Текст книги "Черный ящик"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

С подобающим уважением

А. А. Гидон

* * *

Господину Манфреду Закхейму

Адвокатская контора «Закхейм и Ди Модена»

ул. Мелех Джордж, 36

Местное

С Божьей помощью

13 адар-бет 5736 год (14.3.76)

Высокочтимому адвокату господину Закхейму мир и благословение!

В продолжение нашего вчерашнего телефонного разговора. Мы нуждаемся в общей сумме, составляющей около шестидесяти тысяч американских долларов, чтобы закончить платежи но ипотечной ссуде и пристроить дополнительные полторы комнаты. Такая же сумма необходима для того, чтобы обеспечить будущее сына. И точно такая же сумма нужна для маленькой девочки. Итого – сто восемьдесят тысяч долларов США. Также направляется просьба о пожертвовании в сумме девяносто пять тысяч долларов США с целью приобретения и ремонта дома Алкалая в старом еврейском квартале Хеврона (еврейское имущество, захваченное арабскими погромщиками во время погромов 1929 года; теперь мы намереваемся вернуть захваченное в ерейские руки, однако не насилием, а приобретя его за полную стоимость).

Заранее благодарен Вам за Ваши хлопоты и заверяю в своем глубоком уважении к доктору А. Гидону, чья научная деятельность вызывает восхищение в нашей стране и утверждает почетное место Израиля среди других народов; с пожеланием счастливого праздника Пурим.

Илана и Михаэль (Мишель Анри) Сомо

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] А. ГИДОНУ ГОСТИНИЦА ЭКСЦЕЛЬСИОР ЗАПАДНЫЙ БЕРЛИН. АЛЕКС БУДЬ ДОБР ПРОСВЕТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО ИДЕТ ЛИ РЕЧЬ О ПОПЫТКЕ ВЫМОГАТЕЛЬСТВА НУЖНО ЛИ ВЫИГРАТЬ ВРЕМЯ ХОЧЕШЬ ЛИ ТЫ ЧТОБЫ ПОДКЛЮЧИЛСЯ ЗАНД ЖДУ ИНСТРУКЦИЙ

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ПРОДАЙ СОБСТВЕННОСТЬ В ЗИХРОН-ЯАКОВЕ ЕСЛИ НЕОБХОДИМО ТАКЖЕ ЦИТРУСОВУЮ ПЛАНТАЦИЮ В БИНЬЯМИНЕ И УПЛАТИ ИМ РОВНО СТО ТЫСЯЧ. ПРОВЕРЬ ЗАБЛАГОВРЕМЕННО ВСЕ ЧТО КАСАЕТСЯ МУЖА ПРОВЕРЬ СИТУАЦИЮ С ПАРНЕМ ПРИШЛИ ФОТОКОПИЮ ДОКУМЕНТОВ О РАЗВОДЕ ВОЗВРАЩАЮСЬ В ЛОНДОН В КОНЦЕ НЕДЕЛИ

АЛЕКС

* * *

Илане Сомо

ул. ТАРНАЗ, 7,

Иерусалим

20.3.76

Илана!

Ты просила, чтобы я подумала день-другой и написала тебе свое мнение. Обе мы знаем, что если ты спрашиваешь у кого-либо мнения или совета, то, по сути, ты ждешь подтверждения тому, что ты уже сделала или собираешься сделать. И все-таки я решила написать тебе, чтобы прояснить для самой себя: как же случилось, что расстались мы с такой горечью.

Вечер, проведенный у вас в Иерусалиме на прошлой неделе, напомнил мне старые недобрые времена. Я вернулась от вас, охваченная тревогой. Хотя, на первый взгляд, все было как обычно, кроме дождя, который шел в Иерусалиме весь вечер и всю ночь. И кроме Мишеля, который показался мне усталым и грустным. Полтора часа возился он, собирая новую этажерку для книг, Ифат подавала ему отвертку, молоток, плоскогубцы, а когда я поднялась, чтобы помочь ему удержать две стойки, ты из кухни насмешливо предложила, чтобы я забрала его с собою в киббуц, потому что здесь его таланты растрачиваются впустую. Затем он сидел у письменного стола, набросив халат на фланелевую пижаму, поправляя красными чернилами работы своих учеников. Весь вечер он проверял тетради. Керосиновый обогреватель горел в углу комнаты, Ифат, сидя на циновке, долго играла одна с шерстяной овечкой, которую я купила для нее на центральной автобусной станции. По радио передавали концерт для флейты в исполнении Рампаля. Мы с тобой сидели в кухне и шептались.

Казалось, выдался тихий семейный вечер.

Мишель старался уйти в тень, да и ты за весь вечер удостоила его едва ли двадцатью словами. Сказать правду, и меня, и Ифат – не более. Ты была погружена в себя. Когда я рассказывала тебе о болезнях детей, о новой должности, которую получил Иоаш на киббуцном заводе пластмасс, о решении секретариата киббуца послать меня на курсы диетического питания, ты едва слушала меня и не задала мне ни единого вопроса. Я без труда пришла к выводу, что ты, как обычно, ждешь, пока я кончу свой банальный отчет, чтобы перейти к твоим собственным судьбоносным драмам.

И ты ждала, чтобы я спросила. Я спросила, но ответа не получила. Мишель вошел в кухню, приготовил себе бутерброд с маргарином и сыром, сделал кофе и заверил, что вовсе не собирается мешать нам, он немедленно уложит Ифат, чтобы мы могли продолжить беседу без помех. Когда он вышел, ты рассказала мне о Боазе, о двух твоих письмах Алексу, о тех деньгах, которые он дважды перевел вам, и о решении Мишеля "потребовать на сей раз все, что причитается", исходя из предпосылки, что "негодяй, быть может, наконец начинает осознавать свои грехи".

Дождь стучал в окна. Ифат уснула прямо на циновке, Мишелю удалось переодеть ее в пижаму и уложить в постель – так что она даже не проснулась. Затем он включил телевизор, приглушив звук, чтобы не мешать нашей беседе, посмотрел девятичасовой выпуск новостей и молча вернулся к своим тетрадкам. Ты чистила овощи для завтрашнего обеда, а я тебе немножко помогала. Ты сказала мне: "Знаешь, Рахель, не суди нас, у вас в киббуце нет ни малейшего понятия о том, что такое деньги". И еще ты сказала: "Вот уже семь лет я пытаюсь забыть его". И добавила: "Ты все равно не поймешь".

В проеме двери, ведущей из кухни в комнату, я могла видеть согнутую спину и опущенные плечи Мишеля, сигарету в его пальцах, которую он так и не закурил, потому что окна были закрыты. И я думала про себя: "Она снова говорит неправду. Она лжет даже самой себе. Так уж у нее водится. Ничего нового". Но все, что я тебе сказала, когда ты пожелала узнать мое мнение, звучало примерно так: "Илана, не играй с огнем. Будь осторожна. Тебе уже немало досталось".

И на это ты мне ответила сердито: "Я так и знала, что ты начнешь мне мораль читать".

Я сказала: "Илана, позволь, не я затронула эту тему". А ты: "Но ведь это ты меня втравила". Тут я предложила прекратить разговор. И умолкла, потому что Мишель снова вошел в кухню, шутливо извинился за вторжение "на женскую половину", вымыл и вытер посуду, оставшуюся после ужина, рассказал своим хрипловатым, словно обожженным, голосом о том, что услышал в сводке новостей. Затем он присоединился к нам, пошутил но поводу "чая по-польски", зевнул, поинтересовался, чем занят Иоаш, справился о здоровье детей, как бы невзначай коснулся ладонями наших голов, попросил извинения, пошел собирать игрушки Ифат, разбросанные на циновке, вышел покурить на балкон, простился и ушел спать. Ты сказала: "Ведь не могу же я запретить ему встречаться с адвокатом Алекса". И продолжила: "Чтобы обеспечить будущее Боаза". И вне всякой связи добавила: "И без того он все время присутствовал в нашей жизни".

Я молчала. И в голосе твоем прозвучала скрытая враждебность, когда ты произнесла: "Рахель – мудрая и нормальная. Только твоя нормальность – это бегство от жизни".

Я не могла сдержаться: "Илана, всякий раз, когда ты произносишь слово "жизнь", я чувствую, что нахожусь в театре".

Ты обиделась. Оборвала разговор. Постелила мне постель, дала полотенце и обещала разбудить меня в шесть, чтобы мне успеть к автобусу на Тверию.

Ты отправила меня спать, а сама вернулась в кухню, чтобы в одиночестве жалеть себя. В полночь я вышла в туалет, Мишель тонко всхрапывал, а тебя, заплаканную, я видела в кухне. Я предложила тебе пойти спать, готова была и посидеть с тобой, но, по когда ты ответила, сказав во множественном числе: "Оставьте меня", – я решила вернуться в постель.

Дождь не унимался всю ночь. Утром, перед уходом, за кофе, ты шепотом попросила меня, чтобы я спокойно поразмыслила день-другой, а затем написала тебе, что я об этом думаю.

Так вот, я пыталась думать о том, что ты мне рассказала. Не будь ты моей сестрой, мне было бы легче. Все-таки я решила написать тебе, что Алекс – это твое несчастье, а Мишель и Ифат – это все, что у тебя есть. Боаза стоит оставить сейчас в покое, потому что всякая твоя попытка "протянуть ему материнскую руку" только усугубит его одиночество. И его отчужденность. Не трогай его, Илана. Если снова возникнет необходимость вмешаться – предоставь это Мишелю. Что же до денег Алекса – как и на всем, что с ним связано, на них лежит проклятье. Не играй в рулетку, когда ставка – все, что у тебя есть. Так я чувствую. Ты просила написать, и я пишу. Попытайся не сердиться на меня.

Рахель

Приветы от Иоаша и детей. Поцелуи Мишелю и Ифат. Будь к ним добра. У меня нет ни малейшего представления, когда я снова окажусь в Иерусалиме. У нас тоже все время идут дожди и часты перебои с электричеством.

* * *

Д-ру А. А. Гидону

16 Хэмпстед Хит Лейн

Лондон NW3, Англия

Заказное-экспресс

28.3.76. Иерусалим

Мой дорогой Алекс!

Если ты находишь, что настало время отправиться мне ко всем чертям, будь добр, пришли мне телеграмму в три слова: "Манфред, пошел к черту", and I shall be on my way right away. Но, с другой стороны, если ты решил проверить, что там внутри – в психиатрическом отделении, будь добр, отправляйся туда сам, без меня. Я не лечусь от этого касторкой.

Согласно твоим распоряжениям и вопреки моему разумению, я вчера подготовил к реализации нашу цитрусовую плантацию в Биньямине (но не собственность в Зихрон-Яакове: пока еще не окончательно сошел с ума). Во всяком случае, я смогу реализовать для тебя около ста тысяч долларов – с предварительным уведомлением за двадцать четыре часа – и передать их мужу твоей прекрасной бывшей жены, если ты все же дашь мне окончательное распоряжение, чтобы я сделал это.

Однако я позволил себе не завершать сделку, оставив тебе еще возможность передумать и отменить весь этот фестиваль с Санта-Клаусом без всякого ущерба с твоей стороны (исключая мои комиссионные).

Будь любезен, срочно представь мне, по крайней мере, убедительные доказательства, что ты там не рехнулся окончательно, – прости меня, дорогой Алекс, за резкие выражения. Единственное, что мне осталось сделать в той милой ситуации, в которую ты меня поставил, это красиво сочинить и отправить письмо об отставке. Но беда в том, что ты мне чуточку дорог.

Как тебе хорошо известно, твой замечательный отец на протяжении тридцати лет укорачивал мне жизнь – до того, как приобрел склероз, при склерозе, и даже после того, как начисто забыл и свое имя, и мое имя, и как пишется "Алекс". И никто лучше тебя не знает, что в течение пяти или шести лет я не жалел себя, пока не добился, чтобы тебя признали единственным опекуном всего его имущества, и при этом три четверти этого имущества не было бы съедено налогом, взимаемым при введении в наследство, либо обложением сенильных, либо еще какими-нибудь поборами в большевистском духе. Весь этот замысловатый маневр доставил мне – не стану скрывать от тебя – в определенной мере и профессиональное удовлетворение, и прекрасную квартиру в Иерусалиме, и даже немного развлечений, за которые я, по-видимому, поплатился язвой желудка. Но если бы я представил тогда, что десять лет спустя единственный сын Володи Гудонского начнет вдруг раздаривать эти богатства "отверженным", – не стал бы я прилагать титанические усилия, чтобы полностью перевести наследство от одного сумасшедшего к другому. Чего ради?

Позволь обратить твое внимание, Алекс, на то, что кусок, который ты собираешься отломить этому маленькому фанатику, по самым грубым подсчетам, составляет семь-восемь процентов от всего, чем ты владеешь. Да и как мне быть уверенным, что завтра тебе там не стукнет что-нибудь в голову и ты не решишь поделить оставшееся между Домом неженатых отцов и Убежищем для избиваемых мужей?

А почему, собственно, ты должен отдавать ему деньги? Только лишь потому, что он решил жениться на твоей подержанной бывшей жене? Или в виде срочной помощи "третьему миру"? Или в качестве репараций за дискриминацию евреев -выходцев из восточных общин?

И если ты спятил окончательно, то, быть может, ты сделаешь небольшое усилие и направишь свое сумасшествие в иное русло: оставишь все свое имущество в наследство моим двум внукам? Я это тебе устрою без всяких комиссионных. А что, разве мы, выходцы из Германии, "йеке", страдали меньше "марокканцев"? Разве нас меньше унижали и топтали – вы, помешавшаяся на Франции русская аристократия из провинции Северная Биньямина?

Прими в расчет, Алекс, что внуки мои вложат твой капитал в развитие страны! В электронику! В лазеры! Они, по крайней мере, не растратят твои деньги на ремонт развалин в Хевроне и на превращение арабских отхожих мест в синагоги! Ибо я обязан сообщить тебе, мой дорогой Алекс, что почтенный господин, этот твой Мишель Анри Сомо, он хоть и очень маленький человечек, но фанатик очень даже большой. Нет, не фанатик-крикун, напротив, это фанатик этакого замаскированного типа: тихий, вежливый и жесткий. (При случае загляни в свою замечательную книгу, глава "Between Fanatism and Zealotry".)

Вчера я слегка прощупал мистера Сомо. Здесь, у себя в оффисе. Он с трудом зарабатывает каких-нибудь две тысячи шестьсот лир в месяц и четвертую часть из них жертвует небольшой религиозно-националистической группировке, которая чуть ли не на три пальца правее Движения за неделимый Израиль.

Кстати, вот еще что об этом Сомо: можно было подумать, что твоя потрясающая жена, лично проверив каждого пятого мужчину в Израиле, наконец-то выбрала себе какого-нибудь Грегори Пека, но, оказывается, что господин Сомо начинается (как и все мы) от самого пола, но примерно через метр шестьдесят неожиданно обрывается. То есть он ниже ее на целую голову. Быть может, она приобрела его со скидкой: плата – за каждый погонный метр.

И вот этот африканский Наполеон Бонапарт появляется у меня в оффисе. На нем габардиновые брюки и клетчатый пиджак, который ему несколько великоват, он кудряв, выбрит до синевы и обильно спрыснут после бритья каким-то радиоактивным одеколоном. Очки в тонкой золотой оправе, золотые часы на золотой цепочке, красно-зеленый галстук заколот золотой булавкой. А на голове, – чтобы сразу все поставить на свои места, – маленькая ермолка.

Выясняется, что сей джентльмен далеко не глуп. В особенности, когда дело касается денег. Или умения пробудить у собеседника чувство вины. А также но части бронебойных намеков на всевозможных могущественных родственников, занимающих стратегические позиции в муниципалитете, в полиции, в его партии и даже в налоговом управлении. Я могу обещать тебе почти с полной уверенностью, мой дорогой Алекс, что в один прекрасный день ты еще увидишь этого самого Сомо, заседающего в нашем Кнесете и поливающего оттуда смертоносным огнем прекраснодушных типов, подобных тебе и мне. Так что, может, тебе все-таки лучше поостеречься вместо того, чтобы оказывать ему финансовую поддержку?

Алекс, черт побери, какие у тебя перед ними обязательства? У тебя, замучившего меня до смерти своим бракоразводным процессом (в лучших традициях твоего сумасшедшего отца), -тогда ты заставлял меня сражаться, подобно тигру, чтобы она не получила от тебя ни гроша, ни камешка с твоей виллы в Яфе-Ноф, ни даже авторучки, которой она была вынуждена в конце концов подписать документы! Ты с трудом согласился, чтобы она взяла свои лифчики и трусики в придачу к нескольким сковородкам и кастрюлям, – в знак особой щедрости, да и тут ты уперся, как бык, чтобы приписано было "в виде особого исключения".

Так что же вдруг произошло? Скажи, быть может, кто-то тебе угрожает, кто-то тебя шантажирует? Если это так, то сообщи мне об этом немедленно, не упуская и не скрывая ни малейших подробностей, – как на приеме у врача. Немедленно подай мне сигнал, а затем откинься на спинку кресла и наблюдай, как я готовлю для тебя суп из их костей. И делаю это с превеликим удовольствием.

Послушай-ка, Алекс, но правде говоря, твои заскоки не должны меня интересовать. Сейчас у меня в производстве сочное, с гнильцой, имущественное дело (ценности, принадлежащие русской православной церкви), и то, что я на этом зарабатываю (даже если проиграю дело в суде), составит сумму, которая почти вдвое больше той, что ты решил преподнести в качестве пасхального подарка еврейству Северной Африки или Ассоциации стареющих нимфоманок. Go fuck yourself, Алекс. Только дай мне окончательное распоряжение – и я переведу все, что ты захочешь, когда захочешь и кому захочешь. Каждому – в меру его горлопанства.

Кстати, этот Сомо вовсе не криклив. Напротив, разговаривает весьма любезно, мягко, округло, с поучающе-дидактической нежностью, словно интеллектуал-католик. Похоже, что он и ему подобные по дороге из Африки в Эрец-Исраэль прошли основательную переподготовку в Париже. Внешне он выглядит больше европейцем, чем ты или я. Короче, он вполне может преподать урок хороших манер даже признанным знатокам этого дела.

Я спрашиваю его, к примеру, есть ли у него хоть какое-то представление о том, в честь чего профессор Гидон вдруг вручает ему ключи от сейфа? А он сдержанно мне улыбается (эдакая улыбочка: "Ну, в самом деле!" – словно я задал ему детский вопрос, который ниже его достоинства, да и моего тоже), отказывается от сигареты "Кент", предлагая мне свою "Европу", однако снисходит, – быть может, это жест, призванный выразить взаимную любовь сынов Израиля, – принять от меня огонь. Благодарит, бросает на меня острый взгляд, который его очки в золотой оправе, увеличивая глаза, делают похожим на взор филина в полдень: "Я полагаю, что профессор Гидон может ответить на этот вопрос лучше меня, господин Закхейм".

Я сдерживаюсь и спрашиваю его: разве подарок на сумму в сто тысяч долларов не возбуждает в нем, по крайней мере, любопытства. На это он мне отвечает: "Несомненно, мой господин", – и тут же замолкает, не прибавив ни слова. Я выжидаю, наверное, секунд двадцать, прежде чем сдаюсь, и спрашиваю, нет ли у него, случаем, какого-нибудь собственного предположения на этот счет. А он мне отвечает спокойненько, что да, есть у него такое предположение, однако, он, с моего позволения, предпочтет услышать мои личные соображения.

Ну, тут-то я решил огреть его прямым снарядным попаданием. Я надеваю маску Закхейма-Грозного, которой пользуюсь при перекрестных допросах, и выпускаю но нему залп – с краткими эффектными паузами между словами:

– Господин Сомо, если вас это интересует, то мое предположение таково: кто-то оказывает на моего клиента сильное давление. Это то, что называется у вас "подарок для отвода глаз". И я намерен как можно скорее выяснил. КТО, КАК и ПОЧЕМУ.

Но эта обезьяна виду не подает, улыбается мне сладкой улыбкой религиозного святоши и отвечает:

– Только его собственный стыд, господин Закхейм. Это единственное, что оказывает на него давление.

– Стыд? Чего же ему стыдиться? – спрашиваю я, и едва успеваю произнести последнее слово, как ответ – уже на кончике его языка, источающего мед:

– Своих грехов, мой господин.

– Какие же у него грехи, к примеру?

– К примеру, грех оскорбления. Ведь в иудаизме оскорбление приравнивается к пролитию крови.

– Ну а вы-то кто, мой господин? Сборщик податей? Судебный исполнитель?

– Я? – говорит он, не моргнув и глазом. – Я исполняю здесь роль чисто символическую. Наш профессор Гидон – человек высокодуховный. Знаменит на весь мир. Весьма и весьма почитаем. Можно сказать – высоко ценим. Но… Пока он не исправит всех своих дурных деяний, все его добрые поступки и дела приравнены к прегрешениям, ибо грех – в самой их основе. Но теперь, по-видимому, дрогнуло его сердце, и он наконец-то ищет пути к Вратам раскаяния.

– А вы – привратник у Врат раскаяния, господин Сомо? Вы стоите там и продаете входные билеты?

– Я взял в жены женщину, которую он изгнал, – говорит он, устремив на меня взгляд, подобный прожектору, и глаза его увеличены втрое линзами очков. – Я – врачеватель ее позора и унижения. Я также оберегаю его сына от неверных шагов.

– По цене – сто долларов в день, помноженных на тридцать лет, плата – вперед и наличными, господин Сомо?

Именно этим мне удалось наконец вывести его из равновесия. Парижский налет с него мигом сдуло, и африканская ярость прорвалась, как гной из лопнувшей раны:

– Высокочтимый господин Закхейм, позвольте заметить, что вы за ваши уловки и крючкотворство в полчаса получаете больше денег, чем я заработал тяжким трудом за всю мою жизнь. Позвольте, господин Закхейм, обратить ваше любезное внимание на то, что я не просил у профессора Гидона, как у нас говорят, ни нитки, ни шнурка от ботинка. Это он просил принять его дар. И не я просил об этой встрече с вами, мой господин. Это вы просили о немедленной встрече.

Тут наш маленький учитель вдруг вскочил – на мгновение у меня мелькнуло опасение, что он собирается взять со стола линейку и отхлестать меня по пальцам, – и, не протянув мне руки, с едва сдерживаемой враждебностью выпалил:

– Теперь же, с вашего любезного позволения, я прерываю беседу в связи с проявленным с вашей стороны предубеждением и гнусными намеками.

Естественно, я поспешил его успокоить, произведя то, что можно назвать "этническим отступлением": всю вину возложил на свойственное мне – "йеке" – не всегда уместное чувство юмора. Увещевал его, чтобы он соизволил простить мне неудачную шутку и считал, что моя последняя фраза никогда не была произнесена. Немедленно проявил я интерес к денежному пожертвованию, которое он просил тебя сделать в пользу какой-то темной махинации, задуманной фанатиками из Хеврона. Тут снизошел на него некий восторженный дух проповедничества, и, все еще стоя на своих коротеньких ножках, сопровождая свою речь фельдмаршальскими взмахами руки над картой Израиля, висящей в моем кабинете, он с воодушевлением, добровольно и бесплатно (если, конечно, не считать моего времени, которое ты в любом случае оплатишь вместо него) произнес краткую проповедь на тему наших исконных прав на землю Израиля и т.д. и т.п. Не стану утомлять тебя пересказом того, что знакомо нам с тобой до тошноты. Все сдобрено библейскими стихами и притчами, все упрощено, все акценты расставлены, – похоже, я казался ему человеком, который даже простые вещи понимает с трудом.

Я спросил этого Рамбама в миниатюре: отдает ли он себе отчет в том, что волею случая, твои взгляды находятся на другом краю политического спектра, что все эти хевронские безумства диаметрально противоположны той общественной позиции, которую ты занимаешь.

Но он и на сей раз не растерялся (говорю тебе, Алекс, мы еще не раз услышим об этом дервише!), а начал терпеливо объяснять мне – источая мед и нектар, – мол, по его скромному мнению, "в эти дни доктор Гидон, как и многие другие евреи, стремится к очищению и раскаянию, что может привести в ближайшем будущем к общему духовному преображению".

Вот тут-то – не стану скрывать от тебя, мой Алекс, – настал мой черед утратить европейский лоск и в порыве ярости обрушиться на него: на каком основании, черт его дери, ему кажется, что он может заглянуть в глубину твоего сердца? Откуда такая наглость: совершенно тебя не зная, утверждать за тебя, а может быть, и за всех нас, что происходит в наших душах и что должно произойти, в то время как мы еще сами не знаем об этом?

– Но ведь профессор Гидон уже теперь пытается искупить грехи, что совершил он по отношению к ближнему. Для этого вы и пригласили меня сегодня на эту встречу в вашем кабинете, господин Закхейм. Так почему же, раз выпала такая возможность, не открыть перед ним и путь искупления грехов перед Всевышним – с помощью пожертвования?

И не успокоился, не убрался, пока не приложил все силы, чтобы разъяснить мне двойственный смысл ивритского слова "дамим", которое может означать и "кровь", и "деньги". Ecce homo.

Мой дорогой Алекс, я надеюсь, что, читая эти страницы, ты уже решительно передумал. Или – и это было бы лучше! – разразился смехом и начисто отказался от всей этой затеи. Именно ради этого я постарался восстановить для тебя в письме всю сцену. Как сказал наш маленький проповедник? "Врата раскаяния никогда не заперты". А посему немедленно раскайся, откажись от своей странной идеи и пошли ко всем чертям их обоих.

Разве что, как нашептывает мне моя стариковская интуиция, каким-то образом кому-то стала известна какая-то постыдная подробность, на основании чего этот дьявол – или тот, кто скрывается за ним, – угрожает тебе, грубо вымогая деньги, чтобы с их помощью купить его молчание (а также и развалины в Хевроне). Если это и в самом деле так, то я вновь настоятельно прошу тебя подать мне едва заметный сигнал, и ты увидишь, с какой элегантностью я обезврежу это их взрывное устройство.

А покамест, в соответствии с твоими телеграфными распоряжениями, я провел в отношении Сомо небольшое частное расследование (наш старый друг Шломо Занд) и прилагаю отчет. Если ты возьмешь на себя труд внимательно прочитать это письмо, то наверняка поймешь, что в том случае, если речь идет о запугивании, у нас тоже есть кое-что в руках, и безо всякого труда мы сможем продемонстрировать этому джентльмену, что в подобную игру могут сыграть обе стороны. Дай мне только разрешение – и я пошлю к нему Занда для краткого задушевного разговора. В течение десяти минут на фронте воцарится полная тишина. Под мою ответственность. И больше ты не услышишь от них даже писка.

К письму прилагаются три дополнения: а) отчет Занда относительно Сомо; б) отчет помощника Занда относительно парня Б. Б.; г) копии постановления раввинского суда по делу о расторжении твоего брака и решения окружного суда в связи со встречным иском, предъявленным твоей красавицей. Важные места я для тебя подчеркнул красным. Только, пожалуйста, постарайся не забыть, что все это дело завершилось для тебя семь лет тому назад, а теперь это – археологические раскопки, не более того.

Вот и все, о чем ты просил меня в своей телеграмме. Я надеюсь, что, по крайней мере, хотя бы ты доволен мною, потому что я абсолютно не доволен тобою. Твоих дальнейших инструкций буду ждать с обычной готовностью к исполнению. Just don’t go mad, for God’s sake.

Твой весьма озабоченный Манфред

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ. ИЕРУСАЛИМ. ИЗРАИЛЬ. ТЫ ПРЕВЫСИЛ СВОИ ПОЛНОМОЧИЯ. ВЫПЛАТИ СТО РОВНО ПРЕКРАТИ СВОИ ВЫХОДКИ И НЕ МОРОЧЬ ГОЛОВУ.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] А. ГИДОНУ. НИКФОР. ЛОНДОН. ВЫПЛАТИЛ. ОТСТРАНЯЮСЬ ОТ ВЕДЕНИЯ ТВОИХ ДЕЛ. ПРОШУ СРОЧНЫЕ ИНСТРУКЦИИ КОМУ ПЕРЕДАТЬ ДЕЛА. ТЫ НЕНОРМАЛЬНЫЙ.

МАНФРЕД ЗАКХЕЙМ

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ. ИЕРУСАЛИМ. ИЗРАИЛЬ. ТВОЯ ОТСТАВКА НЕ ПРИНЯТА. ПРИМИ ХОЛОДНЫЙ ДУШ УСПОКОЙСЯ И БУДЬ ПАЙ – МАЛЬЧИКОМ.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ. НИКФОР. ЛОНДОН. МОЯ ОТСТАВКА В СИЛЕ. ПОШЕЛ КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ.

ЗАКХЕЙМ

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ. ИЕРУСАЛИМ. ИЗРАИЛЬ. НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ. МНЕ ОЧЕНЬ ГОРЬКО.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] А. ГИДОНУ. НИКФОР. ЛОНДОН. ВЫЛЕТАЮ К ТЕБЕ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. К УТРУ ПРИБУДУ К НИКОЛЬСОНАМ. ТОЛЬКО НЕ НАДЕЛАЙ ПОКА НОВЫХ ГЛУПОСТЕЙ.

ТВОЙ МАНФРЕД

* * *

Михаэлю Сомо

ТАРНАЗ, 7,

Иерусалим

Привет. Видишь Мишель я преступаю прямо к делу – мне от тебя нужна ссуда. Я тяжило работаю у твоего шурина Аврама Абудрама, целый день таскаю ящики с оващами. Можешь у него проверить, что я с делом справляюсь. И я тоже доволен потому что он обращается со мной посправедливости, платит ежедневно, да и еда дважды в день за его счет. Спасибо что ты мне это устроил. А ссуда нужна мне на приобретение деталей для постройки телископа по методу "сделай сам". Твоя приятильница Жанин (мадам Фукс) устроила мне при планетарии работу ночного сторожа с ночлегом но без денег. Тоесть я не плачу и мне не платят. Но я умею обслуживать всякие оптические приборы, я в этом немного разбираюсь, а у них есть ставка, они даже будут мне немного платить. Так получается что у меня почти нет расходов только доходы. Но с телископом я хочу начать уже сейчас и стоит он четыре тысячи лир так что я прошу только три тысячи (тысяча у меня уже отложена). Я верну в десять платежей, по триста каждый месяц из моей зарплаты и это при условии что ты не захочешь взять с меня проценты. Все о чем я тебя попрашу это чтобы женщина о наших делах не знала. Тебе лично и девочке я желаю всего лучшего.

С благодарностью Боаз Б.

* * *

Аврааму Абудархану

(для Боаза Брандштетера)

Оптовый рынок, ул. Карлебах, Тель-Авив

С Божьей помощью

Иерусалим,

первый день будней праздника Песах (16.4)

Дорогой Боаз!

Я получил твое письмо и очень сожалел, что ты не приехал на праздничную трапезу в пасхальную ночь, в соответствии с нашим приглашением. Но я с уважением отношусь к договору между вами, согласно которому ты делаешь все, что хочешь, если при этом честно, в поте лица своего работаешь. Не приехал, – стало быть, не приехал.

Не беда. Когда захочешь – можешь приехать. Звонил Авраам и сказал, что ты молодец. И от мадам Жанин Фукс мы получили очень положительный отзыв о тебе. Очень хорошо, Боаз! Я был примерно в твоем возрасте, когда прибыл с родителями в Париж из Алжира, и тяжело работал подмастерьем у рентгенотехника (моего дяди), чтобы заработать немного денег. Однако, в противоположность тебе, я работал только в вечерние часы, после занятий в средней школе. Любопытно сравнить: я тоже попросил однажды у своего дяди денег взаймы – чтобы приобрести словарь Ларусса, который был мне очень нужен (но он отказал мне).

Засим перехожу к твоей просьбе: вот здесь три тысячи лир, чек почтового банка на твое имя. Если понадобится еще, и понадобится для положительной цели, – мы с большой охотой постараемся дать их тебе. Что касается процентов, тобою упомянутых, то я вовсе не возражаю, чтобы ты вернул мне деньги с процентами, но не сейчас, Боаз, а спустя много лет, когда строгим исполнением заповедей и добрыми делами ты удостоишься богатства (только прежде научись писать без ошибок!!). Пока же для тебя будет лучше, если и впредь ты будешь откладывать свои сбережения. Прислушайся к тому, что я говорю, Боаз.

В одном вопросе я вынужден был нарушить то, о чем ты меня просил: твоя мать знает о деньгах, которые я тебе посылаю. Это потому, что между нами нет секретов, и несмотря на все мое уважение к тебе, я не готов вступать с тобой ни в какие заговоры против твоей матери, даже во имя самого Неба. Если это тебе не нравится – не бери денег. Я заканчиваю сердечными пожеланиями и поздравлениями с праздником.

Твой Михаэль (Мишель)

* * *

Михаэлю Сомо

ТАРНАЗ, 7,

Иерусалим

Здравствуй Мишель и спасибо за ссуду. Я уже купил дитали и начал потехоньку собирать прибор. Бруно Фукс из планетария (муж Жанин) немного помогает мне. Он хороший человек. Знает оптику и не читает нравоучений. Таково мое мнение и не смейся потому что каждый должен очень хорошо знать одно дело, делать его очень хорошо и не говорить другим что им делать и как им делать. Тогда в стране будет больше удовлетворенности и меньше личных проблем. Мне это не так уж важно что твоя жена знает про ссуду, я просто не хочу с ней никаких сложностей. С тобой – это что-то другое. Скажи, как ты купил нужный тебе словарь тогда в Париже? И еще раз спасибо и привет маленькой красавице от меня Боаза.