Текст книги "Ее наемник (ЛП)"

Автор книги: Аманда Маккини

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

56

СЭМ

Две недели спустя

Прошедшие недели растворились в непрерывном движении, словно время само стремилось улизнуть от воспоминаний, которые теснились у меня в голове, не давая дышать. Мы перемещались с места на место, сбрасывая с себя слои усталости, страха, напряжения, пока тело медленно возвращалось к силе, а душа – к зыбкому равновесию, и всё это ощущалось так, будто я пробираюсь через густой ночной туман, где каждый шаг даётся с усилием, а каждый вдох пропитан тяжестью.

Стоило нам освободить людей из того адского домика, как джунгли затряслись от грохота сирен и моторов. Казалось, сама земля содрогнулась от внезапно нахлынувшего бедлама: пожарные, полицейские, машины скорой помощи – всё это превращало тёмную, влажную чащу в неуместный, почти гротескный карнавал спасателей, которые приехали тушить, как им казалось, простой лесной пожар. Они не были готовы увидеть то, что открывалось их глазам: связанные тела, отчаянные лица, дымящийся металл чужой жестокости, тьму, которую никто из них не ожидал встретить в этих местах.

Коннор Кассан был найден прикованным к шасси грузовика, словно сама земля пыталась удержать его от бегства. Охранники – обессиленные, униженные, привязанные к деревьям, – выглядели так, будто джунгли решили расправиться с ними лично. Двенадцать жертв, измученных, истерзанных, но живых, смотрели на нас пустыми глазами, наполненными болью, которая словно впилась в воздух вокруг. И среди всей этой хаотичной картины – тишина, которую за собой оставили Мак, Райдер и Финис. Они растворились с холодностью настоящих теней, как будто их и не существовало вовсе.

Контакт Романа – Киран – подключился почти сразу, его голос, твёрдый и властный, накрывал местных полицейских, заставляя их подчиняться, даже не пытаясь сопротивляться. Уже через час федеральные агенты спустились на место происшествия, заняв пространство так, будто оно изначально принадлежало им, и каждое их движение говорило о том, что теперь это их история. Наши имена исчезли из документов, как будто их никогда там не было, и эта невидимость странным образом успокаивала – словно мы выскользнули из ловушки, которая могла закрыться в любой момент.

Покинув безумие ночи, мы ехали весь следующий день, пока не добрались до места, где упокоился друг Романа. Там, под шепот ветра и звуки тропических птиц, мы похоронили Медведя, оставив на его могиле крест, сплетённый из тонких, белых цветов плюмерии, словно пытались подарить ему то спокойствие, которого ему так отчаянно не хватало при жизни. В тот момент Роман стоял рядом, не произнося ни слова, но его молчание было плотным, как сталь, и мне казалось, что его боль стала частью самой земли.

На следующее утро мы поехали в больницу, где Мэйзи и Маркус восстанавливались под надзором врачей. Когда я увидела их мать, вцепившуюся в обоих детей сразу, будто боялась, что они исчезнут, если она ослабит хватку, у меня внутри всё сжалось. Она целовала их в макушки, гладя по волосам, шептала что-то, что было слышно только им, и когда её взгляд встретился с моим – полный отчаянной благодарности и неверия – мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть дрожь. Роман стоял рядом со мной, его рука слегка касалась моей, и мне показалось, что мы оба выдержали этот момент только потому, что держались друг за друга.

Мы не задержались. Когда убедились, что дети в безопасности, что их мать справится, мы исчезли так же тихо, как и пришли, оставив позади больничный запах антисептика и горькое ощущение невосполнимой хрупкости.

Утром мы сели на первый рейс в США. К середине дня я уже была в объятиях своей матери – её слёзы пропитывали моё плечо, её руки дрожали, будто она боялась выпустить меня даже на секунду. Но уже к вечеру я оказалась в других объятиях – крепких, горячих, непреклонных – в тех, к которым тянулась каждая клетка моего тела. Мы лежали в моей постели под моим родным одеялом, а Ричард сворачивался клубком у наших ног, словно тоже устал переживать.

Роман не отходил от меня ни на шаг. Он помогал моей матери по дому, разговаривал с ней так мягко и так заботливо, будто знал её всю жизнь, готовил еду, убирал, чинил всё, до чего доходили его руки. И за эти недели между ними сформировалась странная, почти болезненно тёплая связь – тихая, основанная на пережитом страхе за меня, и чем сильнее я это видела, тем сильнее щемило сердце.

Эти две недели стали чем-то вроде выдоха – редкого, долгожданного выдоха, когда можно позволить себе наконец почувствовать, что ты жив. Это было время семьи, исцеления, медленно возвращающейся любви, которая прячется в мелочах – в утреннем кофе, в взглядах, в словах, произнесённых шёпотом. Но всё изменилось в тот момент, когда Роман, избегая встречаться со мной глазами, нервно предложил вернуться в Тенедорес. Он не назвал причины, но его голос выдал, что они – не рациональные, а глубоко личные, эмоциональные, такие, что нельзя заглушить ни временем, ни покоем.

И я согласилась сразу, будто давно знала, что покой нам пока ещё не положен.

На следующий день мы втроём – Роман, я и наш неизменный Ричард – поднялись на борт частного самолёта, и воздух вокруг снова наполнился тем странным предчувствием, которое преследует нас с самого начала, тихим и настойчивым, как шаги прошлого, которое не желает отпускать.

57

СЭМ

Свет от белой башни маленькой церкви дрожал под полуденными лучами, словно сам воздух пытался удержать в себе это сияние, пока мы, медленно и почти нерешительно, переходили улицу. День был на редкость ярким даже для Мексики: огромное солнце давило своим золотым весом, разливая по сапфировому небу слепящую теплоту; влажность, обычно вязкая и удушающая, на этот раз отступила, открывая миру сочность красок, которые казались чересчур живыми после мрачной тишины джунглей. Я ощущала, будто сама реальность стала громче, насыщеннее, но под этой яркостью по-прежнему тихо скрывалась память о тьме, которую мы ещё не успели отпустить.

Я надела лёгкое белое платье, позволяющее коже свободно дышать, и мягкие сандалии, не зная, что именно задумал Роман, и почему его голос утром звучал так необычно – сдержанно, напряжённо, словно он несёт внутри что-то хрупкое и важное. Оказалось, что он ведёт меня в церковь. Роман, верный своей привычной простоте, был одет в обычную футболку и выцветшие хаки-брюки, но вместо ботинок выбрал шлёпанцы, будто хотел на один день позволить себе не быть тем человеком, который привык стоять на земле так твёрдо, словно от его равновесия зависит мир. Меня невольно потянуло улыбнуться – я любила в нём это неожиданное спокойствие, эту тихую, почти домашнюю небрежность.

Ричард прыгал вокруг нас, забегал то вперёд, то назад, с таким восторгом виляя хвостом, будто всё вокруг было соткано из радости и свободы, которых ему так давно не хватало.

Когда мы подошли к каменным ступеням, Роман щёлкнул пальцами, и Ричард немедленно вернулся к нему, послушный и внимательный, словно невидимая нить связывала их куда крепче простого доверия. Я снова подумала, как странно легко ему даётся покорять пространство – людей, животных, обстоятельства – одним взглядом, одним жестом.

Мы вошли в церковь.

Внутри стояла такая покойная тишина, что казалось, будто стены удерживают в себе дыхание всех, кто когда-либо приходил сюда за утешением. Свет стекал с витражей по гладким деревянным скамьям, собираясь мягким золотым дождём на небольшом алтаре, над которым висел крест – тяжёлый, сияющий, будто хранил чужие надежды и чужие грехи одновременно. Воздух пах воском, старым деревом и чем-то ещё – почти неуловимой печалью, от которой у меня кольнуло в груди.

Роман остановился, медленно провёл взглядом по залу, словно пытаясь запечатлеть каждую складку тени, каждую частичку света. Его лицо изменилось: в нём появилась тихая нежность, мягкая, незащищённая – то редкое состояние, в котором он позволял себе быть настоящим. Я невольно замерла, чувствуя, как сердце начинает биться медленнее, предугадывая, что он привёл меня сюда не просто так.

Мы шли по центральному проходу рядом, наши руки переплетались, и тёплая шерсть Ричарда касалась наших ног, следуя за нами, будто он тоже понимал значимость этой минуты. Когда я прошептала, что здесь красиво, Роман лишь кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, что невозможно было принять просто за согласие. Он отпустил мою руку так осторожно, будто боялся нарушить что-то хрупкое.

Он подошёл к первой скамье, остановился напротив места, которое словно хранило для него особый смысл, вынул из кармана связку ключей и положил на сиденье. Накрыв брелок ладонью, он наклонил голову и шепнул несколько слов, которые пронзили меня неожиданной остротой: «Спасибо, мама». В этих двух тихих звуках было больше боли и благодарности, чем в любом крике. Он улыбнулся – коротко, но так тепло, что я почувствовала, как этот свет касается меня.

Когда он повернулся ко мне и начал двигаться вперёд, расстояние между нами будто сжалось само собой. Его шаги – уверенные, решительные – несли в себе такую силу, что я едва удерживала дыхание. Мне показалось, что весь мир исчезает вокруг, оставляя лишь его взгляд, прожигающий пространство до самого сердца.

И вдруг, почти посреди прохода, как будто он не мог ждать ни секунды дольше, он остановился, посмотрел на меня так, что у меня вспыхнули колени, и произнёс:

– Выходи за меня, Саманта.

Затем он опустился на одно колено – прямо у моих ног, среди тени витражей, среди света и пустоты – и глаза его наполнились такой любовью, такой непоколебимой нежностью, что внутри всё оборвалось. Слёзы разом подступили к моим глазам; я не пыталась их сдерживать – невозможно было удержать такую волну чувств.

Он говорил, почти не дыша, слова, которые звучали как клятва: что у него нет сейчас кольца и он жалеет об этом; что в этот момент он уверен сильнее, чем когда-либо; что хочет, чтобы я стала его женой, его постоянством, его надеждой, его светом. Он держал мою руку, будто боялся потерять меня, если ослабит хватку хоть на мгновение.

Я упала на колени перед ним, закрывая собой этот мир, позволяя себе наконец рухнуть туда, где можно быть слабой. Он обнял меня, и мы долго сидели, прижавшись друг к другу, пока горячие слёзы стекали по нашим лицам и исчезали где-то между нашими коленями и холодным каменным полом. Это были не только слёзы любви – это было освобождение, сброшенный груз, разорванные цепи, то самое тихое избавление, которое приходит только после долгой, мучительной борьбы.

В этот момент мы оставили позади все щиты, которыми прикрывались: боль, вину, отчаяние, воспоминания, которые годами рвали нас изнутри. Мы стояли перед друг другом без брони, позволив свету, который мы так долго хоронили, снова пробиться наружу.

И в тот день, в тишине этой маленькой церкви, среди лучей, рассыпающихся по старым скамьям, мы сделали первый настоящий шаг – шаг к новой жизни, к тем, кем мы могли стать, если позволим себе не прятаться.

Мы начали все сначала. Вместе.