Текст книги "Черный ящик"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Вчера я получил письмо от Вашего мужа. По-видимому, явилось ему некое Божественное откровение, и глас небесный повелел именно на мои деньги выкупить развалины городов Питом и Рамсес. В рамках его величественного плана по возведению горнего Иерусалима Ваш муж приказал мне немедленно раскаяться и для начала представить вам свои извинения и разъяснения. Затем, должно быть, наступит черед самоистязаний и постов.

Я, по наивности своей, думал, что все происшедшее между нами уже достаточно хорошо выяснено в двух инстанциях раввинского суда, а также в окружном суде, – стоит ли добавлять к этому что-либо еще? Вообще-то, по моему впечатлению, именно Вы должны были бы представить мне объяснения. И в самом деле, в письмах Ваших заметна попытка, правда, несколько затуманенная, сообщить мне о своей жизни, главным образом, о подробностях исполнения господином Сомо его супружеских обязанностей. Эта тема мне мало интересна (хоть и изложена она Вами неплохо – разве что, на мой вкус, излишне литературно), так же, как и те чувства, которые продолжает или не продолжает вызывать у Вас моя персона, – все это ни в коей мере не занимает меня. Буду весьма рад, если вы оба прекратите взимать с меня пожертвования с таким усердием: я не Английский банк и не банк спермы. С другой стороны, Вы вовсе не коснулись того единственного вопроса, который мне не безразличен: почему в свое время Вы столь яростно сопротивлялись проведению анализа тканей? Если бы выяснилось, что я – биологический отец ребенка, то мне, естественно, было бы значительно труднее, – а быть может, и вообще невозможно – выиграть процесс против Вас. И по сей день не сумел я разобраться в этом: чего вы опасались – доказательств того, что я – не отец ребенка? Или того, что я – его отец? Разве есть хоть тень сомнения в том, кто его отец, Илана?

И что побудило Вас теперь внезапно изменить свое мнение и согласиться в конце концов на проведение пресловутого анализа? Если Вы и в самом деле изменили свое мнение. И если не измените его снова.

Неужели только деньги? Но ведь деньги были и тогда. И тогда Вы сражались ради денег. И проиграли. По всей справедливости – проиграли.

Я возвращаюсь к своему предложению: вы можете получить еще пятьдесят тысяч долларов (и мне безразлично – для какой цели: пусть это будет обращение в иудаизм папы римского) после проведения анализа тканей – вне всякой связи с результатами. Несмотря на утверждение Закхейма, что я окончательно спятил: по его железной логике, с того момента, как я пообещал Вам в телеграмме выплатить деньги вне всякой зависимости от результатов проверки, – все козыри в ваших руках, я же сам преподношу вам свою голову на золотом подносе. Так говорит Закхейм. Что, если он прав?

Готовы ли Вы объяснить мне сегодня, почему "сожгли" и себя, и Боаза в том процессе, сопротивляясь проведению анализа, вместо того, чтобы настаивать на нем? Что еще опасались Вы потерять из того, что уже и так потеряли? Или Вы действительно были не уверены в результатах проверки? А может, в озлоблении намеренно предпочли проиграть все и быть выброшенной на улицу вместе с ребенком, только лишь для того, чтобы отравить меня ядом сомнения?

И теперь Вы осмеливаетесь писать мне, что это я "не затаптываю насмерть, а только жалю". Что это? Черный юмор?

Но вот перед Вами новое предложение, выдвигаемое отставным драконом: если Вы дадите мне прямой ответ – почему тогда, в шестьдесят восьмом, противились проведению анализа на установление отцовства и почему соглашаетесь сейчас, – я, со своей стороны, обязуюсь переписать свое завещание в пользу Боаза. А также послать Зам еще пятьдесят тысяч долларов с обратной почтой. По сути, если Вы дадите мне прямой ответ, то анализ будет излишним. Я отказываюсь от него в обмен на убедительный ответ на мой единственный вопрос.

И напротив, если Вы предпочтете громоздить ложь на ложь – нам лучше вернуться в прежнее состояние, оборвав все контакты. И на сей раз – оборвем их навсегда. Ложью Вы накормили меня в таком количестве, что ее с избытком хватило бы на целую дивизию обманутых мужей. Больше Вам обмануть меня не удастся. Кстати, каких объяснений требует от меня Ваш муж, если Вы сами признались трем раввинам в суде, что за годы супружеской жизни успели переспать едва ли не с переполненным стадионом?

Так или иначе, но будет лучше, если мы прервем контакты. Чего еще Вы от меня хотите? И что я могу дать Вам, кроме денег? Внезапно проснулся в Вас волчий голод – захотелось съесть отбивную из драконьего мяса с жареной картошкой? По какому праву через семь лет Вы вдруг заявляетесь и шумите на нашем кладбище?

Оставьте. Я живу одиноко и тихо. Ложусь каждый вечер в десять и сплю без сновидений. Встаю в четыре утра и работаю над статьей или лекцией. Все страсти уже угасли. Я даже купил себе трость в антикварном магазине в Брюсселе. Женщины и мужчины, деньги, власть, слава – все нагоняет на меня скуку. Только иногда я еще выхожу на легкую прогулку среди понятий и идей. Читаю по триста страниц ежедневно. Горблюсь, срывая там и сям какую-нибудь цитату или заметки на полях. Это то, что есть, Илана. И если уже разговор зашел о моей жизни, то твои поэтичные описания кабины космического корабля, снегов и прочего и в самом деле, довольно красивы (это всегда было твоей сильной стороной), однако, к твоему сведению, так уж случилось, что в моей комнате – центральное отопление, а не камин. И за окнами моими не лежат снега (на дворе – май) и видны лишь уголок сада, ухоженный английский газон с пустой скамейкой, плакучая ива да серое небо. Вскоре я возвращаюсь в Чикаго. Что же до моей трубки и виски, то уже более года запрещены мне и выпивка, и курение. Если ты и вправду хочешь, чтобы завещание было переписано на Боаза и если муж твой жаждет еще нескольких десятков тысяч, попытайся честно ответить на тот единственный вопрос, который я тебе задал. Только помни: еще одна ложь – и вы не получите от меня ни ответа и ни гроша. Никогда. Подпишусь сейчас новым прозвищем, которым ты наградила меня.

Алек, одинокий злодей.

* * *

Доктору А. Гидону через адвоката Закхейма

Иерусалим, 24.5.76

Алек, одинокий злодей!

Сегодня мы получили открытку от Боаза. Он находится где-то в Синае. Не сообщает – где именно, но, согласно его открытке, он "работает и хорошо зарабатывает". Пока нам не удалось обнаружить его местопребывание. Похоже, что и твой всемогущий Закхейм до сих пор не слишком преуспел. Зато ты преуспел: своим письмом сумел причинить мне боль и даже напугать меня. Нет, не строками, которые исполнены яда, а тем, что написал – тебе запрещено пить и курить. Пожалуйста, сообщи мне, что случилось. Что за операции ты перенес? Напиши мне всю правду.

Ты задал мне два вопроса: почему во время затеянного мною против тебя процесса я не соглашалась на то, чтобы нам, всем троим, был сделан анализ тканей, и противлюсь ли я этому по сей день? Ответ на второй вопрос таков: в настоящее время я не препятствую этому. Но теперь это, в общем-то, уже дело твое и Боаза. Если это тебе и вправду важно, попытайся убедить его пройти такую проверку. Но прежде – пойди и найди его. Пойди сам, не посылай вместо себя Закхейма с его частными детективами.

Я зря трачу слова. Ты скрываешься в своей пещере и никогда не выйдешь из нее.

Ответ на второй вопрос таков: хотя я и очень хотела семь лет назад вытянуть из тебя алименты и часть имущества, однако не ценою выдачи Боаза в твои руки. Удивляюсь: как ты со своим на весь мир прославленным умом не усек этого еще тогда.

Впрочем, я не так уж и удивлена.

Все, что побуждало меня противиться этому анализу, сводилось к разъяснению, данному мне моим адвокатом: если анализ подтвердит твое отцовство, то после того, как ты заставил меня признаться в супружеской неверности, раввинский суд (а также и любой другой суд) передаст ребенка в твои руки. Я была убеждена, что в ненависти своей ты, не колеблясь, отберешь у меня Боаза, оставив вместо него немного денег. А Боазу было тогда всего восемь лет.

Вот и весь секрет, мой господин.

Правда проста. Она в том, что я не хотела выиграть процесс и проиграть ребенка. Совсем наоборот. Верно то, что я хотела добиться от тебя еще и материальной поддержки, поскольку у меня не было ни гроша. Но не ценой отказа от Боаза. Это и было причиной того, что я воспользовалась своим правом отказаться от проведения анализа, который доказал бы, что твой сын – действительно твой.

Говоря по правде, мы проиграли оба. Боаз принадлежит лишь самому себе, а может быть, он и для самого себя – чужой. Совсем как ты. Сердце мое сжимается, когда я думаю о трагическом сходстве между тобой и твоим сыном.

А ведь если бы ты дал мне хотя бы десятую часть тех денег, которыми стал осыпать нас сейчас, я смогла бы растить Боаза у себя. И не было бы и ему, и мне в продолжение всего этого времени так плохо. Но ведь именно в этом – настоящая причина, которая побудила тебя отобрать у меня все. Ты бы и сегодня не дал нам ни гроша, если бы не испугался до смерти того, о чем я тебе рассказала: Мишелю удается найти пути к мальчику, и, похоже, Боаз по-своему, стараясь не показать этого, симпатизирует Мишелю. Кстати, меня мало трогает, что Мишель в простодушии своем продолжает верить, будто ты вдруг начал раскаиваться и исправлять, как он выражается, пути свои. Но меня ты не обманешь, Алек: деньги ты нам дал не для того, чтобы что-то исправить, а для того, чтобы разрушить. Алек, несчастный: напрасно ты пытался убежать. Напрасно пытался прикинуться этаким отстраненным божеством. Напрасно ты скрылся в облаке и пытался начать все с чистой страницы. В этом ты преуспел еще меньше меня. Напрасно мы молчали целых семь лет. Завернулся ли ты в черную сутану? Покрыл ли голову капюшоном? Продолжим. Я готова.

Только напиши мне всю правду о твоем здоровье. Плакучая ива и серые небеса за окном твоей комнаты неожиданно потрясли меня. Погоди еще минуту, Алек. Ведь в эту игру играют двое. Теперь пришел мой черед задавать тебе вопросы. Почему ты принял мой отказ? И почему ты сам отказался пройти проверку тканей? Почему ты не сражался за Боаза – хотя бы так, как сражался на процессе за то, чтобы раздавить меня? Почему ты не сражался за него, чтобы окончательно раздавить меня? И почему именно теперь ты вспомнил об этом и предлагаешь нам состояние, чтобы анализ был проведен. Теперь твоя очередь не обманывать.

Я буду ждать ответа.

Илана

* * *

Илане Сомо

через адвоката Закхейма

Передать лично в руки

Лондон, 2.6.76

Потому что я не мог, не хотел взять Боаза к себе. Я не знал, что с ним делать. Если бы я согласился на этот анализ, то ребенка пришпилили бы ко мне на основании судебного постановления. Что бы из него вышло, если бы он рос у меня?.. Это ответ на твой вопрос.

Как сказано в заключительной фразе решения суда: "Отныне и на будущее нет у сторон взаимных претензий".

А тем временем Закхейму и его детективам удалось найти Боаза. Иначе говоря, это удалось мне, а не Сомо. Как говорит твой святоша? "Будьте добры, возьмите это себе на заметку". Выяснилось, что Боаз работает на судне со стеклянным дном, обслуживающим туристов в Шарм-аш-Шейхе. И в самом деле прилично зарабатывает. Я распорядился по телефону, чтобы Закхейм оставил его в покое. Полагаю, что твоему мужу хватит ума не делать попыток вмешиваться. Быть может, ты предложишь ему засчитать Боаза в качестве моего пожертвования во имя вызволения земель Иудеи и Самарии и выслать мне квитанцию с гербовыми марками?

Дала ли ты ему прочесть мои письма? Я полагаю, что он настаивает на своем праве читать их еще прежде тебя самой и, возможно, выступать в роли цензора. С другой стороны, вполне вероятно, что как раз такой, как он, из чувства чести избегает заглядывать в письма жены и рыться тайком в ее ящиках. С третьей стороны, он способен прочесть каждое слово украдкой, в твое отсутствие, а затем поклясться на Священном писании, что полностью доверяет своей жене, нет у него, упаси Боже, никаких сомнений на ее счет, и письма ее – для него святыня. Четвертая возможность: ты ручаешься мне – что он не читает моих писем, несмотря на то, что сама даешь их ему читать. Измени ему со мной, а мне – с ним, измени нам обоим с каждым из нас или каждому из нас – с молочником. С тобой – все возможно. Все возможно, Илана, кроме одного: чтобы я узнал, кто ты на самом деле. Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы узнать это. Но все, что у меня есть, – это деньги, а деньги, как ты мне написала, – не помогут. Шах и мат.

И если уж я вспомнил о деньгах, то напиши мне, сколько еще тебе необходимо. Неужели ты и вправду хочешь, чтобы я пожертвовал ему на вызволение Хеврона? Мне все равно. Куплю ему Хеврон. А затем куплю ему Шхем. Когда у него день рождения? А взамен ты раскроешь мне, каким же секретом обладает этот праведник из праведников. Как ему удалось приковать тебя? У меня есть документальное подтверждение двух частных детективов, что ты, по-видимому, ему не изменяешь (если не принимать в расчет купон на право переспать с тобой, который ты прислала мне по цене сто тысяч долларов, благодаря чему оба мы будем включены в книгу рекордов Гинесса – в качестве участников акта, который так и не состоялся, но за который заплачена самая высокая в мире цена).

Кстати, в последнем (покамест) предъявленном мне требовании на выплату репараций твой "Протяни палец – отхватит руку" намекнул, что это я "толкнул тебя на путь греха". Подобные побасенки, как видно, – расхожая монета в той среде, из которой он вышел. Легко представить себе, что ты ему рассказывала о нашей семейной жизни. Историю о красавице и чудовище.

Что ты в нем нашла? Что нашел в нем Боаз? "Он зол и дик, – написала ты, – его поразительная физическая сила взращена ненавистью…" Я помню, как засыпал он по ночам: весь сжимался под тяжелым зимним одеялом, накрыв им свою беловолосую головку, словно звереныш, окопавшийся в своей норе. И каким незащищенно-нежным казался он в момент утреннего пробуждения: вот он выплывает из сна, распахивает глаза и спрашивает, проснулась ли уже черепаха. Я помню грядку, где "росли кофеты", в нашем садике. Кладбище для бабочек. Лабиринт и луна-парк, которые он соорудил для черепахи. Две его маленькие руки на руле моего автомобиля. Танковые бои на ковре. И мою трубку, которую он как-то раз помыл мне водой с мылом. Его побег в овраг после одного из твоих самоубийств… И как, вернувшись однажды ночью и найдя на столе в кухне зеленую зажигалку, не мне принадлежащую я накинулся на тебя с кулаками, а он вдруг заглянул в кухню в своей пижаме, похожей на костюм космонавта, и тихо попросил меня перестать, так как ты – слабее меня. Когда же я сказал ему: "Ступай немедленно в постель!" – и продолжал избивать тебя, он поднял и швырнул в меня маленький горшок с кактусом, который угодил мне в щеку. Я оставил тебя, схватил его и в каком-то безумии ударил его золотистой головкой о стену, ударил еще раз, и еще… В кармане у меня был пистолет, в ту ночь я мог застрелить вас обоих и всадить пулю в себя. По сути, я это сделал, и с тех пор мы все трое – лишь только сон.

Я хочу, чтобы ты знала, что за все эти годы не было ни одного месяца, чтобы я не получил от Закхейма и его детективов отчета о тебе и Боазе. И все, что стало мне известно, в особенности – его склонность к насилию, мне очень нравится: это дерево растет далеко от яблонь с гнилыми яблоками. Мы оба его недостойны. Никто из нас ничего не достоин, кроме пули в лоб. Быть может, твой черный дьявол чего-то достоин. Быть похороненным в пещере патриархов в своем Хевроне. И как можно скорее.

Что ты нашла в нем, Илана? И что нашел в нем Боаз?

Если ты дашь мне убедительный ответ, вы получите обещанный чек.

Твоя внезапная тревога о моем здоровье (или воодушевление в связи с наследством), как обычно, трогает мое сердце. Только, пожалуйста, не преувеличивай: я все еще на коне. Несмотря на все операции. Однако без виски и без трубки. Так что из твоего поэтического арсенала остались только ручка и очки, которые я и вправду двигаю то на два сантиметра влево, то на три сантиметра вправо по поверхности письменного стола. Точно так, как ты описала в своем письме. Хотя я и не разбиваю никаких стеклянных предметов и ничего не швыряю в огонь. А вместо твоих снегов, пустого стакана и пустой бутылки ты можешь использовать плакучую иву в моем окне. Черно-белое – довольно хорошо, если ты будешь пользоваться этим умеренно, а не в своем безудержном стиле.

И все же сейчас я налью себе немного виски – перед тем, как испробую рекомендованный тобою рецепт: биться головой об угол стола, пока не угаснет боль.

Дракон

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ НИКФОР ЛОНДОН. БОАЗ ПОЯВИЛСЯ У МЕНЯ. ПРОСИТ У ТЕБЯ ПЯТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ ДЛЯ ПРИОБРЕТЕНИЯ СУДНА С ПРОЗРАЧНЫМ ДНОМ, ЧТОБЫ ОТКРЫТЬ СОБСТВЕННЫЙ БИЗНЕС В ШАРМЕ, И ЕЩЕ ТЫСЯЧУ НА ПОСТРОЙКУ ТЕЛЕСКОПА ДЛЯ ТУРИСТОВ. ДАЛ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ ОТВЕТ. О ЧЕМ ТЕБЕ И СООБЩАЮ.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ЗАПЛАТИ ЕМУ ИДИОТ.

АЛЕК

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ НИКФОР ЛОНДОН. ТЕПЕРЬ ОН ПРОСИТ ПЯТЬ ТЫСЯЧ НА КВАРТИРУ В ОФИРЕ. ЛЮДИ ИЗ БЮРО ЗАНДА РАЗУЗНАЛИ ДЛЯ МЕНЯ, ЧТО ОН ЖИВЕТ ТАМ НА АВТОЗАПРАВОЧНОЙ СТАНЦИИ ВМЕСТЕ С ДВУМЯ ШВЕДКАМИ ФРАНЦУЖЕНКОЙ И БЕДУИНОМ. НЕ ДАЛ НИ ГРОША. ЗДЕСЬ У ТЕБЯ НЕТ НАЛИЧНОСТИ И МНЕ НЕ УДАЛОСЬ РЕАЛИЗОВАТЬ ПРИНАДЛЕЖАЩЕЕ ТЕБЕ ИМУЩЕСТВО. ПОСЕТИ ПСИХИАТРА.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. МАНФРЕД СДЕЛАЙ МНЕ ОДОЛЖЕНИЕ. ПОД ЗАКЛАД ИМУЩЕСТВА В ЗИХРОНЕ ОДОЛЖИ МНЕ И ДАЙ ЕМУ ТО, ЧТО ОН ПРОСИТ. СКАЖИ, ЧТО ЭТО В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ НИКФОР ЛОНДОН. ВЫДАТЬ ССУДУ ОТКАЗЫВАЮСЬ.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ТЫ УВОЛЕН.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ НИКФОР ЛОНДОН. БЛАГОСЛОВЕН ИЗБАВИВШИЙ НАС. КОМУ ПЕРЕДАТЬ ДЕЛА.

ЗАКХЕЙМ

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ТВОЯ ОТСТАВКА НЕ ПРИНЯТА. ТЫ СКОТИНА.

АЛЕКС

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ НИКФОР ЛОНДОН. ПРОДОЛЖАЮ ПРИ УСЛОВИИ, ЧТО С ЭТОЙ МИНУТЫ ПРЕКРАЩАЕТСЯ РАЗ И НАВСЕГДА ОКАЗАНИЕ ПОМОЩИ КВАРТАЛАМ БЕДНОТЫ НА ВСЕМ ПРОСТРАНСТВЕ НЕДЕЛИМОГО ИЗРАИЛЯ ВКЛЮЧАЯ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ ОТВЕТ КОРАБЛЯМ И КВАРТИРАМ В ШАРМЕ. ТЫ ДМИТРИЙ КАРАМАЗОВ ИЛИ КОРОЛЬ ЛИР.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ЛАДНО РАСПУТИН УСПОКОЙСЯ Я СДАЮСЬ НА КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ.

АЛЕКС

* * *

Г-ну М. А. Сомо

ул. ТАРНАЗ, 7,

Иерусалим

Заказное

7.6.1976

Уважаемый господин Сомо!

Настоящим Вы предупреждаетесь, что впредь не должны обращаться к моему клиенту, д-ру А.А.Гидону, ни с какими просьбами/требованиями по поводу финансовых милостей с его стороны в дополнение к тем, что уже с переизбытком оказаны Вам. Это запрещение распространяется как на попытки прямых контактов с Вашей стороны, так и через Вашу жену или ее сына.

Позвольте мне также поставить Вас в известность, что мой клиент уполномочил меня телеграммой отныне и впредь налагать вето на любой перевод денег, которые вы из него вытянули или вытянете в будущем с помощью эмоционального нажима и других методов. Проще говоря, зарубите себе на носу: если в дальнейшем Вам понадобится еще что-нибудь, нет смысла беспокоить лично или через Ваших родственников д-ра Гидона. Попытайтесь обратиться ко мне и, если будете вести себя разумно, найдете во мне внимательного и доброжелательного слушателя. Для вашей же пользы, уважаемый господин, я предлагаю Вам принять во внимание, что в наших руках сосредоточена вся информация, которая может оказаться необходимой в случае, если в будущем с Вашей стороны последуют какие-либо действия, неприемлемые для нас.

Всегда к Вашим услугам М. Закхейм, адвокат, управляющий делами д-ра А. А. Гидона

* * *

Г-ну Закхейму, адвокату

Адвокатская контора «Закхейм и ди-Модена»,

ул. Кинг Джордж, 36, Иерусалим

С Божьей помощью

Иерусалим, 13 сивана 5736 (10.6.76)

Достопочтенному адвокату г-ну Закхейму наилучшие пожелания к празднику Шавуот!

Избави Вас Бог думать, что у меня по отношению к Вам есть какое-либо недоброжелательство или претензии. Как сказано у нас: "Пусть Тот, Кто бережет неразумных, убережет и меня от подозрений по отношению к благочестивым или, упаси Господи, от попытки очернить их". Напротив, я полагаю, что, будучи адвокатом профессора Гидона, Вы исполняете порученное Вам дело самым наилучшим образом. Я также высоко ценю те усилия, которые Вы приложили, чтобы помочь нам возобновить связь с Боазом, благодарю Вас за них, приношу свои извинения за доставленные огорчения и искренне верю в то, что заслуги Ваши непременно зачтутся.

Вместе с тем, прошу прощения, но при всем уважении к Вам, считаю себя обязанным в ответ на Ваше письмо заметить, что Вы – заведомо неподходящая фигура в качестве посредника между членами моей семьи и профессором Гидоном. Причина проста – Вы полностью солидаризируетесь с противной стороной, и именно так это должно быть, коль скоро та сторона платит Вам гонорар за услуги. А отсюда – как написано у нас: "Не надо мне ни твоего жала, ни твоего меда", господин Закхейм. В случае, если профессор Гидон придет к убеждению, что для его же пользы необходимо пожертвовать деньги во имя созидания Эрец-Исраэль, у вас, при всем моем уважении к Вам, нет никакого права вето, никакого права навязывать свое мнение. Вы вообще не причастны к данной ситуации и, будьте любезны, оставайтесь вне ее.

С другой стороны, если и Вы решите пожертвовать кое-что во имя нашей святой цели – Ваше пожертвование, вне всякого сомнения, желанно, оно будет принято с глубокой признательностью, и мы не станем докапываться до тех источников, из которых пришел Ваш вклад.

Я также взял себе на заметку сделанный Вами некий намек на собранный против нас материал. Особого впечатления это на меня не произвело по той простой причине, что нам нечего скрывать. Как сказано у нас: "Кто взойдет на гору Господню и кто станет на святом месте Его? Тот, у кого чистые руки и чистое сердце, кто не склонял души своей к суете…" Этот намек постыден только для вас, г-н Закхейм. Я же, со своей стороны, следуя заповеди – "ни мести, не недоброжелательности", – решил полностью игнорировать Ваши намеки, так, как будто их никогда и не было.

Высокочтимый господин Закхейм! Именно от такого человека, как Вы, который, по всей вероятности, прибыл к нам, пережив Катастрофу, постигшую европейское еврейство, я мог бы ожидать, что Вы будете первым среди тех, кто стремится укрепить наше Государство и упрочить его границы. И сделать это так, чтобы, упаси Боже, не затронуть чести арабских жителей и не нанести им материального ущерба. Я хотел бы порекомендовать Вам стать членом нашей организации "Движение за единство Израиля" (прилагаю проспект с подробными данными).

Более того, господин Закхейм, принимая во внимание уровень профессионального мастерства, проявленного Вами при ведении дел профессора Гидона, я имею честь предложить Вам при сем должность юридического советника нашего движения, выполнение обязанностей которого может быть либо добровольным, либо – с выплатой вполне приличной зарплаты.

Прошу Вас также принять на себя функции по управлению моим имуществом, равно как и имуществом членов моей семьи, поскольку – с Божьей помощью и при Вашем, благослови Вас Господь, участии – нам уже возвращена часть несправедливо отнятого имущества, и я верю, что будет возвращено и остальное.

Я готов платить Вам гонорар в соответствии принятыми процентами плюс небольшая надбавка. А можно – и на основе взаимного партнерства господин Закхейм, поскольку я намерен вложить при посредстве нашей организации большие деньги в предприятия, связанные с выкупом земли на освобожденных территориях.

Наше деловое партнерство могло бы принеси благо каждой из сторон, не говоря уже о несомненном благе для еврейского народа и его государства. Как сказано у нас: "Пойдут ли двое вместе, если нет меж ними согласия?" Итак, мое предложение таково: Вы работаете у нас, не оставляя, упаси Боже, и профессора Гидона, Вашего клиента. Пожалуйста, взвесьте все со всей серьезностью. Нет необходимости торопиться с ответом. Мы привычны к ожиданию и не доверяем поспешным решениям.

Возможно, профессор Гидон олицетворяет собой прошлые достижения, но будущее – и я верю в это – оно за нами. Подумайте о будущем, господин Закхейм.

С глубоким уважением к Вам и с любовью к Израилю

Михаэль (Мишель Анри) Сомо

* * *

Рахель Мораг

Киббуц Бейт – Авраам

Передвижная почта Нижней Галилеи

11.6.76

Здравствуй, моя нормальная Рахель!

Как бы то ни было, я должна тебе несколько строк. Я не ответила тебе прежде, потому что была целиком поглощена проблемами Боаза. В это мгновение на твоем лице, наверняка, появляется выражение всепонимающей и всепрощающей Рахели, и тоном старшей сестры ты замечаешь про себя, что поглощена я была не проблемами Боаза, а – как всегда – самой собой. Так уж тебе предназначено с самого нашего детства – спасать меня от моих безумств. От "моих драм", как ты говоришь. Ну, давай начинай кормить меня варевом из практической психологии, которой набралась ты на своих курсах воспитательниц детских садов. Пока я не выйду из себя и не заору: «Оставь меня, наконец!» Тогда ты грустно так улыбнешься, с привычным терпением снесешь обиду, замолчишь и предоставишь мне самой убедиться, что мои взрывы – наилучшая демонстрация того, что ты с такой мудростью диагностировала. Твоя исполненная терпимости и назидательности мудрость все эти годы доводит меня до кипения, так что я едва не задыхаюсь от гнева, взрываюсь и оскорбляю тебя, – это дает тебе чудесную возможность прощать меня и укрепляет твою постоянную тревогу о моем состоянии. Мы ведь совсем неплохо ладим? Вот видишь, я всего лишь собиралась написать тебе несколько строк благодарности за вашу готовность – твою и Иоаша – все оставить и приехать в Иерусалим, чтобы помочь нам, а вот что из этого вышло. Прости меня. Впрочем, если бы не эти мои драмы, – что бы еще связывало нас двоих? Куда бы еще направляла ты залпы своего сокрушительного добросердечия?

Как тебе известно, с Боазом все в порядке. А я пытаюсь успокоиться. Адвокат Алека нанял сыщиков, которые выяснили, что Боаз работает на каком-то корабле, обслуживающем туристов на Синайском побережье, и ни в ком из нас не нуждается. Мне удалось убедить Мишеля, чтобы он к нему не ездил. Вот видишь, я вняла твоему совету и оставила его в покое. Что же до других твоих советов – навсегда забыть Алека и отказаться от его денег, то уж не сердись, если скажу, что ты просто-напросто ничего не понимаешь. Передай привет и благодарность Иоашу, поцелуи детям от Иланы, совершенно невыносимой.

Мишель шлет вам свои благословения. На деньги, полученные от Алека, он начинает расширять нашу квартиру. Уже добыл разрешение на пристройку двух комнат со стороны заднего двора. Следующим летом вы сможете приехать к нам отдохнуть, а я буду вести себя хорошо.

* * *

Из критических статей, опубликованных в мировой прессе и посвященных книге А. Гидона "Отчаявшееся насилие: сравнительное исследование фанатизма", 1976 г.

"Монументальный труд израильского исследователя проливает новый свет – или, точнее, отбрасывает черную тень – на психопатологию, стоящую за различными верованиями и идеологиями – от самых древних времен и до наших дней…"

(Литературное приложение к газете "Таймс")

"Эту книгу следует обязательно прочесть… Холодный, как лед, анализ феномена мессианского пыла в его как религиозном, так и секулярном облачении…"

("Нью – Йорк Таймс")

"Захватывающее чтение… Совершенно необходимое для понимания тех движений, которые потрясли и продолжают потрясать наше столетие… Профессор Гидон описывает феномен веры… не как источник морали, а наоборот – как нечто, абсолютно противоположное".

("Франкфуртер Альгемайне Цайтунг")

"Израильский исследователь считает, что на протяжении всей истории человечества "исправители" мира по сути продают свою душу дьяволу фанатизма. Сокровенное желание фанатика – умереть смертью святого, принеся себя в жертву на алтарь собственной идеи, и это, по мнению автора, позволяет фанатику не моргнув глазом пожертвовать и жизнью других людей, а иногда – и жизнями миллионов… В душе фанатике сплавлены воедино насилие, спасение, смерть…

Профессор Гидон обосновывает этот вывод не на психологических спекуляциях, а на тщательном лингвистическом анализе словарного запаса, характерного для ВСЕХ фанатиков, в какую бы историческую эпоху они ни жили и к каким полюсам религиозного и идеологического спектра не принадлежали… Перед нами – одна из тех редких книг, которые заставляют читателя провести основательную ревизию собственных взглядов, собственного мировоззрения и попытаться увидеть в самом себе и в окружающей среде появления латентных форм этой болезни…"

("Нью – Стейтсмен", Лондон)

"Безжалостно обнажает подлинное лицо феодализма и капитализма… С большим талантом подвергает резкой критике церковь, фашизм, национализм, сионизм, расизм, милитаризм и крайне правых…"

("Литературная газета", Москва)

"Во время чтения тебе порой кажется, что ты вглядываешься в картину Иеронимуса Босха…"

("Ди Цайт")

* * *

Доктору А. Гидону

через адвоката М. Закхейма

Иерусалим,

13.6.76

Алек-отшельник!

Если бы ты только намекнул мне семь лет назад, во время суда, что не замышляешь использовать мое признание в супружеской неверности для того, чтобы отобрать Боаза, – у меня не было бы ни малейшей причины сопротивляться анализу тканей для установления отцовства, тем более, что в этом не было никакой необходимости. Скажи ты мне два слова – и сколько страданий было бы предотвращено. Но что спрашивать вампира – как способен он пить живую кровь?

Я к тебе несправедлива. Ведь ты отказался от собственного сына, оберегая его. Ты даже готов был пожертвовать ему свою почку. Ведь и сейчас ты можешь, сделав копию, послать Мишелю мои письма. Но что-то мешает твоей ненависти. Какой-то шепот, словно ветер в сухой траве, шелестит около тебя, нарушая арктическую тишину. Я помню тебя в кругу твоих друзей, в субботний вечер, в моменты спора: твои длинные ноги закинуты на кофейный столик, глаза полузакрыты, шершава и смугла кожа открытых почти до самых плеч рук, твои задумчивые пальцы медленно и неслышно мнут какой-то несуществующий предмет. А сам ты – неподвижен. Словно окаменел. Так ящерица подстерегает в засаде какое-нибудь насекомое. На подлокотнике твоего кресла – стакан, замерший в опасном равновесии. Гул голосов в комнате, аргументы, контраргументы, сигаретный дым – все происходящее словно не достигает тебя. Белая субботняя рубашка накрахмалена и выглажена. Ты погружен в собственные мысли, и лицо твое – за семью печатями. Но внезапно ты вскидываешься, словно потревоженная змея, и четко произносишь: "Минутку. Прошу прощения. Я что-то не понял…" Многоголосие беседы разом стихает. И ты, одной или двум фразами врезавшись в самую суть дискуссии вскрываешь позиции сторон с остроумно– неожиданной точки зрения и, ниспровергнув исходные доводы спорящих, завершаешь все кратким: "Извините. Продолжайте, пожалуйста". И вновь опускаешься поглубже в свое кресло – отстраненный равнодушный к наступившему молчанию, предоставляя кому-нибудь другому сформулировать выводы, которые, по-видимому, следуют из сказанного тобой. Постепенно, словно преодолевая растерянность, дискуссия разгорается снова. Без тебя. Ты уже весь погружен в тщательнейшее исследование кубиков льда в своем стакане. До следующего хирургического вмешательства в спор…