Текст книги "Черный ящик"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Я спрашиваю себя, почему я не последовал твоему доброму совету, почему не поспешил бросить твое первое письмо, словно живого скорпиона, прямо в огонь, сразу же, едва прочитал первую фразу? Теперь у меня нет даже права сердиться на тебя: ведь именно ты великодушно позаботилась заранее о том, чтобы подсказать мне – как избежать расставленной тобой ловушки. Ты ни мгновение не сомневалась, что мне не ускользнуть от расставленных сетей. Тебе известно, что есть насекомые, теряющие разум, стоит им почуять запах возбужденной самки? Изначально не было меня никаких шансов. Твои силы превосход мои: солнце против снега. Ты ведь слышала когда-то о цветах-хищниках? Это растения женского пола, способные распространять на болышие расстояния вокруг себя призывный аромат вожделения, и глупое насекомое-самец, учуяв этот аромат за много километров, будет втянут в разверстую, готовую сомкнуться над ним пасть цветка. Мы закончили, Илана. Шах и мат. Словно после авиакатастрофы, сидели мы с тобой, расшифровывая с помощью переписки содержимое черного ящика. Но отныне и далее, как записано в судебном постановлении о нашем разводе, нет у нас взаимных претензий друг к другу. Но что принесет тебе твоя победа? Тысячелетия тому назад один человек из греческого города Эфеса, вглядываясь в пылавший перед ним огонь, изрек: "Его победа станет его гибелью". Что сделаешь ты с мечом, когда сотрешь меня с лица земли? Что ты станешь делать сама с собой? Вы угаснете очень скоро, мадам Сомо. Постареете. Растолстеете. Истреплются Ваши золотые волосы. Превратитесь Вы в ярко крашеную блондинку. Если только не станете носить чепец. Вы будете вынуждены топить в дезодорантах зловоние вашего увядающего тела. Ваши некогда ослепительные груди наполнятся жиром и – это характерно для польских матрон – поднимутся до самого подбородка, который, отвиснув, в свою очередь, проделает половину пути им навстречу. Сосцы станут бледными и разбухнут, словно трупы утопленников. Ноги Ваши распухнут. Сеть варикозных вен разбежится от бедра до щиколотки. С раздирающими стонами придется Вам стягивать на себе корсет, чтобы втиснуть в него расползающиеся телеса. Зад Ваш станет звероподобным. Срамные части Вашего тела увянут, будут источать дурной запах. Завидя Ваши прелести, даже солдат, никогда не познавший женщины, даже слабый умом подросток – любой обратится в бегство, как бегут, спасаясь от разбушевавшейся, охваченной вожделением бегемотихи. Ваш деятель, Ваш послушный маленький месье Пардон будет в ошеломлении тащиться за Вами, как щенок за коровой, пока не наткнется на какую-нибудь проворную ученицу, которая, поманив легким движением руки, уведет его, запыхавшегося, исполненного благодарности за вызволение из-под нависшей над ним горы. Так придет к окончательному завершению глава Вашей жизни, связанная с Мимуной – праздником уроженцев Северной Африки. Любовник, которому не свойственны ни игра, ни легкомыслие, становится Вам все ближе и ближе. Быть может, в Вашу честь он облачится в черную сутану и надвинет капюшон, как ты и просила.

Я отложил письмо к тебе и подошел к своему высокому окну (на двадцать восьмом этаже здания, где расположены оффисы, на берегу озера в Чикаго, здесь все сделано из стекла и стали, и здание немного смахивает на баллистическую ракету). Около получаса стоял я у окна, подыскивая правдивый и достаточно ядовитый ответ на твой вопрос. Мат в три хода.

Пожалуйста, попытайся представить себе меня – более худощавого, чем тебе помнится, с изрядно поредевшей шевелюрой, в синих вельветовых брюках, в красном свитере из ангорской шерсти. Хотя по сути – в соответствии с твоими словами, все равно – в черно-белом. Он стоит у окна, прижавшись лбом к стеклу. Глаза, в которых ты находишь «арктическую злобу», оглядывают погружающиеся в сумерки окрестности. Руки – в карманах. Сжаты в кулаки. Каждые несколько минут он почему-то передергивает плечами, и с губ его срывается какое-то короткое восклицание на английский манер. Словно внезапный холод коснулся его, он вздрагивает, вынимает руки из карманов и, скрестив их, обнимает себя за плечи. Это – объятие тех, у кого никого нет. В то же время нечто звериное, сжатое, как пружина, придает его безмолвно застывшей у окна фигуре какую-то линию внутренней напряженности: словно взведенный до предела, готов он молниеносно обернуться назад, чтобы опередить нападающих на него.

Но для напряженности нет ни малейшей причины. Мир за окном – красноватый и странный. Очень сильный ветер дует с озера, и клочья тумана бьются о силуэты высотных домов. Закатный свет разлит над облаками, над водой, над соседними башнями – и есть в этом какая-то алхимия.

Прозрачно-фиолетовый оттенок. Мутный – и все-таки прозрачный. Ни единого признака жизни нельзя заметить из его окна. Только миллионы пенных бурунов вскипают на поверхности озера, словно вода взбунтовалась и захотела обернуться иной субстанцией: сланцами, например. Или гранитом. Время от времени от налетевшего порыва ветра оконные стекла начинают дребезжать – словно у них зуб на зуб не попадает. Смерть представляется ему теперь не нависшей угрозой, а неким уже давно свершающимся событием. А вот и странная птица, прибившаяся к его окну, судорожно трепеща крыльями, начала выписывать в воздухе круги и петли, будто пытаясь вычертить в пространстве некую надпись: быть может, формулу ответа, которую он ищет для тебя? Внезапно птица стремительно приблизилась к оконному стеклу, едва не разбившись у самого его лица, и тут он наконец-то понял, что это была вовсе не птица, а клочок газеты, попавший в лапы к ветру. Почему мы расстались, Илана? Что произошло со мной, что заставило меня вдруг подняться и погасить горнило нашего ада? Почему я предал нас? Безлюдный, дышащий насилием вечер опускается на Чикаго. Молнии рассекают небо раскаленным железом, и все – от горизонта до горизонта – озаряется, словно от осветительных бомб. А вот и кавалькада громов начинает докатываться издали – кажется, бронетанковые бои преследуют меня от самого Синая до здешних мест. Задавала ли ты когда-нибудь самой себе вопрос: как ведет себя скорбящее чудовище? Плечи подергиваются в конвульсивном ритме, голова свешивается лицом вниз. Похоже на кашлящую собаку. Живот содрогается от частых спазм, а дыханье превращается в сиплое хрипенье. Эдакие мужские родовые схватки. Чудовище задыхается от гнева по поводу того, что оно – чудовище – вынуждено корчиться в чудовищных судорогах. Нет у меня ответа, Илана.

Моя ненависть – при смерти, и моя мудрость вместе с ней испускает последний вздох.

Я вернулся к столу, чтобы продолжить письмо но тут вдруг погас свет. Представь себе: Америка – и перебои с электричеством! Мгновение темноты – и зажглось аварийное освещение: бледный, словно кости скелета, неон, напоминающий лунный свет на вершине мелового холма в пустыне. Самые сильные по степени наэлектризованности моменты моей жизни я провел в пустыне, когда несся на танке, давя гусеницами все, что попадалось на моем пути, сметая огнем все, что подавало признаки жизни, вздымая языки пламени и клубы дыма, летя в облаках пыли, оглушая вселенную ревом тридцати танковых моторов, вдыхая, как опьяняющий наркотик, запах жженой резины, смрад обуглившегося мяса и раскаленного металла, оставляя за собой шлейф разрушений и стреляные гильзы. И по ночам – когда, склонившись над картой, изобретал хитроумные ловушки при свете мертвой луны, разбрасывающей свое серебро по вершинам мертвых меловых холмов. Наверное, я мог бы ответить тебе пулеметной очередью, к примеру, я мог бы сказать, что выбросил тебя, потому что ты начала загнивать. Потому что твои номера, даже если ты откалывала их с обезьянами или козлами, – начали приедаться. Потому что ты просто надоела мне. Потому что я потерял к тебе всякий интерес.

Но ведь мы договорились обходиться без лжи. В конце концов, в продолжение всех этих лет только с тобой мог я быть по-настоящему близок в постели. А если по существу – так было всю мою жизнь, ведь я пришел к тебе девственником. И когда я беру к себе в постель какую-нибудь юную поклонницу, ученицу, секретаршу, журналистку, – тут же появляешься ты и вклиниваешься между мною и ею. Но если случалось так, что ты вдруг забывала появиться, то моей партнерше приходилось устраиваться собственными силами. Или довольствоваться вечером, целиком посвященным философии. Если я, Илана, – джин, то ты – моя бутылка. Я не смог из нее выбраться.

Но и Вы не сумели, леди Сомо. Если ты – джин, то я – бутылка.

Я прочел у Бернаноса, что несчастье человека – это, в сущности, и есть источник счастья. Этому приторному католическому меду я противопоставляю в моей книге утверждение, что всякое счастье – это всего лишь банальная христианская выдумка. Счастье, написал я, – это «китч». Между «счастьем» и «eudaimonia» греков нет ничего общего. А в иудаизме вообще не существует понятия «счастье», для которого, пожалуй, и не найти в Библии подходящего по значению слова, за исключением, разве что, «благо» – чувство удовлетворения от положительной обратной связи с Небом или с ближними. Вот, к примеру, в Книге Псалмов: «Блаженны справедливые». Иудаизм признает только радость: «Радуйся, юноша, в юности своей!» – говорит один из стихов Экклесиаста Здесь «радость» эфемерна, словно огонь мрачного Гераклита: победа огня – это его же погибель Радость, в которой заложено нечто ей противоположное, но, по сути, обусловливающее ее существование.

И что остается нам от всей нашей радости твоей и моей, Илана? Быть может, только злорадство. Тлеющие угли погасшего огня. И эти угли мы раздуваем с расстояния в пол земного шара, – в надежде, что хоть на миг, как трепет злорадства, взметнется язык пламени. Какая глупая и напрасная трата сил, Илана. Я сдаюсь. И готов немедленно подписать документы о капитуляции.

А что ты со мной сделаешь? Ну, ясно. Нет иного пути. Самой природой установлено – быть побежденному самцу в услужении. Его кастрируют и произведут в оруженосцы. Он сморщится до размеров Сомо. И таким образом у тебя их окажется двое: один будет истово поклоняться тебе и услаждать по ночам своим исступленно-религиозным служением, а второй из собственного кармана финансировать эти мистические сумасбродства. Что написать на следующем чеке?

Я куплю вам обоим все, что попросите. Рамаллу? Баб-Аллу? Багдад? Моя ненависть умирает, а вместо нее рождается во мне вулканическая щедрость, похожая на ту, что овладела моим отцом на склоне лет: он намеревался завещать все свое состояние на строительство домов на горных вершинах Тавор и Гильбоа – для больных туберкулезом поэтов. Я же использую деньги для того, чтобы вооружить обе стороны, которым предстоит вступить в бой, – бой, который вспыхнет в один прекрасный день между Боазом и Сомо.

А теперь расскажу тебе историю. Набросок романа для горничных. Пролог для трагедии дель арте. Год – тысяча девятьсот пятьдесят девятый. Молодой майор кадровой службы приводит избранницу сердца, чтобы познакомить ее со своим всемогущим отцом. У девушки – славянское лицо, мечтательное и влекущее, хотя его вряд ли можно назвать красивым в общепринятом смысле. Оно кажется детски удивленным, и есть в этом выражении нечто пленяющее сердце. Четырехлетней привезли ее родители из Лодзи. Их уже нет в живых. Кроме сестры, живущей в киббуце, не осталось у нее на всем белом свете ни одного близкого человека. После демобилизации из армии зарабатывает она на жизнь литературной правкой в популярном еженедельнике. И надеется напечатать свои стихи.

Этим утром она заметно обеспокоена: все, что слышала она о его отце, не предвещает ей ничего хорошего. Ни внешний облик ее, ни происхождение наверняка не могут ему понравиться, а о взрывах его гнева она знает ужасающие истории. И, стало быть, эта встреча с отцом видится ей неким испытанием, от которого зависит ее судьба. После некоторых колебаний она решила надеть гладкую блузку и цветастую весеннюю юбку, быть может, стремясь эффектнее выявить образ удивленной девочки. Даже гусар ее, одетый в накрахмаленную форму, выглядел несколько напряженным. У ворот виллы, расположенной между Биньяминой и Зихроном, шагая взад и вперед по гравиевой дорожке, зажав в пальцах, словно пистолет, толстую сигару, поджидает их Володя Гудонский – крупный торговец земельными участками и импортер железа. Царь Владимир Грозный. О котором, между прочим, рассказывают, что еще в бытность его поселенцем-первопроходцем, однажды, в 1929 году, когда пришлось ему охранять каменный карьер, он один, вооружившись кувалдой каменотеса, убил трех грабителей-арабов. А еще про него рассказывают, что его любовницами были две египетские принцессы. И такой эпизод: после того, как, занявшись импортом, он разбогател на поставках британской армии, верховный наместник Британии в Палестине однажды на каком-то приеме назвал его в приливе симпатии «клевер джу» – «умный еврей»; в ответ на это Царь не сходя с места, громовым голосом вызвал его на боксерский поединок, прямо средь шумного бала, а когда наместник не принял вызова, обозвал его «бритиш чикен» – «английским цыпленком».

Гусара и его избранницу угостили по прибытии гранатовым соком со льдом и повели осматривать просторы вотчины, плантации которой обрабатывают поденщики – черкесы из Галилеи. Здесь есть бассейн в саду – с фонтаном и золотыми рыбками. Есть розарий с редкими сортами роз, доставленными из Японии и Бирмы. Зеэв-Биньямин (все русские евреи – Владимиры – носили от рождения имя Зеэв-Биньямин) говорит без умолку, ораторствует воодушевленно и красочно, превосходит самого себя, с преувеличенным восторгом ухаживая за подругой сына. Срывает и подносит ей каждый цветок, на котором останавливается ее взгляд. Размашистым жестом обнимает ее за плечи. Прощупывает, как бы шутя, их острые косточки. Присуждает ей почетные степени, которыми принято определять стати чистокровной породистой кобылки. Его глубокий, хранящий русские интонации голос истекает восхищением перед красотой ее щиколоток. И, внезапно зарычав, он требует, чтобы ему немедленно были показаны коленки.

А тем временем у наследника престола было решительно и бесповоротно отобрано право голоса на протяжении всего визита. Ему не позволили произнести ни звука. Что же еще оставалось – улыбаться по-идиотски да время от времени подносить огонь к потухшей сигаре отца. Даже теперь, в Чикаго, спустя семнадцать лет, когда он пишет для тебя воспоминания о том дне, ему внезапно кажется, что эта идиотская улыбка вновь разлита по его лицу. Старое привидение появляется вновь, раздувая неостывшую золу моей ненависти к тебе, потому что ты так изумительно включилась в эту игру тирана. И даже согласилась, заливаясь смехом гимназистки, показать ему коленки. Прелестный румянец проступил при этом на твоем лице. А я наверняка побледнел, как мертвец.

А затем молодая пара была приглашена к обеду в столовой, где из французского окна с высоты зихронского утеса открывался вид на Средиземное море. Лакеи – арабы-христиане, облаченные в черные фраки, – подают водку в сопровождении селедки, и похлебку, и мясо, и рыбу, и фрукты, и сыры, и мороженое. И, стакан за стаканом, горячий чай – прямо из самовара. Любое извинение или отказ вызывают титанический взрыв гнева.

Вечером, в библиотеке, царь намеренно удушает начало любой фразы, которую затюканный принц пытается произнести: отец по уши занят КРАСАВИЦЕЙ (именно так, по-русски, он называет ее), и мешать ему нельзя. Ей предлагают что-либо сыграть на фортепьяно. Просят прочитать стихи. Устраивают экзамен – литература, политика, история искусств. На граммофоне – пластинка: звучит вальс – и ей предстоит танцевать с этим слегка опьяневшим гигантом, наступающим на ноги. На все это она соглашается с легкостью, подхватывая шутливый тон, словно стараясь доставить радость ребенку. А затем старик начинает рассказывать сальные анекдоты самого похабного толка. Лицо ее заливается краской, но она не лишает старика удовольствия слышать ее заливистый смех. В первом часу ночи диктатор наконец-то умолкает, захватывает двумя коричневыми пальцами кончик своего густого уса, закрывает глаза и засыпает глубоким сном прямо в кресле.

Молодые, обменявшись взглядами, решают оставить ему прощальную записку и уехать: они ведь с самого начала не собирались ночевать здесь. Но едва двинулись они, на цыпочках, к выходу, как Царь срывается со своего места, целует красавицу в обе щеки, и следом – долгий поцелуй в губы. Награждает оглушительным подзатыльником сына и наследника. А в половине третьего ночи он звонит в Иерусалим, поднимает обалдевшего Закхейма, плетущего в сладком сне очередные козни, осыпает его, словно градом падающих с неба камней, приказаниями – завтра же с утра приобрести в Иерусалиме квартиру для молодой пары, пригласить «весь мир и его жену» на свадебную церемонию, которая состоится через «девяносто дней, считая со вчерашнего».

Но мы-то приезжали к нему всего лишь для «ознакомительной встречи». О свадьбе мы между собою не говорили. Вернее, ты говорила, а я пребывал в сомнениях. На нашу свадьбу, которая и в самом деле состоялась спустя три месяца, как раз он-то и забыл прийти: за это время он нашел себе новую любовницу и отправился провести с нею медовый месяц в норвежских фьордах. Был у него такой обычай – по крайней мере, дважды в год устраивать нечто подобное с новыми любовницами.

В одно прекрасное утро, спустя короткое время после нашей свадьбы, когда я торчал на бригадных маневрах в Негевской пустыне, он появился у тебя в Иерусалиме и стал осторожно, едва ли не с робостью, внушать тебе, что сын его, к величайшему сожалению, – более чем «бюрократическая душа», а вот вы двое, ты и он, «подобны орлам в неволе». И посему на коленях умоляет он, чтобы ты согласилась провести с ним «только одну волшебную ночь». И незамедлительно поклялся всем для него святым и дорогим, что и мизинцем к тебе не притронется, – ведь он же не мерзавец и не подлец; он всего лишь будет слушать, как ты музицируешь и читаешь стихи, гулять с тобой в горах, окружающих Иерусалим, и завершится все в час «метафизического рассвета» осмотром окрестностей с башни, венчающей одно из зданий в центре Иерусалима. Поскольку ты ему отказала, он обозвал тебя «маленькой польской лавочницей, хитростью подчинившей себе моего сына», и лишил тебя своего благоволения. (В те ночи мы с тобой уже начали возбуждать себя игрой в «третьего в нашей постели». Хотя тогда мы еще не выбрались из мира иллюзий. Действительно ли Царь был первым «третьим» в твоем воображении? Это и был тот первый раз, когда ты солгала мне?)

Когда родился Боаз, Володя Гудонский почему-то находился на севере Португалии. Однако позаботился передать нам оттуда чек на имя некой сомнительной итальянской фирмы, приславшей в наш адрес официальное удостоверение, свидетельствующее, что где-то в Гималаях есть заброшенная вершина, которая отныне на всех географических картах будет называться "Пик Боаза Гидона". Проверь, существует ли это удостоверение и поныне. Быть может, твой мессия построит там новое поселение. А в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, когда Боазу было два или три года, Володя Гудонский решил уединиться от мира. Армию своих любовниц он разгоняет ко всем чертям, над Закхеймом издевается, словно варвар-скиф, а нас решительно отказывается принимать, даже для краткой беседы: мы в его глазах – гниль. (Заметил ли он что-нибудь с высоты своего царского трона? Возникли ли у него какие-то подозрения?) Он запирается на своей вилле, нанимает двух вооруженных охранников и посвящает дни и ночи изучению персидского языка. А затем – книгам по астрологии и системе доктора Фельденкрайза. Врачей, которых посылает ему Закхейм, он прогоняет, как собак. Однажды он единым взмахом руки увольняет всех своих рабочих. С той поры его фруктовый сад постепенно превращается в джунгли. А потом наступает день, когда он прогоняет всех своих слуг и телохранителей, оставив при себе лишь одного старого армянина – чтобы играть с ним в биллиард в подвале разрушающегося дома. Отец и этот армянин спят на раскладушках в кухне, питаются только консервами и пивом. Дверь, ведущая из кухни в остальную часть дома, забита крест-накрест досками. Деревья в саду разрастаются так, что через выбитые стекла в окнах верхнего этажа их ветви проникают в комнаты. Травы и кусты растут в комнатах на первом этаже. Крысы, змеи, ночные птицы гнездятся в коридорах. Вьющиеся растения взбираются по двум лестничным пролетам, достигают второго этажа, расползаются по комнатам, рассекают потолок, поднимают черепицу, вновь вырываясь к солнцу. Полные жизненных соков корни пробиваются сквозь декоративные плитки пола. Десятки, а может, сотни голубей реквизировали этот дом в свою пользу. Но Володя Гудонский разговаривает на беглом фарси со своим армянином. И еще – он обнаружил слабое место в системе Фельденкрайза и предал его книгу огню…

В один прекрасный день мы, с риском для жизни презрев его библейское проклятие, отправляемся втроем навестить его. К величайшему удивлению, он принимает нас с радостью и даже нежностью. Крупные слезы катятся по его новой густой толстовской бороде, которая, между прочим, закрыла его брежневскую рожу. Он обращается ко мне по-русски, называя меня «найденыш». Боаза он также зовет «найденышем». Каждые десять минут он тащит Боаза в подвал и всякий* раз после такого захода сует ему в руку подарок: золотую монету времен турецкого владычества. Тебя он называет «Нюся», «моя Нюся» – так звали мою мать, которая умерла, когда мне было пять лет. Он причитает по поводу твоего воспаления легких, обвиняя врачей и себя самого. И в конце концов, теряя остатки сил, начинает гневаться на тебя за то, что ты нарочно хочешь подохнуть, чтобы досадить ему, и поэтому все свои «сокровища» он завещает на строительство жилищ для поэтов, умирающих с голоду.

Он и в самом деле начал пускать свои капиталы по ветру: толпы мошенников коршунами налетали на него, выманивая пожертвования то в фонд заселения Галилеи евреями, то для придания голубого цвета водам Красного моря. Нечто подобное почему-то происходит и со мной в последнее время. Закхейм действовал, проявляя терпение и осторожность, чтобы перевести все имущество на мое имя. Но старик встрепенулся и вступил с ним в борьбу. Дважды он увольнял Закхейма (а я нанимал его). Выставил против него целую батарею адвокатов. За свой счет привез из Италии трех сомнительных профессоров, засвидетельствовавших, что он – в здравом уме. В течение примерно двух лет имущество таяло на глазах. Пока Закхейму не удалось добиться постановления о принудительном обследовании, а затем – и решения о госпитализации. И тогда Царь снова изменил тон, написал и подписал для нас подробнейший документ о наследстве, приложив к нему краткое, исполненное меланхолии письмо, в котором прощает нас, просит простить его, предостерегает меня на твой счет, а тебя – на мой, умоляет нас пожалеть ребенка и завершает такими словами: «С трепетом склоняюсь я перед глубиной ваших страданий».

С тысяча девятьсот шестьдесят шестого года он отдыхает в отдельной комнате санатория на горе Кармель. В молчаливом изумлении смотрит на море. Иногда я навещал его, но он не узнавал меня. Верно ли то, что рассказывает Закхейм: будто ты продолжаешь его время от времени навещать? Во имя чего?

На его деньги мы построили виллу в Яфе-Ноф. Хотя и заброшенный замок между Биньяминой и Зихроном все еще записан на мое имя. Закхейм утверждает, что стоимость его достигла максимума, и умоляет меня продать его поскорее, пока мода не переменилась. Может быть, я завещаю все для реализации каких-нибудь проектов? Скажем, для осушения болот Хулы или обеления вод Черного моря? Для призрения бездомных собак? А почему бы не завещать все Боазу? Или Сомо? Или им обоим? Я воздам твоему Сомо за все: за цвет его кожи, за его рост, за все его обиды. Наделю его запоздалым приданым. Мне нечего делать со своей собственностью. Или со временем, все еще остающимся у меня.

А быть может, я никому ничего не оставлю. Напротив, я вернусь туда. Поселюсь в разрушающейся кухне, сорву доски, которыми заколочена дверь, отделяющая кухню от остального дома, и начну постепенно восстанавливать все. Починю бездействующий фонтан. Запущу в бассейн золотых рыбок. Я тоже намерен создать поселение. И быть может, мы вдвоем убежим туда? Скажем, как пара поселенцев-первопроходцев, восстанавливающих разрушенный дом? В твою честь я облачусь в сутану, покрою голову черным капюшоном?

Только напиши мне, чего ты хочешь. Я все еще не дал тебе ответа: почему развелся с тобой? Среди бумаг на моем письменном столе лежит листок, на котором я записал, что слово «ритуал» происходит от латинского «ритус», что примерно означает «истинное состояние». А быть может, «устойчивая привычка». Что же до слова «фанатизм», то, возможно, оно происходит от «фанус» – «храм» или «место для молитвы». А что есть «скромность»? «Скромность» в смысле «смирение»? На латыни это понятие выражается словом «гумилус», которое происходит, по-видимому, от «гумус» – «земля». Смиренна ли земля? Скромна ли она? На первый взгляд, каждый может делать с ней все, что только пожелает. Проникать в ее лоно, изменять ее, бросать в нее свое семя. Но в конце концов, она поглощает всех, кто посягает на нее. И пребывает в вечном молчании.

У тебя есть материнское лоно – и в этом твое преимущество. Это – ответ на твой вопрос. Изначально не было у меня шанса, и потому я бежал от тебя. Пока твоя длинная рука не настигла меня в моей пещере. Твоя победа – детская игра. С расстояния в двадцать тысяч километров тебе удалось поразить пустой, оставленный экипажем танк.

Десять минут до полуночи. Буря слегка поутихла, но электричества все еще нет. Быть может, я позвоню Аннабель, моей секретарше, разбужу ее. Попрошу ее достать виски и приготовить мне легкий ужин – ужин для полуночников. Сообщу ей, что я уже в дороге. Она разведена, ей около тридцати, она желчна, миниатюрна, носит очки, чудовищно работоспособна. Всегда одета в джинсы и по-медвежьи тяжелые свитера. Не выпускает изо рта сигарету. Вызову такси и через полчаса уже позвоню у ее двери. Как только она откроет, я ошеломлю ее тем, что заключу в объятия, прильну губами к ее губам. Прежде, чем успеет она оправиться от изумления, я попрошу ее руки и потребую немедленного ответа. Мое знаменитое имя плюс ореол угрюмого мужчины, плюс дух боевых сражений, которым веет от меня, плюс мое богатство, минус любовь, плюс опухоль, удаленная из почки, – все это в обмен на ее потрясенное согласие носить мою фамилию и заботиться обо мне, если болезнь обострится. Я куплю ей очаровательный домик в одном из очаровательных предместий, но при условии, что вместе с нами будет жить и ненормальный шестнадцатилетний гигант, которому будет позволено приглашать домой девушек без всяких обязательств с его стороны оставлять свет в ванной и открытые двери для контроля. Билеты будут посланы ему в Хеврон уже завтра утром. А обо всем остальном позаботится Закхейм.

Все напрасно, Илана. Моя ненависть осыпается с меня, словно старая штукатурка. Неоновый свет мерцает в комнате, мечи молний, рассекая ночь, падают в темное озеро, и я не в силах растопить холод, засевший у меня в костях. По существу, все предельно просто: из-за перерыва в подаче электроэнергии прекратило работать и отопление. Мне пришлось встать и надеть куртку, но лучше от этого мне не стало. Ненависть моя проскальзывает сквозь пальцы, выпадает из них, словно меч, выскользнувший из рук Голиафа, после того, как поразил его камень, пущенный из пращи Давидом. Этот меч поднимешь ты и им же меня уничтожишь. Но гордиться тебе нечем: ты убила умирающего дракона. Быть может, тебе это зачтется как акт милосердия.

Только что из тьмы прозвучала сирена. За окном – полная тьма, кроме тонкой фиолетовой радиоактивной линии на поверхности воды у горизонта. Сирена в кромешной мгле, там, во внешнем.мире, – это, по слову Иисуса, «плач и скрежет зубов». Был ли это корабль? Или поезд, пришедший из прерий? Трудно сказать, потому что ветер, свистит в неистовстве, на одной ноте – пронзительной и высокой. И все еще нет электричества. Глаза мои болят оттого, что пишу я при этом свете, которым только морг освещать. Здесь, в оффисе, есть у меня кровать, шкаф и небольшая ванная. Но почему-то узкая кровать, зажатая между двумя металлическими канцелярскими шкафами, вдруг нагоняет на меня панический страх. Будто распростерто на ней мертвое тело. А это всего лишь моя одежда, которую я, в спешке вывалил из чемодана, когда утром вернулся из Лондона.

Снова слышна сирена. На сей раз – близко. Итак, это не корабль и не поезд, а, определенно, сирена автомобиля какой-то аварийной службы. Карета скорой помощи? Полицейская машина? Совершено преступление на соседней улице? С кем-то стряслась большая беда? Или вспыхнул пожар, дом загорелся изнутри, угрожая гибелью всем своим обитателям и всему кварталу? Человек решил, что с него довольно, и бросился с крыши небоскреба? Взявший меч от меча и погиб?

Аварийное освещение заливает меня бледностью. Этот призрачный ртутный свет подобен тому, что бывает в операционных. Некогда я любил тебя, и представлялась мне такая картина: ты и я сидим летним вечером на балконе нашего дома, перед нами – холмы Иерусалима, а ребенок играет в кубики. Стаканчики с мороженым на столе. Вечерняя газета, которую мы не читаем. Ты вышиваешь скатерть, а я мастерю цаплю из сосновой шишки и лучинок. Такая вот картина. Мы не смогли. А теперь поздно.

Вампир

* * *

(Записка, врученная Закхейму)

Здравствуйте, адвокат Закхейм. Записку эту я вручу Вам в конце нашей сегодняшней встречи в кафе "Савийон". Больше я с Вами встречаться не стану. Мой бывший муж найдет другой способ передавать мне свои письма. Не вижу причины, почему бы ему не посылать их по почте, как отныне буду делать я. Я пишу эту записку, потому что мне было трудно сказать Вам прямо в лицо, что я ненавижу Вас. Всякий раз, когда я вынуждена была пожимать Вашу руку, я чувствовала, будто держу лягушку. Гнусная «сделка», касающаяся наследства Алека, на возможность которой Вы намекнули, была последней каплей, переполнившей чашу. Может быть, тот факт, что Вы оказались свидетелем моего несчастья, окончательно сбил Вас с толку. Вы моего несчастья не поняли, да и сегодня ничего не понимаете. Мой бывший муж, мой теперешний муж и, возможно, мой сын знают и понимают, что случилось тогда. Но только не Вы, господин Закхейм. Вы – вне игры.