Текст книги "Ее наемник (ЛП)"
Автор книги: Аманда Маккини
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
26
СЭМ
Что-то внутри меня сдвинулось, когда он наконец произнёс то, что так давно носил под кожей. Казалось, будто одна из частей чудовищной головоломки, которую я пыталась собрать – «Римские воры», преступный мир, его прошлое – вдруг легла на своё место. Мать. Убийство. Боль, проросшая в него, как корни ядовитого растения. Вот что вело им столько лет. Вот что сделало его тем, кем он стал.
Роман снова вернулся к ножу – словно пытаясь отточить не сталь, а собственные рваные мысли.
Между нами повисла тягучая пауза. Я искала слова – осторожные, нужные, правильные. Но их не существовало.
Он заговорил первым. Голос был низким, ровным, словно он читал чужую историю, а не свою собственную:
– Моя мать была жертвой торговли людьми.
Сердце у меня дрогнуло, будто ударилось о рёбра.
Он продолжил, не поднимая глаз, глядя только на холодный блеск металла, который тер о камень всё сильнее:
– Больше тридцати лет назад. В Ирландии… в тех трущобах, где я рос. Меня похитили, когда мне было девять. Они держали меня на цепи – как собаку – всего в трёх кварталах от дома. Через несколько дней меня вернули матери. Сказали: если она не будет делать всё, что они велят… меня убьют.
Нож со злостью скользнул по камню. Скрежет был таким резким, будто по моим нервам провели лезвием.
– Они использовали меня, чтобы сломать её. Она… подчинилась. Годами. Мужчины приходили в наш дом. Ебанные животные. Когда она не слушалась, они забирали меня на несколько часов. Я думал, что меня похищают снова. Но теперь понимаю… – его голос сорвался на хрип, – что возвращали меня только тогда, когда она уже снова подчинилась. Теперь понимаю, почему каждый раз, когда дверь закрывалась за ними… её глаза становились пустыми. Пустыми, как зимнее небо. Они забирали у неё частичку души.
Он провёл лезвием так резко, что камень под пальцами вздрогнул.
– В конце концов они забрали всё. Убили её и бросили тело в переулке. Как мусор.
Солнечный луч упал на его лицо, и на мгновение в его глазах вспыхнуло что-то дикое, хищное, почти нечеловеческое. И только тогда я заметила кровь – яркую, свежую, струящуюся по его ладони и пальцам. Нож рассёк ему руку.
– Роман! – я рывком поднялась, упала на колени перед ним и схватила его запястье. – Ты весь в крови. Ты порезался, ты…
Он не сопротивлялся – даже не заметил. Его дыхание было тяжёлым, раскалённым от гнева, а не от боли. Он был где угодно – но не здесь.
Я аккуратно вытащила нож из его руки, уложила на подушку из папоротника и повернула его ладонь к свету.
Глубокий, рваный порез тянулся от верхней части запястья к подушечке большого пальца. Кровь пульсировала так сильно, будто сама рана дышала.
– Господи, Роман…
Он даже не моргнул.
– Роман. Посмотри на меня. – Я сжала его запястье крепче. – Пожалуйста. Сделай вдох.
Он повернулся. Глаза – широко раскрытые, но не сфокусированные, как у человека, которого вырвали из кошмара, а он ещё не понял, где проснулся.
– Вот так. Вдох… и выдох.
Я смотрела, как его лицо постепенно меняется – гнев тает, как воск от пламени. Сжатая челюсть разжимается, плечи опускаются.
Он моргнул. И только потом заметил кровь.
– Это глубокий порез, – сказала я тихо. – Есть аптечка?
– Всё в порядке, – отрезал он.
– Нет. Совсем не в порядке. Нужно обработать.
Он попытался выдернуть руку – резко, раздражённо, по-своему гордо.
Я перехватила сильнее – и да, моё движение действительно напоминало капкан.
– Перестань. Чёртов упрямец. – Я качнула головой. – Ты же знаешь, что хуже всех переносишь заботу?!
Его мимолётная гримаса подтвердила, что я попала точно в цель.
Я вытерла кровь краем его же футболки, чувствуя, как горячая жидкость впитывается в ткань. Рана оказалась глубже, чем я ожидала. И я знала: если отпущу сейчас – он уйдёт из-под моих рук, как дикий зверь, которому помощь кажется ловушкой.
Одной рукой удерживая его, другой я дотянулась до рюкзака, который почти свисал за пределы досягаемости. Нащупала аптечку. Тряслись ли у меня руки? Возможно.
Перекись зашипела на ране, и кровь смылась, обнажая мясистый разрез.
– Нужно наложить шов, – прошептала я, больше себе, чем ему.
Когда я подняла глаза, он смотрел не на руку, не на рану – на меня. Внимательно. Почти ошеломлённо. В его взгляде было что-то… новое. Будто он не мог понять, почему я не позволяю ему тонуть в собственном гневе.
И почему не боюсь его.
Я почувствовала, как щеки вспыхнули тёплом. Вернулась к делу – к тому, что внезапно стало важнее, чем страх, чем сомнения.
Я не знала, как накладывать швы. Боже, я даже не знала, как правильно держать иглу, если она мне попадётся. Но я знала: я не оставлю его с раной, которая может его погубить.
В рюкзаке не было медицинских пластырей, зато был чёрный скотч и ножницы.
– Ну что ж, будем творить, – прошептала я себе под нос.
Я разрезала скотч на тонкие полоски и осторожно стянула края раны вместе, наклеивая одну за другой.
Каждое прикосновение, каждое движение между нами было странно заряжено. Я чувствовала, как воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, как будто можно было потрогать пальцами это электричество.
Закрепив последнюю полоску, я отрезала узкую ленту от своей эластичной повязки, которой давно заменила обувь, и обернула вокруг его ладони.
– Всё. – Я выдохнула. – И, пожалуйста, не используй эту руку до конца дня. Никаких ножей, никаких драных камней, никаких вспышек ярости. Рана должна затянуться, иначе будет заражение. Просто… – я посмотрела ему в глаза, – хотя бы минуту побудь человеком, который позволяет себе отдохнуть.
Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, снова поднялся к глазам.
И в нём мелькнуло то, что я не умела расшифровывать, но очень хотела понять.
27
РОМАН
«Просто… отдохни минутку».
Эти слова, такие мягкие, почти шепотные, ударили во мне в самое нутро, словно кто-то потянул за давно заржавевшую цепь воспоминаний. Последний раз, когда мне говорили «расслабиться», я был мальчишкой – жалким, болезненно худым одиннадцатилетним пацаном, который шёл за матерью по пятам, потому что боялся, что если отпустит её хотя бы на миг, то потеряет навсегда.
Я помню то утро – запах дешёвого кофе, солнечные лучи, робко пробивающиеся сквозь грязное окно, и её руки, уставшие, но всё ещё нежные, когда она переворачивала на сковороде блины. Я требовал помочь, не потому что мне хотелось – нет, я просто не мог сидеть спокойно. Я ждал. Всегда ждал. Когда вернутся те мужчины, когда снова постучат в дверь, чтобы увезти её, заставить работать, сломать ещё чуть-чуть.
Она улыбнулась – устало, криво, но всё ещё как-то по-матерински – и сказала: «Расслабься, Роман… пожалуйста. Хотя бы минутку. Ты должен научиться просто дышать, мой прекрасный мальчик».
И тогда, в тот последний мирный день, она испекла для меня печенье с шоколадной крошкой. Печенье – обычная мелочь, но для меня оно стало последним жестом чистой, искренней нежности, не связанной ни с болью, ни с торгом, ни с грязью.
Это был последний раз, когда женщина сделала для меня что-то просто так. Не потому, что её заставляли. Не потому, что её жизнь висела на нитке. Не потому, что ей нужно было что-то от меня. Просто… потому что она меня любила.
С тех пор забота стала чем-то диким, почти невозможным. Принять помощь – сродни признать слабость, открыть дверь туда, где уже некому защищать. И я построил вокруг себя стену – высокую, тяжёлую, неприступную, выстроенную из страха, злости, выживания. Люди обходили меня стороной, и я не винил их: внешний вид говорил за меня – этот мужчина не нуждается ни в чьей руке, и если бы даже нуждался, он бы её оттолкнул.
Наверное, они были правы. Или, возможно, они никогда не пытались узнать меня ближе – и потому так и не узнали, что творилось под оболочкой хищника, которого они в мне видели.
До сегодняшнего дня.
Эта женщина, Саманта Грин – красивая, сильная, слишком умная для своего же блага и чертовски упрямая – вдруг решила, что я заслуживаю помощи. Что мою рану нужно перевязать. Что моё отчаянное, бешеное сердце может хоть на секунду остановиться и позволить кому-то приблизиться.
Она коснулась меня – и всё внутри меня перевернулось. Это было странно, сбивало дыхание. Успокаивало. Унижало. И, как ни стыдно признать… волновало до дрожи.
В её прикосновении, в её тихой настойчивости было что-то такое, что запустило внутри меня процесс, который я не мог остановить – словно в глубине моей души, покрытой копотью, грязью и старыми шрамами, кто-то разжёг маленькое пламя. Едва различимое, слабое – но настоящее.
Пламя, которое вспыхнуло ради неё. Ради Саманты Грин.
Пламя, которое напомнило мне, что в мире всё ещё есть свет.
И что, возможно, даже в месте, таком тёмном, как я, может найтись уголек, способный разгореться.
Крошечный огонёк в беспросветной тьме.
И он горел её именем.
28
СЭМ
Он мягко опустился на землю рядом со мной – тяжёлый, сосредоточенный, но в движениях его было что-то осторожное, почти бережное. Роман поставил локти на колени, как человек, который знает, что сейчас придётся столкнуться с собственными демонами, и уже заранее смиряется с их тяжестью.
«Что с тобой стало потом?» – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё было напряжено до боли. – «После того, как они… убили твою мать у тебя на глазах?»
Он замер, будто подбирая ответы из той глубины, куда не заглядывал много лет.
«Я убил человека. Это было мое первое убийство», – произнёс он наконец, так просто, будто говорил о чём-то обыденном.
«Когда тебе было двенадцать?»
«Да. Кухонным ножом».
С дерева рядом с нами сорвался засохший лист и, чуть покружив, лег на землю. Мы оба проводили его взглядом, будто эта маленькая, ничего не значащая деталь давала нам передышку перед новым ударом.
«Ты… сожалеешь?» – выдохнула я почти неслышно.
«Нет».
«Но это ведь не принесло тебе облегчения. Убийство того человека не вырвало из тебя всё, что в тебе гнило. Верно?»
Он поднял голову и посмотрел прямо мне в глаза. И в этот короткий миг между нами промелькнуло что-то – узнавшее, тёмное, огромное. Он почувствовал, что я понимаю, пусть и не до конца, ту извращённую логику мести, что жила в нём с детства.
Роман взял щепотку земли и медленно пропустил её сквозь пальцы, как будто изучал каждую пылинку.
«В ту ночь было двое ублюдков», – сказал он наконец. – «Двое убивали мою мать. Я успел убить только одного. Второй убежал».
«Кого ты убил?»
«Ойсина Кассана».
У меня расширились глаза. Я знала это имя. Слишком хорошо.
«А другой?»
«Его сын. Коннор Кассан. Тот, кто стал главой одной из крупнейших группировок торговли людьми в мире. Тот, кто стоит за твоим похищением. Человек, с которым я должен был встретиться сегодня… впервые в жизни».
Меня бросило в холод. Всё складывалось в ужасающую картину, такую логичную, что от неё хотелось закричать.
«Ты хочешь сказать, что сын убийцы твоей матери – это тот самый человек, которому я должна была стать… товаром? Маткой? Рабыней?»
«Да».
Последний кусочек мозаики лёг на своё место с сухим, ледяным щелчком.
«То есть вся твоя жизнь… твоя охота, твоя одержимость – это месть за неё».
Он не ответил. Но в этом молчании звучала такая тяжесть, что слова были не нужны.
И тогда я поняла – я была для него средством. Важным, нужным, но всё же средством. Дорогой к Коннору. И почему-то это царапнуло внутри, оставив неприятную, болезненную пустоту.
«Даже несмотря на то, что ты убил человека, убившего твою мать… ты всё равно пойдёшь за его сыном? По принципу “око за око”?»
Он фыркнул, с резкостью, за которой пряталась ранимость:
«Я не жду, что ты поймёшь».
«На твоём месте я бы передумала, Роман».
Он поднял на меня глаза. В них был мрак долгих лет – но и что-то ещё.
Я хрипло продолжила:
«Ты с двенадцати лет этим живёшь? Ты мстишь?»
«После того как я убил Ойсина… я думал, что всё. Что справедливость восторжествовала. Я жил на улице до шестнадцати. Потом поселился у друга – у него был дом… хоть какая-то стабильность. Днём работал посудомойщиком, ночью толкал наркотики. Искал любую информацию о CUN и о тех, кто выжил той ночью. Я даже не осознавал, что уже работаю под прикрытием».
Он усмехнулся почти незаметно – горько, устало.
«Потом я собрал немного денег и улетел в Америку. Думал, смена страны даст мне новую жизнь. Но боль не проходит, если меняешь декорации».
«Ты возвращался домой?» – спросила я тихо.
«В Ирландию? Нет».
Он поднял маленький камень и бросил его в заросли.
«Наша соседка, Фрейя… она убрала дом после смерти мамы. И сделала своим проклятым долгом присылать мне её вещи. Узнала мой адрес через друга – и пишет, пишет, просит сказать, куда прислать. Я ни разу не ответил».
«Это так тяжело...», – прошептала я.
«Я не хочу все это видеть».
«Но, Роман… может, сейчас это и нужно. Чтобы завершить цикл. Принять. Отпустить. Оставить себе хорошие воспоминания, а не боль».
Он долго молчал.
Потом сказал:
«Моя мать была очень религиозной. Забавно, да?»
«Почему – забавно?»
«Потому что я не понимаю, как человек, верящий в добро, в небеса, в Бога… может терпеть такое. Как она позволила этим мужчинам управлять её жизнью? Почему ни разу не вызвала полицию? Почему…» – его голос сорвался. – «Почему она вообще позволила этому начаться?»
«Она делала это ради тебя».
Он резко покачал головой – почти отчаянно, будто пытаясь стряхнуть с себя саму мысль.
«Она защищала тебя», – повторила я. – «Любой ценой».
Его лицо исказилось болью – настоящей, обжигающей.
«Она бы не одобрила того, кем я стал».
«Ты так говоришь, потому что тебе проще считать себя безнадёжным. Проще ходить по грани, когда уверен, что тебя уже не спасти. Это удобный выход».
Он вскинул брови – удивлённо, почти оскорблённо.
«Роман, ты сделал много неправильных вещей. Я тоже. И что? Измени это».
Мы опять замолчали, наблюдая, как две яркие птицы мелькали между кустами – жёлтые и красные вспышки среди зелени. И казалось, что даже они спорят о том, стоит ли людям исправлять свои ошибки.
«Так ты приехал в Америку… ни с чем?» – спросила я после паузы.
«Ни с чем. Даже без сумки. Получил грин-карту, записался в ВМФ, попал в спецназ. А там узнал, что Коннор продолжает дело своего отца, расширяет сеть. И тогда меня снова засосало. Я вернулся в тень, начал искать связи, собирал информацию. Моя жизнь снова стала узкой тропой охотника».
Он вздохнул – тяжело, будто между рёбрами жили камни.
«Потом Astor нанял меня. Мне было двадцать один. Я получил доступ к ресурсам, информации… и начал использовать каждую миссию, чтобы следить за CUS. Искать Коннора».
Он замолчал на мгновение и затем добавил:
«А во время одной операции в Мексике я случайно оказался на продаже…»
«Людей?» – мой голос дрогнул.
«Да. Я купил девушку. Потом ещё одну. Потом ещё. И люди начали говорить. Я стал “тем, кто покупает”. В чёрных костюмах, с маской на лице. Так я встретил Лукаса Руиса – тайного агента. У него забрали сестру. Мы стали работать вместе».
«И что ты делал с… девушками?»
«Отправлял в реабилитационный центр в Штатах».
«И как они сейчас?»
Он пожал плечами.
«Ты не знаешь?»
«Нет».
«Ты даже не интересовался?»
«Нет».
«Я тебе не верю».
«Мне всё равно».
«Нет, просто тебе больно вовлекаться».
Он взглянул на меня резко, почти сердито:
«Ты слишком эмоциональна».
Я закатила глаза, но тепло в груди всё равно зашевелилось.
«Они хотели бы тебя увидеть. Хотели бы сказать “спасибо”. И ты бы почувствовал… хоть что-то хорошее в себе».
Он отвернулся, но я видела: слова попали точно в цель.
«Astor знает, что ты используешь его компанию ради мести?» – спросила я.
«Догадывается. Он не задаёт вопросов – пока я выполняю работу безупречно. А мои личные мотивы – всего лишь… побочный эффект».
Прошло несколько секунд. Тишина стала почти вязкой.
Я вдохнула, собралась и сказала:
«Я хочу помочь».
Он повернулся ко мне медленно, нахмурившись.
«В чём?»
«Я хочу, чтобы ты нашёл Коннора. Чтобы ты отомстил за свою мать. И я хочу вытащить оттуда этих детей. Роман… они такие же маленькие, как ты был, когда впервые столкнулся с этим миром. Ты хочешь, чтобы они стали такими же ожесточёнными, как ты?»
Роман замер. Эти слова ударили в него глубже любого ножа.
«Отомсти им. Мы заберём детей. Домой. Пожалуйста».
Он сжал челюсть.
«Ты чувствуешь вину только потому, что тебя спасли, а их – нет».
«Это не просто вина. Ты бы видел их лица. Их страх… Я не могу…»
«Перестань», – прошипел он вдруг, и его ладонь взметнулась вверх, требуя тишины.
Он замер – весь стал слухом, инстинктом, напряжённой пружиной.
Глаза сузились, взгляд устремился в джунгли.
«Что?» – прошептала я, и холодный страх проступил вдоль позвоночника.
Он едва шевельнул губами:
«Не двигайся. Мы здесь… не одни».
29
СЭМ
Хаос разорвал воздух прежде, чем я успела осознать хоть что-то. Всё произошло в каком-то невозможном моменте, когда мир будто накренился: Роман резко припал к земле, словно почувствовал вибрацию опасности раньше, чем звук успел коснуться моих ушей, затем рывком поднялся, и в следующее мгновение его уже проглотила тёмная плотность деревьев.
Я ещё не поняла, что именно случилось, но тело уже двигалось само; я сорвалась с места, поскользнулась на рыхлой земле, ухватилась за ствол и, запыхавшись, нырнула в тень, прячась – даже не от кого-то, а от того, что не имело ещё имени. И только тогда увидела.
Капитана.
Одноглазого мужчину, который держал меня в клетке столько долгих, сплетающихся друг с другом недель; человека, который с равнодушным, почти ленивым жестом отрезал палец девушке, а потом – мой. Монстра, от запаха которого до сих пор сводило зубы.
И вместо того чтобы бежать прочь, я ощутила, как что-то жестокое, почти угрожающе горячее поднимается во мне – холодная волна ярости, такая стремительная, что я даже не успела ей удивиться. Я хотела вцепиться в него зубами, ногтями, всем телом – добить то, что уже однажды лишило меня человеческого.
Но Роман его не бил.
И Капитан не сопротивлялся.
Они стояли. Говорили. На испанском.
Как будто их связывало нечто, о чём я ничего не знала.
Мне не нужно было думать.
Рука сама нашла нож, тот самый, что дал мне Роман. Я даже не помню, как сорвалась с места – только слышала свой собственный крик, низкий, рвущийся, такой, каким кричит загнанный зверь, когда его наконец выпускают из ловушки.
Если бы Роман не сбил меня с ног в последний миг, если бы его тело не прижало меня к земле всей тяжестью – я бы вонзила лезвие в горло этому человеку, не задумываясь ни на одну долю секунды.
– Сэм, стой! – крикнул Роман, вырывая нож из моих пальцев и фиксируя мои запястья над головой.
– Убей его! Ты должен убить его, слышишь?! – закричала я, выгибаясь под его весом, почти теряя голос от ярости. – Он заслужил этого! Убей его!
– Сэм. – Его руки сжали мои запястья ещё крепче. – Посмотри на меня. Посмотри на меня, пожалуйста.
Я пыталась вырваться, но его голос, глубокий, спокойный, словно пропитанный землёй под нами, начал растягивать мою ярость, как ткань.
– Дыши. Вдох… выдох… Я здесь. Смотри на меня.
Я поймала его взгляд – настойчивый, тёплый, до боли человеческий.
Я замерла. Воздух наконец вошёл в грудь.
– Вот так, – сказал он тихо.
– Кто… кто это? – выдохнула я.
– Это Лукас Руис, – сказал Роман. – Тайный агент мексиканского правительства. Тот самый, о котором я тебе говорил.
Я моргнула, словно кто-то плеснул мне в лицо ледяной водой.
– Нет… – Мой голос сорвался. – Ты хочешь сказать… он… работал на правительство? Он держал меня в клетке… он… он резал…
– Я знаю, – сказал Роман. И в его голосе впервые слышалась не только твёрдость – там застыла вина.
Я почувствовала, как в животе сжимается что-то горячее, кислотное.
Работа под прикрытием.
Цена.
Грязь, в которую он сам себя погрузил.
Я поднялась, не спуская глаз с Лукаса. И ненависть, которая текла по моим венам, была густой, тёмной, тяжелее любой крови.
– Это часть всего этого дерьма, Сэм, – произнёс Роман, словно заранее пытаясь смягчить удар.
– Это не часть работы. Это извращение, – прошептала я, и голос мой дрогнул.
Но он только устало развёл руками, будто эта правда давно прожита, пережёванная, переваренная.
Они говорили вполголоса, быстро, отрывисто. Я слышала только куски – «шесть миль», «след», «паника», «Коннор пропал».
Я чувствовала, как у меня внутри нарастает страх, но теперь это был не панический, а какой-то усталый, глухой страх, похожий на предчувствие.
Лукас говорил о телах. О том, как он прятал доказательства. О том, что охранники теперь думают, будто это я выкрала нож, разорвала кровать, расправилась с двумя мужчинами и сбежала.
– Так что прикрытие Романа всё ещё работает? – спросила я, собственным голосом удивившись, как спокойно я это произнесла.
– Пока да. Но только пока он не принесёт твою голову, – ответил Лукас.
Меня передёрнуло. Я чуть не улыбнулась от абсурдности.
– Сколько у нас есть времени? – спросил Роман.
– Несколько часов. Потом я ухожу.
Моя дочь рожает сегодня. Я не смогу больше помогать.
И в его усталых глазах на мгновение вспыхнуло что-то пугающе человеческое – сожаление? слабость? надежда? – прежде чем он отвернулся.
Он протянул Роману небольшую сумку – еда, вода, лекарства, ствол. Всё, что можно было собрать в спешке.
– Уходите. Сейчас. Это всё, чем я могу помочь вам.
И, словно тень, растворился в зелени настолько быстро, что я почти подумала, что он и правда был не человеком, а видением, ожившим из моего страха.
