Текст книги "Ее наемник (ЛП)"

Автор книги: Аманда Маккини

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

36

РОМАН

Я продирался через джунгли почти слепо, позволяя злости вести меня вперёд, не думая о том, чтобы обходить заросли или беречь одежду. В моей голове бурлила такая же дикая, необузданная энергия, какая хранилась в этих местах. Шипы впивались в брюки, рвали ткань, царапали кожу, но я не чувствовал ни боли, ни раздражения – только тупое, стучащее яростью сердце. Ветки ломались под моими руками, сучья трещали, словно протестуя против моей яростной решимости идти напролом, не разбирая дороги. Я оставлял за собой след разрушения, как будто сама земля должна была увидеть, что мне больше нечего скрывать и уже нечего терять.

Мне нужно было уйти. Уйти далеко, туда, где не было её дыхания у меня за спиной, её запаха на моей коже, её взгляда, который вонзался в меня сильнее любого ножа. Мне нужно было побыть одному. Дышать. Вдумываться в происходящее, а не тонуть в ней, как в трясине. Мне нужно было снова стать собой – тем холодным человеком, который жил только местью и никогда не позволял никому приблизиться настолько, чтобы отнять у него контроль.

Но я терял его. Терял всё – миссию, ясность мыслей, привычную жестокую собранность. Терял себя. Терялся в её глазах так же глубоко, как сейчас растворялся в этих джунглях.

Медведь был мёртв. Этого факта хватало, чтобы мир поблек, а кровь внутри стала тяжелее железа. Мой друг, мой брат по оружию, единственный человек, которому я доверял так же, как себе. Замучен. Убит. Уничтожен за то, что помогал мне – за то, что отвечал на мою просьбу, на мою чёртову услугу. Он умер не просто так. Он умер из-за меня. Из-за неё.

Эта мысль шла следом за мной, как хищник, наступающий на пятки.

И я повторял: её вина. Саманта Грин, пропавшая американка, вокруг которой завертелась вся моя жизнь – как водоворот, затягивающий всё глубже и глубже. Женщина, из-за которой я впервые усомнился в том, что убийство Коннора Кассана – моя единственная цель, единственный смысл, единственный воздух, который я считал своим.

Что со мной не так?

Да, это была её вина – что она смотрела на меня так, будто видела больше, чем я хотел показать. Что касалась меня – осторожно, но так, что я ощущал прикосновение даже сквозь собственные ожоги. Что улыбалась – этой тёплой, опасной, человеческой улыбкой, от которой я забывал о крови и мраке. Она толкала меня вперёд своими вопросами, своей верой, своим доверием – так, что я сам начинал верить, будто могу быть кем-то другим, не чудовищем в тени, не клинком мести, а мужчиной. Её мужчиной.

Её мужем.

Дом. Дети. Смешной белый заборчик.

Чёрт, даже в голове это звучало нелепо. И всё равно – я видел это. Позволил себе видеть. Позволил себе представить.

Это была её вина. И… моя. Потому что я позволил.

А потом – вина моей матери. Вина женщины, которая не смогла вырваться из собственной клетки, не пошла в полицию, не нашла выхода. Почему она ничего не сделала? Почему позволила этому случиться?

Потому что им нужен был я.

Она умерла из-за меня.

Медведь умер из-за меня.

И внезапно эта мысль стала всепоглощающей: я – проклятие. Ходячая чума, расползающаяся по чужим судьбам, оставляющая только боль и разрушение.

Сэм заслуживала другого. Заслуживала света. Мужчину, который смеётся легко и часто, который дарит спокойствие, а не кошмары. Человека, который делает жизнь мягче, а не превращает её в поле битвы.

Но я не хотел отпускать её. Не хотел, чтобы она уходила, чтобы исчезала из моей реальности так же внезапно, как появилась.

Что за идиот.

И что потом? Что я, чёрт возьми, думал? Она стала бы моей спутницей? Женщиной, живущей среди смерти, среди тьмы, среди кровавых следов, которые я тянул за собой?

Если бы я ушёл. Если бы бросил всё. Перестал преследовать Коннора, отказался от мести. Смог бы я? Имел ли я право оставить неотомщёнными смерть матери? Смерть Медведя?

Они заслуживали большего.

Мои мысли резко оборвались, когда в сгущающихся сумерках что-то белое мелькнуло передо мной. Маленькая точка чистоты в грязном, мрачном мире. Я остановился. Склонился. Среди иссохших ветвей трепетал белый цветок плюмерии, его лепестки раскрывались ко мне, словно он пытался заговорить.

Я опустился на колени и коснулся его пальцами. Такой чистый. Такой беззащитный. Такой неподкупно красивый.

Как Сэм.

Я сорвал цветок и покрутил его между пальцами – как хрупкую идею о жизни, которую я никогда не смогу ей дать.

Она заслуживала любви. Жизнь, в которой её смех част – а не редкость. Человека без моей тьмы внутри.

Я резко поднялся.

Что я сделал? Что, чёрт возьми, со мной было? И что, чёрт возьми, я собирался делать дальше?

37

СЭМ

Роман вернулся глубокой ночью, когда мир за пределами пещеры уже растворился в густой, влажной тьме. На плече у него висел тяжёлый мешок с рыбой, а сам он выглядел так, будто прошёл сквозь целую вечность – глаза налились тусклой краснотой, под ними легли тени, а кожа стала мёртво-бледной, словно ночь выжала из него последние остатки тепла.

Он остановился прямо у входа, чуть пригнув голову под низким каменным сводом, и на миг в его лице отразилось искреннее удивление – огонь, который я разожгла, мягко колыхался, бросая янтарные блики на стены пещеры.

– Кто-то научил меня разводить огонь с помощью камней, – сказала я и тут же спрятала окровавленные пальцы глубже в карманы. Правду он мог видеть и так – два часа борьбы с камнем, четыре сломанных ногтя и упрямство, которое не дало мне сдаться.

Но Роман будто выстроил вокруг себя ледяную стену. Он не ответил. Просто бросил рыбу рядом с порогом, вытащил из рюкзака нож, верёвку, тряпку – всё то, что превращало добычу в пищу. Он сел прямо у входа и начал работать с пугающей, почти холодной механичностью. Я смотрела, как он потрошит каждую рыбу, словно в их телах искал что-то, что могло бы утопить его ярость.

– Роман…

Его плечи напряглись, как лук перед выстрелом. Но он не поднял головы.

– Мы будем об этом говорить? – попыталась я, чувствуя, как в кожаной оболочке молчания между нами копится такая плотность, что она вот-вот лопнет.

– О чём? – его голос был низким, глухим, будто говорил не он, а камень.

Нож скользнул, и голова первой рыбы отлетела в сторону. Я вздрогнула от резкого, мясистого звука.

– О той нелепой напряжённости, которая висит между нами.

– Какое напряжение?

Я едва не рассмеялась от бессилия. Он снова потянул нож, снова удар – и вторая голова полетела на камень с ещё более оглушительным шлепком.

– Об этом напряжении, – прошептала я, чувствуя, как сердце болезненно сжимается.

– Здесь не о чем говорить.

– Хорошо, – выдохнула я, чувствуя, как во мне трещит что-то важное. – Хорошо, Роман. Мы не будем говорить ни о чём.

Но я не выдержала. Ни его молчания, ни этого холодного безразличия, ни того, как он вымещал на рыбе то, что на самом деле разрывало его изнутри.

– Мне жаль твоего друга. Мне жаль твою маму, – слова сорвались прежде, чем я успела подумать, и вдруг вокруг меня стало слишком тесно от эмоций. – Мне жаль, что я всё испортила. Мне жаль, что ты вообще ввязался в эту безумную миссию, когда на самом деле всё, что тебе нужно, – этот чёртов USB-накопитель и Коннор.

Он не повернулся. Просто взял следующую рыбу. Ещё один резкий удар ножа. Ещё кровь на камне.

Я дрожала.

– Мне жаль, что ты думаешь только о мести, а не о тех людях в доме, которых могут отправить туда, где нет ни света, ни выхода! – мой голос стал громче, но он всё равно молчал. – Может, твоя мораль и не сломана, Роман, но твоя цель давно исказилась.

Хлопок очередной отсечённой головы отразился от стен – и что-то во мне сорвалось.

– Ты правда думаешь, что твоя мать хотела бы, чтобы ты посвящал свою жизнь тому, как убить Коннора, а не тому, чтобы спасти детей?! – закричала я так громко, что даже птицы где-то в ночи, казалось, умолкли.

В этот момент он отбросил нож, резко поднялся на ноги и повернулся ко мне с выражением, от которого воздух в пещере стал плотнее.

– Что ты сейчас сказала, Сэм? – его голос будто хрипел от невыносимого напряжения.

– Тех детей! – отступать я не собиралась. – Ты должен их спасти, Роман. Просто должен!

– Я сказал, что разберусь с этим позже!

– Позже? После того, как выбросишь меня в аэропорту? Потому что я для тебя просто груз, который нужно доставить и забыть? Разве не так?

Он моргнул. И впервые за весь вечер в его лице появилось что-то человеческое.

Но я была слишком взбешена, чтобы остановиться.

– Если ты их не спасёшь – это сделаю я. – Я ткнула пальцем ему в грудь, и он вздрогнул, будто от удара. – Я вызову полицию, как только мы доберёмся до Тенедореса…

– Чёрт возьми, Сэм. Ты этого не сделаешь.

– Да, сделаю! Я вернусь—

Он рванулся ко мне с такой скоростью, что воздух будто треснул между нами. Я вскрикнула, пытаясь отшатнуться, но его руки схватили меня за плечи, удерживая, не давая рухнуть.

Он прижал меня к себе – слишком крепко, слишком близко – и посмотрел прямо мне в глаза. В них бушевала ярость, но под ней… была паника. Настоящая.

– Ты не вернёшься в тот дом, Саманта, – его голос сорвался на глухой рык, и он встряхнул меня так, что дыхание перехватило. – Понимаешь? Ты. Не. Вернёшься.

И тогда всё внутри меня оборвалось. Слёзы хлынули сами, без разрешения, и я разрыдалась, потому что всё – он, ночь, страх, боль, любовь – стало слишком тяжёлым.

Он смотрел на меня, и впервые в его взгляде я увидела не только ярость, но и отчаянный, почти звериный страх потерять.

– Ты не вернёшься, – повторил он уже тихо, словно боялся собственных слов. Его подбородок дрожал, огонь отражался в его глазах, делая их ещё влажнее.

– Почему тебе вообще не всё равно? – прошептала я сквозь слёзы.

– Потому что я, блять, не позволю себе потерять себя! – взорвался он, и его голос эхом разнёсся по каменным стенам.

Я замерла. Мир вдруг остановился.

– Нет. Тебе плевать на меня, Роман. Дело ведь... не во мне.

Он схватил меня за подбородок, поднял моё лицо, заставляя смотреть ему в глаза.

– Всегда было о тебе, Сэм. С того самого момента, как я тебя увидел. Ты изменила всё. Мгновенно.

– Тогда перестань убивать, – прошептала я, едва дыша. – Перестань тонуть в этом, Роман.

– Тогда перестань сводить меня с ума, Саманта, – его голос сломался. Слёзы катились по его щекам, стирая линию между яростью и болью. – Чёрт. Я… я никогда… не чувствовал такого ни к кому. Я не думал, что способен чувствовать вообще. Но я чувствую. К тебе. Ты заставляешь меня чувствовать.

Я взяла его руку и прижала её к своему сердцу, которое билось так быстро, будто хотело прорваться наружу.

– Ты тоже заставляешь меня чувствовать.

– Я люблю тебя, Сэм, – выдохнул он, словно признавался в преступлении. – Чертовски люблю. И это сводит меня с ума.

Бабочки внутри меня взлетели, как будто им дали крылья из огня.

– Я тоже люблю тебя, – сказала я, и это была правда, от которой не было спасения.

Он сжал мои волосы в кулаке, притянул ближе, его слёзы смешались с моими.

– Я люблю тебя, – повторил он, будто хотел запомнить вкус этих слов. – Я люблю тебя. Я…

И его губы накрыли мои.

Я отступила, споткнулась о стену, упала на холодный камень, но он удержал меня, не давая уйти. Мир исчез. Вопросы исчезли. Мысли растворились.

Я перестала бороться.

В его поцелуе, в его руках, в этом мгновении – я просто отпустила себя.

38

РОМАН

Ее поцелуй был как наркотик, на который у меня выработалась ломка. Я впивался в ее губы, как голодный зверь, не в состоянии насытиться ее вкусом, ее запахом, самим ее существованием. Мне было мало просто иметь ее. Мне нужно было обладать ею тотально, без остатка, чтобы каждый ее вздох принадлежал мне. Ее запах, смешавшийся с пылью пещеры и ее собственным естественным ароматом, ее прикосновения, обжигающие кожу, – все это лишь разожгло во мне первобытную, всепоглощающую потребность.

Я схватил ее за волосы, оттянул голову назад, заставив обнажить горло, и прижал к холодной стене пещеры. «Прости, что орал, – я прошептал это прямо в ее губы, впиваясь в них снова, чувствуя, как она тает в моих руках. – Я люблю тебя, черт возьми. Но, блять, только попробуй исчезнуть из моей жизни. Я найду тебя. Даже если придется перерезать весь грёбаный мир».

В ответ она не вздрогнула от страха, а лишь глубже запрокинула голову, и в ее глазах вспыхнул тот же огонь одержимости. «Я твоя, – выдохнула она. – Вся». Ее тело стало полностью безвольным в моих объятиях, когда я подхватил ее и опустил на грубую подстилку из наших же курток. Вид ее обнаженного тела на фоне черного камня сводил с ума. Стены пещеры сомкнулись вокруг, создавая иллюзию кокона, отрезанного от всего мира.

Из моего кармана выпал сорванный ранее цветок плюмерии. Она замерла, глядя на него, затем медленно подняла хрупкий бутон. «Для тебя», – прошептал я, и мои слова прозвучали как клятва и угроза одновременно. По ее лицу расплылась улыбка, а на глазах выступили слезы. «Возьми меня, Роман, – выдохнула она, и в ее голосе слышалась не просьба, а мольба. – Пожалуйста, я хочу быть твоей полностью».

Я прижал ее колени к плечам, раздвигая так широко, что она застонала от смеси боли и наслаждения. «Моя», – прорычал я, не в силах больше сдерживаться. Опустившись на живот, я проскользнул языком между ее влажными, готовыми складками. Ее вкус, терпкий и сладкий одновременно, окончательно превратил меня в зверя, одержимого одной лишь целью. Я поглощал ее, облизывая и впиваясь губами в каждую частичку ее теплой, влажной сущности, пока не остановился на ее набухшем, розовом бугорке, пульсирующем от желания.

«Роман, – она выдохнула мое имя, ее пальцы впились в мои волосы, притягивая мою голову ближе. – Пожалуйста...» Но я лишь прикусил нежную кожу на ее внутренней стороне бедра, наслаждаясь ее покорностью. «Кончай для меня, детка. Сейчас же», – мой голос прозвучал низко и властно. Ее тело взорвалось мощной судорогой, крик огласил пещеру, когда она затряслась в мощной волне оргазма. Я не отрывался от нее, сжимая ее бедра и ведя ее через каждую судорогу, глотая доказательства ее освобождения.

Но мне было мало. Я поднялся над ней, входя в нее одним резким, глубоким толчком. Она вскрикнула, ее ноги обвились вокруг моей спины, впиваясь пятками. Она была обжигающе горячей и тесной, ее плоть сжималась вокруг меня с такой силой, что у меня потемнело в глазах и перехватило дыхание. Мурашки, острое, почти болезненное электричество, пробежали по всему моему телу.

«Скажи, чья ты», – потребовал я, двигаясь в ней с животной силой, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг меня.

«Твоя! Чёрт возьми, Роман, только твоя!» – выкрикнула она, и ее глаза потемнели от страсти.

Я наклонился к ее уху, не замедляя ритма, вбивая в нее каждое слово в такт нашим движениям. «Запомни это навсегда. Твое тело, твой крик, твое имя – мой грех, моя собственность. Я проникну в тебя как гребаный яд.»

Мы достигли пика вместе, в оглушительном взрыве плоти и чувств, не в силах больше отделить, где заканчиваюсь я и начинается она. Ее ногти впивались в мою спину, оставляя метки собственности, а по моим щекам текли слезы, смешиваясь с ее потом. И в этот миг абсолютного, животного единения не осталось ничего – ни прошлого, ни будущего, ни всего этого грёбаного мира. Мой разум, все мои мысли, вся накопленная боль – все это улетучилось, словно дым. Я перестал быть собой. Вместо этого я стал чистым, нефильтрованным чувством, полностью поглощенным ею.

«Я так чертовски сильно тебя люблю», – прошептал я, глядя в ее распахнутые, опухшие от наслаждения глаза.

И мы пали вместе, разбившись о скалы невероятной, всепоглощающей эйфории, что унесла нас прочь от реальности, в место, где существовали только мы и эта дикая, совершенная гармония.

39

СЭМ

Я проснулась в объятиях Романа, погруженная в то едва уловимое, но полное силу тайное тепло, которое за последние дни стало для меня чем-то большим, чем просто утешением. Оно превратилось в зависимость, в тихую, осторожную привычку чувствовать его дыхание у себя на шее и знать, что, несмотря на весь хаос вокруг, по крайней мере здесь, в этой крошечной выдолбленной временем пещере, существует маленькое пространство, в котором мне позволено быть живой.

Я моргнула, поворачивая голову, и с каким-то трепетным удивлением поняла, что он всё ещё спит. Это спокойствие, застигшее его, было редким, почти невозможным подарком судьбы – и мысль о том, что в моей близости есть что-то, способное дать ему хотя бы пару часов покоя, согрела меня глубже, чем огонь, потрескивающий у входа. Его грудь вздымалась равномерно, тяжело, глубоко, словно он впервые за много лет позволил себе полностью отдаться забвению сна.

Я лежала тихо, наблюдая за ним, позволяя мыслям медленно возвращаться к событиям последних дней – к тому, как всё закрутилось с безумной скоростью, прежде чем вывернуть мою жизнь наизнанку. Я вспомнила первый момент, когда увидела его в дверном проёме, высокий, хмурый, как воплощённая буря, и как я почувствовала, что этот незнакомец будет решающим поворотом моей судьбы. Я вспоминала, как он вынес меня из того адского дома, как я призналась ему в своих страхах, и как он доверил мне свою боль в ответ.

И среди этих воспоминаний, словно тонкая трещина в стекле, вдруг проступило понимание: сегодня всё должно было закончиться. Сегодня я должна была уйти. В этот день Роман собирался доставить меня в Тенедорес, посадить на самолёт, вернуть меня к прежней жизни. Вопрос только в том, существовала ли эта "прежняя жизнь" ещё где-то там, или исчезла вместе с той версией меня, что когда-то вышла за порог дома.

Меня накрыла тяжёлая, глубокая волна грусти – не легкая тоска, не короткий всплеск, а вязкое, почти физическое ощущение, будто кто-то медленно выжимает из меня воздух. За ней пришли раздражение, растерянность, и я почти рассердилась на себя за эту слабость. Как же эгоистично было печалиться о собственной потере, когда человек рядом буквально рисковал жизнью ради моего спасения, когда дети в нескольких милях отсюда ждали чуда, когда мир вокруг трещал по швам.

Я отвернулась от него и уставилась на темный потолок пещеры, где тени, вырезанные огнём, двигались медленно и беззвучно. Я вспомнила маму, и сердце болезненно сжалось – не от радости, а от страха. Что она почувствует, увидев меня живой после того, как была уверена в моей смерти? Какой удар она получит, когда я снова переступлю порог дома, уже не той женщиной, которой уходила?

Я подумала о детях, о том, как сломалась их жизнь, о том, сколько ещё судеб искалечит эта преступная сеть, если её не остановить. И в то же время я никак не могла понять, почему же всё равно становилось так тяжело на душе, почему грусть не отпускает, будто тлетворная тень.

Я заставила себя сфокусироваться на плане. Через несколько часов мы отправимся в путь. Мы доберёмся до Тенедореса, поймаем машину, он посадит меня на первый же рейс, и моя история с этим островом закончится. Закончится и история с ним.

Я провела дрожащими пальцами по своим волосам, которые за эти дни стали совсем чужими, спутанными, грязными. Я подумала о том, как появлюсь в аэропорту – в рваной одежде, без багажа, без документов, без прошлого. Кто я теперь? Какая «Сэм» вернётся домой?

В рюкзаке Романа было мыло. Вдруг это показалось чем-то вроде последнего маленького шанса вернуть себе хотя бы подобие нормальности. Я решила умыться, хотя бы внешне собрать себя заново, чтобы встретить этот день с выпрямленными плечами и хотя бы видимостью достоинства. Я поклялась себе, что если у меня есть обязанность – то это обязанность быть сильной.

Я тихо выскользнула из его объятий, словно боялась разрушить что-то невидимое между нами, надела одежду и, прежде чем уйти, осторожно вложила белый цветок плюмерии – тот самый, который он сорвал для меня в ночном лесу – в изгиб его руки. Пусть он увидит его, когда проснётся. Пусть поймёт без слов.

С мылом в кармане я спустилась к реке, пробираясь сквозь просыпающийся лес. Воздух пах туманом, влажной землёй и теплом, которое ещё только собиралось родиться на горизонте вместе с солнцем.

Когда я ступила на каменистый берег, в небе уже появлялась первая тонкая полоска рассвета. Я медленно разделась, аккуратно сложив одежду на ветке. Ту, которую он дал мне. Ту, которую я знала – сохраню навсегда.

Я вошла в воду, позволив ей обнять меня прохладой, и, почувствовав, как течение ласково тянет за собой, полностью погрузилась под гладкую поверхность. Этот мир под водой показался мне спокойным и тихим, почти таким же, как тот миг до пробуждения, когда я ещё лежала в его руках.

Я вынырнула, оглядываясь на пещеру сквозь густые деревья, и сердце сжалось так, будто внутри меня что-то тонкое, натянутое, внезапно треснуло. Мысль о том, что я могу больше никогда его не увидеть, обрушилась как удар.

Мыло превращалось в пену между моими пальцами, и пока я мыла руки, плечи, шею, по щекам потекли слезы – сначала сдержанные, тихие, а затем свободные, некрасивые, настоящие. Я больше не могла обманывать себя. Я знала, что не хочу уходить. Я не хотела отпускать его, терять его, отказываться от этого нового, пугающего, но такого настоящего чувства.

Я смотрела, как первые лучи солнца окрашивают верхушки деревьев в оранжево-золотые тона, как фуксия рассвета пронизывает облака тонкими, хрупкими стрелами света, и в этот момент поняла решение с такой ясностью, будто сама земля вложила его мне в ладони.

Я останусь. Я останусь рядом с Романом, пока он не осуществит то, что считает своей неизбежной миссией, пока не добьётся справедливости за свою мать и за друга, пока дети не будут спасены и защищены. А после… после мы уедем вместе. Мы найдём место, скрытое от всех, где солнце будет вставать медленно и мягко, где нас никто не найдёт, и начнём новую жизнь – ту, которую нам обоим так отчаянно нужно прожить заново.

Сегодня я скажу ему, что хочу идти рядом с ним, что хочу принадлежать ему не из страха, а из выбора. Сегодня всё изменится.

Но судьба не дала мне сделать даже шаг к этому признанию.

Потому что именно в тот миг, когда солнце поднялось над горой, чья вершина озарилась алым, чья-то ладонь резким, грубым движением закрыла мне рот, игла вошла в мою шею, ледяная тень раздвинула рассвет – и мир вокруг сорвался в темноту.