Текст книги "Черный ящик"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Илана Сомо

Несмотря ни на что, я бы сделала все, что Вы просите, если бы Вы нашли способ вернуть мне его. А в связи с его болезнью – это срочно.

* * *

Г-ну Михаэлю Сомо

Государственно-религиозная школа

«Шатер Ицхака», Иерусалим

Абсолютно личное: только адресату

Иерусалим, 5.7.1976

Уважаемый господин Сомо!

Передо мною лежит Ваше письмо от 13 сивана сего года. Я задержался с ответом, чтобы изучить Ваши предложения. А тем временем нам удалось совместными усилиями провести нашего слона сквозь игольное ушко. Мне и в голову не придет соревноваться с Вами по этой части, но, если память мне не изменяет, то город Кирьят-Арба уже в Библии каким-то образом связан с великанами? То, что вы проделали относительно нашего юного героя, – великолепно. (Я понял так, что его новое дело в полиции закрыто по рекомендации внутренних полицейских инстанций.) Снимаю шляпу. Можно ли будет воспользоваться Вашими волшебными возможностями и в других случаях? Со связями, подобными Вашим, не Вы должны прибегать к моим скромным услугам, – как просите Вы в своем письме, – а, быть может, наоборот?

Засим перехожу прямо к сути Вашего письма и той плодотворной телефонной беседы, что состоялась вчера. Мне не стыдно признаться, что я не испытываю каких-либо особых чувств по отношению к так называемым «территориям» и тому подобным вещам. Возможно, что и я, подобно Вам, был бы склонен с аппетитом проглотить их, если бы не арабы, живущие там. От последних я с готовностью отказываюсь. Итак, я размышлял со всей серьезностью над проспектом Вашей организации, который Вы изволили приложить к своему письму. Ваша программа – выплатить каждому арабу полной мерой за его имущество и землю плюс билет на проезд в один конец за наш счет. Разумеется, это кажется мне достаточно проблематичным: примем за исходную цифру, скажем, двадцать тысяч долларов, помножим их на два миллиона арабов, и как ни крути-верти, получится два-три миллиарда долларов. Для того, чтобы финансировать это переселение народов, нам придется продать всю нашу страну да еще влезть в долги. Стоит ли нам продавать Государство Израиль, чтобы приобрести территории? Ведь вместо этого можно просто поменяться местами: мы поднимемся на святые прохладные горы, а они займут наши места на влажной прибрежной низменности. На это они, быть может, согласятся по доброй воле?

С Вашего позволения, я еще минуту задержусь на идее обмена гор на прибрежную равнину. Выясняется, к сожалению, что наш дорогой доктор Гидон тем временем отказался от намерения продавать свое имущество в Зихроне. Хотя вполне возможно, что вскоре он вновь изменит свое мнение по данному вопросу. В последнее время весьма трудно предугадать его настроение. Господину N из Парижа, стало быть, придется набраться терпения. Теперь Вы видите, мой друг, что длинный нос Закхейма способен разнюхать все: от неких добрых людей мне стало известно, что господин N, который в свое время был Вашим товарищем по молодежному движению Бетар в Париже и который с течением лет создал целую империю женской одежды, – именно он был тем святым духом, в сотрудничестве с которым вы создали «Движение за единство Израиля». Между нами, господин Сомо, мне известен и тот факт, что это наш любезный друг господин N финансировал Вашу полусекретную поездку во Францию нынешней осенью. Более того, мне известна цель этой поездки – от имени Вашего движения вступить в переговоры с определенными кругами некоего христианского ордена, центр которого расположен в Тулузе, по поводу земель этого ордена, лежащих к востоку от Вифлеема. И опять-таки не кто иной, как не знающий усталости господин N, хлопотал о том, чтобы устроить Вам возвращение французского гражданства, и тем самым предоставить Вам законные основания для трансакции, к которой сам господин N, по вполне понятным причинам, не хотел бы формально быть причастным. Видите ли, друг мой, идея этой трансакции захватывает и меня: господа в сутанах из Тулузы не готовы продать вам свою небольшую делянку в Святой Земле, но, похоже, снисходят до того, чтобы обменять вифлеемские поля на большой дом с добрым земельным участком вокруг него где-нибудь в центре страны – в пределах границ перемирия 1949 года. Без сомнения, с миссионерскими целями. Все это выглядит вполне разумно, по-моему. А намерение господина N финансировать подобную сделку я принимаю как факт. До сих пор – все прекрасно, все замечательно. Мы могли бы великолепно завершить построение треугольника "Вифлеем – Тулуза – Зихрон", если бы не переменчивость настроений нашего ученого друга. Я попытаюсь, приложив все свои скромные силы, уговорить его – во имя общего блага всех заинтересованных сторон.

А пока мое предложение таково: исходя как из этических, так и из практических соображений, будет лучше, если я не приму на себя обязанностей, связанных с ведением дел, касающихся Вашего личного имущества, либо интересов Вашего движения. Это освобождает Вас от выплаты мне гонорара за услуги. И, напротив, я буду рад бесплатно оказать Вам помощь советом в любом вопросе, если Вы сочтете необходимым опереться на мои скромные способности. (С Вашего позволения, начну с рекомендации: сшейте себе два-три солидных костюма – ведь отныне Вы владеете значительным состоянием, которое, возможно, станет еще более значительным в силу трагических аспектов, связанных с положением д-ра Гидона. Это – при условии, что Вы прислушаетесь к моим советам и будете действовать с максимальной осторожностью.) Да и Ваше общественное положение таит в себе немало сенсационного, господин Сомо: возможно, недалек день, когда Вы будете призваны в высшие сферы.

Но вопросы одежды, разумеется, второстепенны. Главные свои надежды возлагаю я на встречу, которая должна состояться в понедельник между Вами и моим зятем – промышленником Этгаром Зохаром из Герцлии (Зохар женат на моей единственной дочери Дорит, он – отец двух моих внуков). У меня нет сомнения, Мишель, – позвольте называть Вас по имени, – что Вы найдете в нем молодого человека, который придется Вам по сердцу. В последнее время он, подобно Вам, собирается заняться торговлей земельными участками. Кстати, Зохар в еще большей степени, чем я, склонен делать ставку на то, что менее чем через два года власть преременится. Это приведет к тому, что в Синае, на Западном берегу, в секторе Газа для людей, которые, подобно нам, способны предвидеть будущее, откроются широкие перспективы. Я убежден, что вы оба, мой зять и Вы, принесете со временем неоценимую пользу друг другу – после вышеупомянутых перемен Ваши финансовые возможности и отлаженные связи могут оказаться дороже золота, а энергия Зохара будет направлена в плодотворное русло.

Что касается меня, то я, как уже было сказано, продолжу заниматься делами, связанными с доктором Гидоном. Есть у меня основания надеяться, что вскоре смогу сообщить Вам радостные известия по поводу имущества в Зихроне. Главное – набраться терпения и преисполниться доверия друг к другу.

И в заключение – я вынужден коснуться несколько деликатного обстоятельства. Изложу все вкратце. Между Вашей супругой и ее бывшим мужем завязалась интимная переписка. На мой взгляд, связь эта вызывает, по крайней мере, удивление: ни одна из сторон, по моему скромному мнению, не сможет извлечь из этого ни малейшей пользы. Болезнь доктора Гидона способна толкнуть его к непредсказуемым поступкам. Его завещание в теперешнем виде благоприятно для Вас (по вполне понятным причинам я избегаю распространяться на эту тему). Все это открывает широкие возможности для будущего сотрудничества между Вами и моим зятем. Однако возобновление отношений с Вашей супругой может все перевернуть вверх дном, не говоря уже о других возможностях, таящихся в подобных отношениях и не соответствующих, с Вашей точки зрения, правилам хорошего тона. Женщины, друг мой Мишель, по моим скромным понятиям, во многом похожи на нас, но в некотором смысле они отличаются от нас самым удивительным образом. Я имею в виду ту область, где даже самая глупая из женщин намного умнее самого умного из нас. На Вашем месте я бы следил в оба глаза. Завершу эту несколько неприятную тему древним изречением, которым Вы завершили свое – исполненное уважения – письмо ко мне: "Умному достаточно". С благословением и надеждой

уважающий вас Манфред Закхейм

Р.S. Вопреки предположениям, высказанным в Вашем письме, я не имею чести принадлежать к тем, кто уцелел в Катастрофе, постигшей европейское еврейство в годы второй мировой войны. Моя семья привезла меня в страну в 1925 году, когда мне было всего десять лет. Но это не уменьшает моего восхищения остротой и меткостью Вашего взгляда.

М. З.

* * *

Семье Сомо

ул. ТАРНАЗ, 7, Иерусалим

Здравствуйте, Мишель и Илана!

У меня в Кирьят-Арбе все в порядке и ни с кем не завожусь, но ведь ты знаешь Мишель что ты не прав? Несмотря на то что я тебя уважаю и помню все добро, которое ты делал всякий раз когда я попадал в непреятности, но в этом-то все и дело. Я поднимаю руку только тогда когда я прав не на девеносто девять процентов а на все сто. Но и тогда я не всегда пускаю в ход кулаки, обычно я уступаю. Так было в случае с пощечинами в "Тламим", где я был прав, и в случае с Аврамом Абудрамом и в случае с полицейскими в Шарм-аш-Шейхе. Я всегда был прав, но все равно попадал в разные непреятности, а ты и вправду спасал меня но за это ты всякий раз диктовал мне что я должен делать в этой жизни. То делай а это не делай как будто я был неправ и как будто я всегда должен расплачиваться за приступления которых я вообще не совершал. Ты не прав Мишель.

Ты действительно спас меня от заведения для несовершеннолетних правонарушителей но только при условии что я соглашусь на Кирьят-Арбу где есть мастерская оптики. Это хорошо для меня зато все остальное начисто плохо. Изучать Святое писание мне совсем неинтересно а девушек тут совсем не увидишь. Только издали. Люди правда стараются быть приветливыми (не все), оказать услугу, все прекрасно, но почему вдруг я?

Что я религиозный? Мне не нравится как говорят здесь об арабах у них за спиной (не все). Вполне может быть что араб всегда останется арабом. Ну и что же? Ведь и про тебя можно сказать что Мишель всегда останется Мишелем, так что же из того? Это еще не повод для презрения и принебрежения. Я против принебрежения. И я против того что ты властвуешь над деньгами принадлежащими мне и Илане, деньги эти из Америки, а ты все время командуешь как мне жить. Ты и Иланой командуешь, но это уже ее дело. Ты думаешь о себе что ты, Мишель, – Бог.

Теперь ты наверняка напишешь как мне не стыдно кусать руку протянувшую еду, но из руки твоей никакой еды мне не досталось Мишель. Я всю дорогу вкалываю и зарабатываю, а то что деньги мои у тебя говорит о том что это ты ешь из моих рук! Я тебя добром прошу чтобы ты отдал мои деньги и добыл разрешение полиции выбраться отсюда. А если ты спросишь, куда? По правде я и сам пока не знаю. А что нельзя разве немного покрутиться там и сям пока не решишь где поселиться? Что разве ты не крутился по Алжиру, по Франции да и по Израилю пока не принял решение? В этом конверте есть золотые обертки от конфет для Ифат, осторожно не помни их и скажи ей что это от меня Боаза. Привет, Илана, обо мне не беспокойся. Пожалуйста скажи ему чтобы он выплатил мне из моих денег и чтобы он устроил мне разрешение выбраться отсюда, чтобы снова не начались все эти непреятности с драками.

С благодарностью Боаз Б.

* * *

Уважаемому Боазу Брандштетеру

(через семью Шульвас)

ул. Баним-ле-Гвулам, Кирьят-Арба

С Божьей помощью

13 таммуза 5736 (17.7.76)

Нижайший поклон Боазу,

великому умнику и бунтовщику!

Более всего радуют меня твои успехи по части оптики, а также то, что ты честно зарабатываешь свой хлеб и с успехом участвуешь в строительстве нашей Страны – даже выходишь дважды в неделю на ночное патрулирование. Все это – на чаше весов в твою пользу. Почет тебе и уважение! Но та чаша весов, где собрано все, что против тебя, – болит мое сердце по поводу твоей небрежности в занятиях. Ведь мы – народ Книги, Боаз, и еврей без Торы – хуже дикого зверя.

Письмо, что ты прислал мне, – ниже всякой критики: а) с точки зрения стиля и правописания; б) с точки зрения содержания. Ты – словно недоразвитый ребенок! И я говорю тебе это, Боаз, именно потому, что испытываю к тебе определенные чувства. Иначе я давно позволил бы тебе отправиться ко всем чертям – и довольно. Но, по-видимому, ты еще больший осел, чем был прежде, и из всех своих неприятностей извлек лишь один урок: как нарваться на новые неприятности. Как у нас сказано: "Толки глупца в ступе пестом – не отстанет от него глупость его". Мудрость, Боаз, не определяется весом и объемом, иначе Ог, царь-гигант Башана, считался бы у нас самым умным человеком.

Я для тебя сделал больше, чем было можно, – и тебе это известно, но если ты решил оставить Кирьят-Арбу, уйти и творить зло пред очами Всевышнего, – ну что ж, поглядим что из этого выйдет, ступай, кто тебя держит? Разве я приковал тебя цепью? Пожалуйста. Иди. Поглядим, чего ты достигнешь с твоей грамотностью, – как у какого-нибудь араба, да с твоими хулиганскими замашками – будто ты и не еврей вовсе. Свою бар-мицву – день совершеннолетия – ты уже, слава Богу, миновал, и уже были над тобой произнесены положенные слова: «Благословен Он, избавивший нас от наказания за сие». Так что, пожалуйста, почему бы тебе не пойти по стопам твоего милого отца, а тогда увидишь, что из этого выйдет. Только после этого не обращайся к Мишелю и не проси о спасении и финансовой поддержке. «Спасение» – это еще куда ни шло. Но ты набрался наглости просить у меня денег? И если уж мы этого коснулись – то есть денег, о которых ты, по глупости своей, упомянул в письме, то они и в самом деле принадлежат, как ты сказал, твоей матери, тебе и Ифат – каждому из троих по равной доле, и ты, Боаз, свою долю получишь от меня сполна, когда исполнится тебе двадцать один год, – и ни часом раньше. А если твой милейший отец хотел, чтобы ты получил деньги сейчас, сию минуту, то кто мешал ему дать тебе чек прямо в руки, вместо того, чтобы давать эти деньги мне? Так что, по-видимому, он все же знает до некоторой степени, что делает, раз возложил ответственность за тебя на меня. А если это тебе не нравится, пожалуйста, – путь открыт: обратись к нему с жалобой на меня.

И вообще, Боаз, по мне – делай все, что захочешь, хоть в араба превратись, если ты на их стороне. Только сделай одолжение, не берись учить меня, что такое арабы. Я вырос среди них и знаю их достаточно хорошо: ты, возможно, удивишься, услышав от меня, что араб в основе своей весьма положителен, наделен многими благородными качествами, да и в религии его есть несколько прекрасных положений, взятых прямиком из иудаизма. Но кровопролитие – это у них глубоко укоренившаяся традиция. Что поделаешь, Боаз, это то, что написано в нашей Торе об Измаиле: «И будет он дикарь-человек, рука его на всех, и руки всех на нем». У них в Коране сказано: «Суд Мухаммада – меч». Напротив, наша Тора утверждает: «Сион спасется правосудием». И в этом – вся разница. А теперь ты сам выбери – что тебе больше подходит.

В последний раз умоляю: возьми себя в руки и не усугубляй грех преступлением. На следующей неделе во вторник после полудня мы будем отмечать день рождения твоей сестры. Приезжай домой за день до этого, помоги немного матери и доставь радость девочке. Она тебя любит! В этот конверт я вложил чек почтового банка на шестьсот израильских лир. Ведь ты просил у меня денег? И не беспокойся, Боаз, сумму эту я не вычту из твоего наследства, которое берегу для тебя до того дня, когда ты вырастешь. Кроме того, ты найдешь в конверте портрет собаки, нарисованный Ифат.

Только у нее там получилось шесть ног.

Послушай, Боаз, давай будем считать, что твое письмо никогда не было написано? Просто не существовало? Снимем его с повестки дня? Мама шлет тебе свои приветы, а я заканчиваю – несмотря ни на что – с чувством дружбы и расположения.

Твой Мишель

* * *

Уважаемому подполковнику

профессору А. Гидону

Отделение политологии

Университет штата Иллинойс

Иллинойс, Чикаго, США

Здравствуйте.

Пишет вам Боаз Брандштетер. Вы знаете кто это. Адрес ваш я взял у мамы потому что господин Закхейм не согласился мне его дать, а от Мишеля Сомо я больше не хочу никаких одолжений. И от вас тоже. Поэтому напишу коротко и по делу. Вы дали для меня деньги Мишелю Сомо. Это я слышал от него и господин Закхейм сказал мне чтобы я взял деньги у Мишеля. Но Мишель денег не дает а наоборот. Всякий раз когда я попадал в непреятности он выручал меня, но деньги он взял а мне оставил гроши. Да еще каждый раз говорит мне что делать а чего нет. Теперь я живу в Кирьят-Арбе, работаю, зарабатываю деньги в оптической мастерской, но это место не для меня и для вас неважно почему. Все что я хочу это чтобы никто не указывал мне что делать а чего не делать. А типерь: если вы и вправду дали деньги Мишелю Сомо то мне нечего сказать и письмо это не существует. Но если вы меня имели ввиду то почему же деньги ко мне не попали? Это все что я хотел спросить.

Боаз Б.

* * *

Боазу Гидону (Брандштетеру)

через семью Шульвас,

ул. Баним-ле-Гвулам, 10

Кирьят-Арба, Израиль

23.7.76, Чикаго

Здравствуй, Боаз!

Я получил твое короткое письмо. И тоже не стану писать длинно. Ты хочешь жить один, так, чтобы никто не указывал тебе, что делать и чего не делать. Я принимаю это. По сути, я хотел того же, только у меня не хватило характера. Я предлагаю: давай на время забудем о тех деньгах, что находятся у Сомо. У меня есть для тебя два варианта: один – в Америке, другой – в Израиле. Хочешь приехать в Америку? Прими решение – и получишь билет. Я устрою тебе здесь жилье и найду работу. Возможно, даже связанную с оптикой. Со временем ты сможешь учиться тому, что тебе интересно. Если в будущем ты пожелаешь возместить мне мои расходы, ты сможешь сделать это из зарплаты, которую будешь получать здесь. Но это не горит, да и вообще не обязательно.

Только прими во внимание, что здесь ты столкнешься с проблемой языка. По крайней мере, в первое время. Прими во внимание также и то, что в местной полиции нет никого из родственников. Второй вариант: ты получаешь в свое распоряжение большой пустой дом возле Зихрон-Яакова. В настоящее время дом этот в очень плохом состоянии, но у тебя ведь золотые руки. Если ты начнешь постепенно приводить этот дом в порядок, я буду платить тебе за это приличную месячную зарплату и покрою все расходы на строительные материалы и т.п. Ты можешь пригласить любого – по своему выбору – пожить с тобой в этом доме, но сегодня дом заброшен. Там предстоит многое сделать. Можно заняться и сельским хозяйством. Да и море недалеко. Но ты свободен делать только то, что тебе хочется. Что бы ты ни выбрал – Америку или дом в Зихроне, – все, что ты должен сделать, это обратиться к адвокату Роберто Ди-Модена, который находится в том же оффисе, что и известный тебе адвокат Закхейм, у которого ты побывал. Обрати внимание: не следует обращаться к Закхейму. Иди прямо к Ди-Модена и скажи ему, каков твой выбор. Он уже получил указание удовлетворить любое из твоих желаний – то или другое. Ты не обязан отвечать мне. Будь свободным и сильным, а если сможешь – постарайся и меня судить по справедливости.

Отец

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] А. ГИДОНУ ИЛЛИНОЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ЧИКАГО. Я ВЫПОЛНИЛ ВСЕ ТРЕБУЕМЫЕ ФОРМАЛЬНОСТИ ДЛЯ ВВЕДЕНИЯ БОАЗА ВО ВЛАДЕНИЕ ИМУЩЕСТВОМ В ЗИХРОНЕ, ИМЕЮТСЯ НЕКОТОРЫУ ПРОЦЕДУРНЫЕ ТРУДНОСТИ, ПРЕОДОЛЕНИЕМ КОТОРЫХ Я ЗАНИМАЮСЬ. ВЫДАЛ ЕМУ УСТАНОВЛЕННУЮ ВАМИ СУММУ НА ПЕРВОЕ ОБЗАВЕДЕНИЕ. В ДАЛЬНЕЙШЕМ БУДУ ПЛАТИТЬ ЕЖЕМЕСЯЧНО В СООТВЕТСТВИИ С ВАШИМИ УКАЗАНИЯМИ. СО ВЧЕРАШНЕГО ДНЯ ОН УЖЕ НАХОДИТСЯ В ЗИХРОНЕ. МОЙ КОМПАНЬОН КИПИТ ОТ ГНЕВА.

РОБЕРТО ДИ-МОДЕНА

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ГИДОНУ ИЛЛИНОЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ЧИКАГО. ТЫ – МАКИАВЕЛЛИ, НЕ ВЫНУЖДАЙ МЕНЯ БОРОТЬСЯ с ТОБОЙ. ПОКУПАТЕЛЬ ГОТОВ УПЛАТИТЬ ОДИННАДЦАТЬ КАК УЖЕ БЫЛО СКАЗАНО ЗА ИМУЩЕСТВО В ЗИХРОНЕ. ОБЯЗУЕТСЯ ПРЕДОСТАВИТЬ БОАЗУ РАБОТУ С МЕСЯЧНОЙ ЗАРПЛАТОЙ. ТРЕБУЕТСЯ ТВОЕ НЕМЕДЛЕННО СОГЛАСИЕ. Я ПРОДОЛЖАЮ СЧИТАТЬ СЕБЯ ТВОИМ ЕДИНСТВЕННЫМ ДРУГОМ НА СВЕТЕ, НЕСМОТРЯ НА ЖГУЧУЮ ОБИДУ.

МАНФРЕД

* * *

[ТЕЛЕГРАММА] ЛИЧНО ЗАКХЕЙМУ ИЕРУСАЛИМ ИЗРАИЛЬ. ИМУЩЕСТВО В ЗИХРОНЕ ПРОДАЖЕ НЕ ПОДЛЕЖИТ. ЭТО ОКОНЧАТЕЛЬНО. РОБЕРТО ВЕДЕТ ВСЕ МОИ ДЕЛА. ЭТО ОКОНЧАТЕЛЬНО. ПРОШУ ПЕРЕДАТЬ ЕМУ ВСЕ МАТЕРИАЛЫ. ТЫ, ЯГО, СЫГРАННЫЙ ДЛЯ УБОГИХ, ПРОДОЛЖАЙ ИСПЫТЫВАТЬ СВОЕ СЧАСТЬЕ У СОМО. НЕУЖЕЛИ ПОПЫТАЕШЬСЯ ПОМЕСТИТЬ МЕНЯ В ПАНСИОН НА КАРМЕЛЕ. ТВОЙ ВНУК ПОКА ЕЩЕ ВКЛЮЧЕН В МОЕ ЗАВЕЩАНИЕ. БЕРЕГИСЬ.

АЛЕКС

* * *

Илане Сомо

УЛ. ТАРНАЗ, 7,

Иерусалим

1.8.76

Илана, ты утверждаешь, что я ничего не понимаю. Это звучало всегда: "Никто меня не понимает". Пусть будет так. На сей раз я пишу только ради Боаза, Мишеля и Ифат. Вчера позвонил Мишель и рассказал, что Боаз оставил Кирьят-Арбу и отправился в Зихрон, чтобы жить там одному в разрушенном доме. Так решил Алекс. Я упросила Мишеля, чтобы он не вмешивался. И пообещала, что в конце недели Иоаш поедет в Зихрон – посмотрит, что там происходит, чем можно помочь. Быть может, теперь ты признаешься – пусть даже самой себе, – что совершила ошибку, когда решила возобновить отношения с Алексом.

Я впустую трачу слова. Тебе снова страстно хочется исполнить роль героини трагедии. Снова выступить в заглавной роли во втором акте, инспирированном тобою. Хотя и на этот раз аплодисменты публики, которые предназначались тебе, срывает Алекс. Если вы иначе не можете, то почему бы тебе не подняться и не отправиться в Америку, чтобы отыскать его там? Мишель со временем оправится и отлично вырастит Ифат и без тебя. А затем найдет себе жену из своего круга. Да и Боазу будет легче. И мы здесь поможем ему всем, чем сможем. А ты, наконец, окажешься совершенно лишней, если именно таково твое тайное желание. Ибо какой смысл продолжать эту пародию: ты – на Востоке, а сердце твое – на крайнем Западе и т.д. и т.п.?

Разумеется, я вовсе не советую тебе ехать. Наоборот. Я пишу тебе, чтобы настоятельно попросить тебя – попытайся все тщательно обдумать. Возьми себя в руки. Попытайся сказать себе: «Боаз во мне не нуждается». И по сути, никто из нас ему не нужен. Попытайся понять, что если ты сейчас не остановишься, то Ифат вырастет такой же, как он. Ни в ком не нуждающейся. Что толкает тебя отшвырнуть все, что есть, во имя того, чего нет и чему не бывать?

Конечно, ты можешь ответить мне колкостями. Попросить не совать нос куда не следует. Или вообще не ответить.

Я предлагаю тебе с Ифат приехать в нам в Бейт-Авраам, отдохнуть недельку– другую. Четыре часа в день ты сможешь работать на складе. Либо проводить все утро в бассейне. Помогать Иоашу в саду. После обеда мы будем гулять с детьми возле прудов для разведения рыб или в роще. Ифат пойдет в ясли. Вечерами мы будем сидеть с соседями на лужайке и пить кофе. Разумеется, Мишель приглашен присоединиться к нам, по крайней мере на конец недели. И я обещаю не касаться тем, которых я, по твоим словам, не в состоянии понять. Если захочешь, буду слушать и молчать. А захочешь – пойдем вместе в кружок, где плетут макраме, или в группу, где слушают классическую музыку. Отсюда все увидится тебе в несколько ином свете. А еще я предлагаю, чтобы на этой стадии связь с Боазом осуществляли мы с Иоашем. Что ты по этому поводу думаешь?

Рахель

* * *

Профессору А. Гидону

Отделение политологии

Университет штата Иллинойс

Чикаго, Иллинойс, США

2.8.76, Иерусалим

Алек, ты – и джин, ты – и бутылка. Не переписывайся со мной через Закхейма. Твой лысый тролль перестал меня забавлять. Посылай мне письма просто по почте. А то – выйди и покажись. Или пригласи меня к себе. Я все еще жду приглашения на твою свадьбу с приложенным к нему авиабилетом. Пришли – я приеду, даже привезу тебе увядший букет из Иерусалима. Ведь той ночью ты собирался стремительным натиском покорить какую-то маленькую секретаршу, но вот уже прошел почти месяц, а я все еще не слышу звуков свадебного марша. Неужели иссякли твои чары? Героический дух былых боевых сражений? Сокровища, унаследованные тобою от отца? Блеск твоей всемирной известности? Гипнотизирующий ореол смерти? Неужели все это заржавело, подобно рыцарским доспехам, сделанным из жести? Красавица дала тебе от ворот поворот? А быть может, ты так и не научился просить руки женщины без помощи отца?

Прочесть твое письмо мне удалось лишь в первом часу ночи. Весь день оно ждало меня, запечатанное, притаившееся, словно змея, в моей сумочке между носовым платком и губной помадой. Вечером Мишель задремал, по своему обыкновению, у телевизора. Во время передачи «Изречение дня» я разбудила его, чтобы он посмотрел двенадцатичасовые новости. По его мнению, Ицхак Рабин – не глава еврейского правительства, а американский генерал, который волею случая разговаривает на испорченном иврите и продает свою страну дяде Сэму. Снова иноверцы правят нами, а мы, евреи, раболепствуем перед ними. А я – в его глазах – самая красивая женщина на свете. Сказав это, он поцеловал меня в лоб, слегка приподнявшись на цыпочки. Я опустилась перед ним на колени, чтобы, словно ребенку, распутать узел на шнурке от ботинка. Он был усталым и сонным.

Голос его сел от курения. И когда я уложила его в постель и укрыла одеялом, он сказал, что самый таинственный из псалмов – тот, который начинается словами: «Начальнику хора. О голубице, безмолвствующей в отдалении». Разъяснил мне какой-то талмудический комментарий по поводу выражения «в отдалении». Назвал меня «безмолвствующей голубицей». И все еще продолжая разговаривать, заснул, опрокинувшись на спину, как ребенок. Только тогда я уселась читать твой «свиток истязаний» – под аккомпанемент ровного дыхания Мишеля, сплетающегося с хором цикад, доносящимся из близлежащего оврага, разделяющего наш квартал и арабскую деревню.

Я перевела – слово в слово – отравленные стрелы твоих острот в вопли боли. Но когда дошла до меча Голиафа и твоего агонизирующего дракона, я содрогнулась от безмолвных рыданий. Не могла читать дальше. Я спрятала твое письмо под вечерней газетой и пошла на кухню приготовить себе стакан чаю с лимоном. Затем я вернулась к тебе, а в окне висел острый мусульманский серп луны, окутанный семью шарфами тумана.

Я читала и перечитывала твой концентрированный семинарский курс: цветы– хищники, Бернанос, и Экклесиаст, и Иисус, и «взявший меч от меча и погибнет» – тут уж и я вся задрожала от холода. Точно, как ты – в ту ночь воющих сирен в Чикаго. Хотя у нас стояла теплая, как молоко, летняя иерусалимская ночь, без молний и бурь на озерах, и только собаки заливались лаем на краю пустыни.

Ну, где мне спорить с тобой! Твой отточенный ум всегда действует на меня, как лай пулемета: точный разящий залп фактов, выводов и комментариев, после которых уже не подняться. И все же на сей раз я буду сопротивляться. Иисус и Бернанос правы, а ты и Экклесиаст заслуживаете, быть может, только жалости: есть в мире счастье, Алек, а страдание – это отнюдь не противоположность счастью, а лишь узкий переход, который приходится преодолевать, согнувшись, ползком, продираясь среди зарослей крапивы, к тихой лесной опушке, залитой лунным серебром.

Ты наверняка помнишь знаменитую фразу, которой открывается "Анна Каренина", – Толстой рядится там в мантию эдакого всепрощающего, умиротворенного божества, парящего над хаосом, обуздавшего свой гнев, исполненного милосердия, – и с высот своих он провозглашает, что все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. При всем моем почтении к Толстому, я убеждена, что верно обратное: несчастные в большинстве своем погружены в банальные переживания, вся жизнь их – скучное обыденное воплощение одного из четырех-пяти стандартных страданий, затертых многократным употреблением. Тогда как счастье – это редкий, хрупкий, как китайская ваза, сосуд, и те немногие, что достигали счастья, высекали или выгравировывали его, штрих за штрихом, на протяжении многих лет, каждый – по своему образу и подобию, каждый – в соответствии со своим пониманием его. И счастье одного человека не похоже на счастье другого. В нем переплавлены и страдания, и обиды. Так выплавляется, освобождаясь от шлаков, золото. Есть счастье на свете, Алек, даже если оно более эфемерно, чем мимолетный сон. Да, для тебя оно недостижимо. Оно далеко от тебя, как звезда от крота. Не «удовлетворение от полученного подтверждения» твоей научной гипотезы, не слава, не карьера, не победа и власть, не капитуляция и покорность, – а трепет слияния. Растворение своего «я» в ближнем. Так жемчужница обнимает инородное тело и, раненная им, превращает его в свою жемчужину, меж тем как все обволакивают и омывают теплые воды. За всю жизнь ты ни разу не испытал такого полного растворения. Когда тело твое – это арфа, струны которой перебирают пальцы души. Когда тот, «другой», и твое «я», слившись, становятся единым коралловым рифом. Или когда капли, стекающие со сталактита на сталагмит, медленно-медленно наращивают его, пока оба они не сольются воедино.

Представь себе, пожалуйста… Семь часов десять минут, летний вечер в Иерусалиме: по склонам гор струится закат. Последний свет растворяет переулки, словно освобождая их от каменных одежд. Звуки арабской свирели поднимаются со дна ущелья, жалобные, пронзительные, они – по ту сторону радости и печали, будто душа гор покидает горы, чтобы убаюкать их, а самой уплыть в ночное путешествие.

Или два часа спустя… Когда появляются звезды над Иудейской пустыней, и силуэт минарета горделиво возносится над тенями хижин. И когда твои пальцы касаются шероховатой ткани мебельной обивки, а за окном серебрится оливковое дерево, одаряемое, как милостыней, светом настольной лампы, льющимся из твоей комнаты, – и в какое-то мгновение вдруг растворяется граница между кончиками пальцев и тканью: прикасающийся – он и то, к чему прикасается, и само прикосновение. Хлеб в твоей руке, чайная ложечка, стакан с чаем – простые безмолвные вещи вдруг обволакивает легкое первозданное сияние. Оно льется прямо из твоей души и, возвращаясь, омывает ее светом. Естественная радость бытия пронизывает все – она сокрыта в тех вещах, что существовали еще до того, как зародилось само знание. Первозданные вещи, от которых ты отлучен, сосланный в вечное изгнание, в бесплодные пустыни тьмы, по которым ты скитаешься, воя на мертвую луну, блуждая между белизной и белизной, ища на краю тундры нечто, давным-давно потерянное, – так давно, что ты уже и позабыл, что же потеряно, когда и почему. «Жизнь его – тюрьма, тогда как смерть видится ему парадоксальной возможностью возрождения, неким чудесным обещанием спасения из той долины стенаний». Эта цитата взята из твоей книги. «Волк, во тьме пустыни воющий на луну», – это мой скромный вклад.