаз (?). Утром я пыталась дозвониться в твою школу, Мишель, но связь наладить так и не удалось. Поэтому и пишу эти строки, которые перешлю с казначеем киббуца, отправляющимся завтра в Иерусалим. Разумеется, я немедленно вас извещу, если Боаз вдруг появится у нас. Только не думаю, что он здесь объявится. Я настроена оптимистически и верю, что в ближайшие дни он подаст признаки жизни. Мне кажется, его потребность исчезнуть, обрубить все контакты не является следствием того столкновения, что имело место в Тель-Авиве. Напротив, последние осложнения, так же, как и предыдущие, проистекают, возможно, из его инстинктивной потребности отдалиться от вас обоих. От всех нас. Ясное дело, я не пишу эту записку просто для того, чтобы вас успокоить, посоветовав сидеть сложа руки и ждать, – нет, необходимо продолжать поиски Боаза всеми возможными способами. И тем не менее, хотелось бы поделиться с вами ощущением – пусть это всего лишь интуитивное ощущение, – но с Боазом будет все в порядке, и он в конце концов найдет свое место. Разумеется, еще не раз там и сям окажется он вовлеченным в мелкие неприятности, но за то время, что провел он у нас в киббуце, я увидела его и с другой стороны: есть в нем устойчивость, заложенная в душе безусловная порядочность и ясный здравый смысл. Однако его здравый смысл отличается от вашего или моего.

Прошу вас, поверьте: я пишу это не просто для того, чтобы приободрить вас в трудную минуту. Я убеждена, что Боаз ни в коем случае не способен причинить зло по большому счету: ни кому-либо другому, ни самому себе. Сообщите нам немедленно через киббуцного казначея, передающего эту записку, не хотите ли вы, чтобы Иоаш или я – либо мы вместе – взяли отпуск на пару дней и приехали побыть с вами.

Рахель

* * *

Профессору Гидону

через М. Закхейма, адвоката,

ул. Кинг Джордж, 36

С Божьей помощью

Иерусалим,

9 ияра 5736 (9.5.76)

Уважаемый господин!

Я, нижеподписавшийся, дал обет, что впредь не буду иметь с Вами никаких дел, ни добрых, ни злых, ни на этом свете, ни в мире грядущем, поскольку сказано у нас, в Книге псалмов, часть первая, стих первый: "Блажен муж, который не следовал советам нечестивых, и на путях греха не стоял, и в собрании шутов не сидел". Причина, в силу которой я нарушаю свой обет, – спасение человеческой жизни, а быть может, сохрани нас Всевышний, спасение двух жизней.

а) Сын Ваш Боаз. Как Вам известно из писем его матери, уже несколько раз случалось так, что парень слегка сбивался с дороги, и я немало потрудился, чтобы вернуть его на путь истинный. Позавчера позвонили по телефону из близкой нам семьи, в которой проживал Боаз: он исчез. Я немедленно бросился туда со всех ног, но что я мог сделать? И вот сегодня утром он подал первую весть о себе: коротенькое письмо, извещающее нас, что на сей раз он сбежал, намереваясь работать на корабле. И это – после того, как он снова запутался в своих проделках.

По причинам, которые человек, подобный Вам, постичь не в состоянии, я решил не оставлять его без присмотра и немедленно пустил в ход свои связи, чтобы организовать его поиски на всех израильских и иностранных судах, которые собираются покинуть пределы страны. К сожалению, у меня нет уверенности, что поиски приведут к положительным результатам: возможно, парень вообще не в море, а как раз на суше, скитается где-то по нашей стране. Поэтому, невзирая ни на что, я решил обратиться к Вам с просьбой, чтобы и Вы оказали кое-какую помощь, искупая ту тяжкую несправедливость, что проявили Вы по отношению к нему и к его матери. Такому ученому мужу, как Вы, я надеюсь, достаточно легкого намека, чтобы понять: у Вас не просят денег – Вас просят действовать немедленно (быть может, через близкие Вам круги). Я останавливаюсь на этом, стремясь избежать повторения той неприятной ситуации, что имела место в прошлом, когда моя жена просила Вас помочь в трудный для мальчика час. Вы и пальцем не шевельнули, чтобы оказать помощь, а вместо этого, возможно, попытались заглушить свою совесть, прислав нам деньги, о которых Вас не просили. Это – если исходить из предположения, что кое-какая совесть имеется даже у такого, как Вы. Возможно, я еще слишком наивен.

б) Моя жена Илана Сомо. Выходки Боаза повергли ее на ложе болезни. Вчера она призналась мне, что без моего ведома послала Вам еще одно личное письмо – в качестве ответа на Ваши денежные выплаты. Можете себе представить, как сильно я на нее рассердился, но тут же взял себя в руки и простил ее – потому что она призналась, и особенно – потому, что страданиями искупаются грехи. А страданий госпоже Сомо выпало сверх всякой меры благодаря Вам, г-н профессор.

Мне, разумеется, и в голову не придет расследовать, что она пишет в своих письмах к Вам (подобные действия ниже моего достоинства), но она сама захотела рассказать мне, что Вы ей не ответили. По моему мнению, Вы усугубляете преступление грехом. Не беспокойтесь, я не стану читать, что Вы ей напишете, и не только в силу религиозного запрета, наложенного в свое время нашим мудрецом рабби Гершомом, но и потому, что Вы, мой господин, отвратительны в моих глазах. Быть может, Вы успокоите ее страдания, хоть малую толику причиненных Вами страданий, если напишите ей письмо и объясните, почему Вы над ней издевались, и попросите прощения за все свои грехи. Не вспоминая о деньгах, что Вы дали, – как будто Вы их не давали.

в) Деньги. Вы, господин мой, прислали мне из Женевы седьмого марта письмо, исполненное высокомерия и даже заносчивости, предлагающее мне взять деньги, заткнуться и не произносить ни слова благодарности. Итак, заметьте себе, что у меня и в мыслях не было говорить вам «спасибо»! Спасибо – за что? За то, что с величайшим опозданием соизволили вспомнить и заплатить малую часть того, что по законам справедливости и чести с Вас причитается в пользу Боаза и госпожи Сомо, а, если вдуматься в суть дела, то и ее маленькой дочки? Похоже, нет границ Вашей наглости, мой господин. Как у нас говорится; медный лоб.

Судя по размеру суммы, которую Вы посчитали необходимым выслать (сто семь тысяч американских долларов в израильской валюте, выплачиваемых тремя неравными платежами), я понял, что пожертвование для выкупа дома Алкалая в Хевроне Вами решительно отклонено. Тем не менее, я воспользуюсь этой прискорбной возможностью, чтобы вновь призвать Вас как можно скорее внести пожертвование в сумме ста двадцати тысяч американских долларов для этой святой цели: быть может, и в этом случае, как и в двух предыдущих параграфах, речь идет о спасении жизни – разве что в более широком смысле. Как уже сказано выше, если бы вопрос не стоял о жизни и смерти, не стал бы я иметь с вами дел, ни добрых, ни худых. Объясню, что я имею в виду. Согласно нашей вере, существует связь между Вашими дурными поступками, несчастьями Боаза и страданиями, выпавшими на долю его матери. Быть может, благодаря Вашему раскаянию и Вашему пожертвованию, милосердие Небес будет простерто над юношей, и он вернется целым и невредимым. В мире есть воздаяние и наказание, есть суд и Судия, хотя мне, одному из малых сих, не дано понять, как работает бухгалтерия там, наверху, почему за Ваши преступления расплачиваются страданиями женщина и ребенок. Кто знает? Возможно, именно сын Ваш в один прекрасный день удостоится чести жить в Хевроне, под крышей дома, который мы намереваемся выкупить из чужих рук на деньги, пожертвованные Вами, и так восторжествует справедливость, и Пребывающий в Небесах рассмеется? Как написано у нас: "И возвращается ветер на круги своя". И как сказано: "Пусти по воде хлеб свой, и в конце дней своих найдешь его". Возможно, Ваше пожертвование встанет против преступлений Ваших, когда придет день, и предстанете Вы перед лицом Судии, и не помогут Вам тогда ни насмешка, ни легкомыслие. И помните, мой господин, что там не будет у Вас никаких адвокатов, а ситуация Ваша не из легких.

В заключение хотел бы обратить Ваше внимание на то, что настоящее письмо я вынужден послать через адвоката г-на М. Закхейма по причинам, от меня не зависящим, поскольку г-н М. Закхейм просто-напросто отказывается сообщить мне Ваш адрес, а у жены своей я спрашивать не стану, поскольку не намерен ставить ее в известность о самом факте написания данного письма – и без того нервы ее достаточно напряжены.

Я желал бы также пожаловаться на поведение г-на М. Закхейма. По-видимому, у него в голове засел какой-то дешевый детективный фильм – с угрозами и вымогательством денег, фильм ужасов с Михаэлем Сомо в роли Дона Корлеоне – главаря мафии, или нечто похожее. Если бы подобные представления обо мне исходили от кого-нибудь другого – я бы не смолчал. Но, судя по его фамилии, г-н Закхейм – либо он сам, либо вся его семья, – возможно, прибыли к нам после Катастрофы. Евреям, прибывшим после Катастрофы, я прощаю все, быть может, то, что довелось г-ну Закхейму пережить, сделало его болезненно подозрительным, в особенности, по отношению к человеку вроде меня – чьи взгляды национально ориентированы, кто принадлежит к определенной этнической группе и к тому же соблюдает предписания еврейской религии. Написано у нас: "Принимает тень гор за сами горы".

Итак, я решил простить Вашему адвокату. Но не Вам, мой господин! Вам прощения нет. Быть может, если Вы честно исполните все то, что изложено в трех параграфах данного письма, – поиски юноши, извинения перед женщиной и пожертвование во имя спасения нашей земли, – будут судить Вас на Небесах судом милосердным. По крайней мере, увидят, что на чаше весов лежит кое-что, свидетельствующее и в Вашу пользу.

С наилучшими пожеланиями по случаю Дня Независимости

Михаэль Сомо

[Приложение]

9.5.76

Мой Алекс, всего лишь несколько строк. Настоящим я направляю тебе запечатанный конверт от твоего наследника-коротышки. Готов держать пари, что он снова просит у тебя денег. Он наверняка думает, что ему удалось напрямую присоединиться к станку-автомату на Государственном монетном дворе. Если ты, случаем, на сей раз решил отстроить на свои средства Иерусалимский Храм, либо просто пожаловать бонус ослу Мессии, делай это, будь любезен, без меня. Я перехожу в ислам, и покончим с этим.

Я понял из разговора с Сомо, что исполинский малыш снова сбежал: мне не понять, как этому монументу удается каждый раз от вас смываться. Но беспокоиться нечего – спустя день-другой его наверняка найдут на центральной автобусной станции торгующим товарами, привезенными моряками, как это было, когда он исчезал в предыдущий раз.

Между прочим, несколько дней тому назад на улице Бен-Иехуда случайно видел твою Грушеньку. Оказывается, джентльмен содержит ее на высоком уровне: выглядит она очень хорошо, особенно, если принять во внимание ее «километраж» – то количество рук, через которые она прошла.

Про твой вид этого сказать нельзя, Алекс: при нашей последней встрече в Лондоне я был им изрядно напуган. Возьми себя в руки и не ищи приключений на свою голову.

Преданный тебе Манфред

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] СОМО ТАРНАЗ 7 ИЕРУСАЛИМ ЗАКХЕЙМ ПОЛУЧИЛ РАСПОРЯЖЕНИЕ НАЙТИ МАЛЬЧИКА. ТРЕБУЕМОЕ ПИСЬМО БУДЕТ В СКОРОМ ВРЕМЕНИ ВЫСЛАНО В АДРЕС ГОСПОЖИ. СМОЖЕТЕ ПОЛУЧИТЬ ЕЩЕ ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ЕСЛИ СОГЛАСИТЕСЬ ПРОВЕСТИ АНАЛИЗ ТКАНЕЙ МАЛЬЧИКА. ОДНОВРЕМЕННО Я ПРОЙДУ АНАЛОГИЧНУЮ ПРОВЕРКУ ЗДЕСЬ В ЛОНДОНЕ.

АЛЕКСАНДР ГИДОН

* * *

Манфреду Закхейму, адвокату

Адвокатская контора «Закхейм и Ди Модена»,

ул. Кинг Джордж, 36,

Иерусалим

14.5.76

Дорогой г-н Закхейм!

Мой бывший муж сообщил нам телеграммой, что просил Вас помочь найти моего сына, который сбежал, по-видимому, чтобы устроиться работать на корабле. Пожалуйста, сделайте все, что в Ваших силах, и как только узнаете что-нибудь – позвоните. Мой бывший муж упомянул в своей телеграмме об анализе тканей Боаза с целью установления отцовства. Как я уже сказала Вам утром по телефону (а Вы просили моего письменного подтверждения), я снимаю свой отказ семилетней давности и согласна на проведение подобного анализа. Сегодня единственная проблема – найти мальчика и убедить его пройти проверку, о которой просит его отец. А это будет непростым делом. Пожалуйста, г-н Закхейм, объясните моему мужу, что я снимаю свой отказ по поводу проведения анализа вне всякой связи с безвозмездной выплатой, упомянутой в его телеграмме. Попросту говоря, он не обязан платить вам дополнительные деньги. Напротив, я рада, что просьба о проверке пришла на сей раз от него. Во время нашего бракоразводного процесса, как Вы помните, г-н Закхейм, я противилась проведению анализа, но и он не соглашался пройти проверку.

Если он пожелает пожертвовать деньги для той цели, о которой говорил мой нынешний муж, пожалуйста, пусть сделает это вне всякой связи с проведением анализа. Просто скажите ему, что с моей стороны теперь нет никаких препятствий. А главное, г-н Закхейм, умоляю вас, если появятся какие-либо известия о местонахождении мальчика, сообщите нам – даже среди ночи.

С благодарностью Ваша

Илана Сомо (Гидон)

* * *

Госпоже Сомо, лично, через адвоката М. Закхейма

Хемпстед, Лондон,

16.5.76

Госпожа Сомо!

Закхейм прилагает все усилия, чтобы найти Вашу пропажу. Хотя я предполагаю, что нелегко ему одному состязаться с кланом Сомо, который наверняка уже всей толпой вышел на охоту, поднятый по тревоге звуками барабанов. Я думаю, что пока это письмо будет в пути, появятся вести от Боаза. Между прочим, я почти сожалею об этом: кто из нас не мечтает порой подняться и исчезнуть, не оставив никаких следов?