Текст книги "Поцелуй обреченной королевы (СИ)"

Автор книги: Аля Маун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

"Осторожнее, дорогая! – говорила Катрин, ловя ее с фальшивым участием – Кажется, дворцовый паркет более скользкий, чем грунтовые дорожки в ваших краях".

А потом был Парк. Бескрайний, ухоженный: идеальные геометрические клумбы, стриженые живые изгороди, белоснежные мраморные фонтаны, бившие хрустальными струями. Прогулки здесь были обязательным ритуалом. Девушки, разбившись на группки, неспешно бродили по аллеям под присмотром госпожи Клариссы. Коалиция Анетты – она сама, Катрин, Элоиза и еще две знатные девицы – держалась обособленно, их тихий смех и перешептывания были барьером, отгораживающим от остальных. Мегана, Марианна и девушки, не принятые Анеттой, поэтому примкнувшие к барышням Файрис, составляли другой островок.

Именно в парке, у фонтана с тритонами, Изабелла, сбросив на минуту маску принцессы, могла схватить Мегану за руку и, указывая на задремавшего на солнышке садовника, прошептать со смешком: "Смотри, точь-в-точь как месье Дюбуа на философии!" Или, найдя необычный цветок, воскликнуть: "О, смотри, какие странные колокольчики!"

Она тянулась к Мегане с детской, непритворной доверчивостью, находя в ней не соперницу, а старшую подругу. Марианна, сияя от счастья, что сестра и принцесса ладят, крепко держалась за Мегану, как за якорь.

И это внимание, эта явная благосклонность Изабеллы, были для Меганы и благословением, и проклятием. Они делали ее мишенью.

Интриги не заставили себя ждать. Они были мелкими, как уколы булавок, но от этого не менее болезненными.

В Зале Этикета, когда госпожа Кларисса отвлеклась, кто-то «нечаянно» толкнул Марианну, и та, пошатнувшись, опрокинула на свое новое лимонное платье графин с розовой водой. Пятно расползлось огромным, нелепым цветком. Марианна замерла, губы ее задрожали, глаза наполнились слезами унижения. Мегана, увидев это, почувствовала, как по жилам ударил знакомый, ядовитый адреналин. Ее пальцы вцепились в складки собственного платья, чтобы не броситься к сестре и не швырнуть в лицо виновнице (это была одна из прихвостней Анетты) отборнейшее проклятие, усвоенное в прошлой жизни от старого солдата из охраны. Она заставила себя выдохнуть.

«Ничего страшного, сестра! – сказала она громко, но ровно – Вода же. Высохнет».

И сама принялась промокать платком пятно, избегая взглядов.

Затем, на уроке истории профессор неожиданно спросил Мегану о торговом договоре с Республикой Венетия.

Мегана, зная тему вдоль и поперек, уже открыла рот, чтобы дать исчерпывающий ответ, но вдруг вспомнила, что не должна этого знать. Они еще не проходили эту тему.

«Простите, господин учитель, мы еще не дошли до этой главы в нашем учебнике!» – произнесла она. Профессор нахмурился, перевел взгляд на Элоизу, которая сидела с невинным видом.

«Я же предупреждала всех вчера о смене темы, барышня Файрис. Видимо, вы были слишком заняты».

Сдержанный смешок пробежал по рядам. Мегана опустила голову, изображая смущение, внутри пылая от бессильной злости.

Ей специально не сказали о новой теме. И не важно, что неправильный ответ был Мегане только на руку. Сам факт сокрытия от нее информации был унизителен.

За обедом их места неизменно оказывались у самого выхода на террасу, где гулял ледяной сквозняк. Марианна постоянно ежилась, пытаясь прикрыть плечи. Мегана молча сносила неудобство, чувствуя, как ее ненависть к этому месту, к этим людям, к самой этой необходимости притворяться, копится, как грозовая туча.

Однажды, вернувшись с прогулки, Марианна, уже не в силах сдерживаться, разрыдалась у нее на груди.

– За что? За что они так? – всхлипывала она – Мы же никому не делаем зла!

Мегана гладила ее по волосам, глядя в стену пустым, холодным взглядом той королевы, что когда-то приказывала отрезать языки клеветникам. Желание защитить, отомстить, стереть эти надменные улыбки с лиц Анетты и ее клики, было почти физическим. Она едва сдерживалась.

– Они боятся! – прошептала она – Боятся, потому что Изабелла к нам благоволит. Игнорируй их. Они того не стоят.

Но игнорировать не получалось. Каждый день приносил новую мелкую пакость. И с каждым днем маска покорной, глуповатой провинциалки на лице Меганы трескалась все сильнее. Под ней проглядывало иное – усталая, измученная, но не сломленная сила. Сила, которую Анетта, наблюдающая за всем своими ледяными глазами, уже начала замечать. И которая, видимо, начинала ее беспокоить. Потому что глупая девчонка, какой Мегана казалась, давно бы сломалась или нажаловалась. А эта Файрис молчала. И в ее молчании была какая-то опасность.

Однажды Мегана услышала разговор госпожи Клариссы и Анетты.

– Не волнуйся! Эта неуклюжая Мегана Файрис ничего из себя не представляет! – говорила главная придворная дама – Я бы никогда не взяла ее во дворец, если бы не повеление принца Клауда. Я не могла ослушаться.

– Она нравится Отшельнику? – удивилась Анетта.

– Не думаю. Клауд любит... эм... общаться с умными, роскошными женщинами. Скорее, он ее пожалел, и дал шанс. У Его Величества доброе сердце, а старшую барышню Файрис дома угнетали. Так что, тебе не о чем волноваться!

Клауд? Пожалел?

Эта новость пронзила сердце острее, чем кинжал "доброго" Отшельника. И наполнила ее душу пронзительной обидой.

Но поразмыслив, Мегана поняла, что Кларисса ошибается. Не доброта руководила Клаудом,– это чувство ему несвойственно – а желание поиздеваться, посмеяться над глупой провинциалкой, попавшей во дворец.

И что хуже, жалость или насмешка, Мегана не смогла решить.

За все это время они ни разу не виделись, но Клауд уже напоминал о себе.

Однажды, через неделю после их приезда, когда Мегана возвращалась с урока музыки, ее остановила одна из служанок, присматривающих за их крылом.

– Барышня Файрис, вам посылка!

Девочка протянула ей небольшой, изящно упакованный сверток из плотной, кремовой бумаги, перевязанный темно-синей лентой. Ни имени, ни герба.

Сердце Меганы замерло. Она взяла сверток, словно это была змея, и заперлась у себя в комнате.

Развязав ленту дрожащими пальцами, она развернула бумагу. Внутри, аккуратно сложенная, лежала ее льняная сорочка. Та самая. Та, что она сняла в пещере. Она была выстирана, выглажена, и от нее пахло тонким, едва уловимым ароматом роз.

Это было напоминание. Свидетельство. Предупреждение.

Он напоминал ей, что она была с ним в той пещере. Что она видела его раненым, бредящим, слабым. И слышала то, что не должна.

Мегана уронила сорочку на пол, будто обжегшись. Страх вернулся, свежий и острый, как лезвие.

Он не забыл. Он не простил. Он просто ждал. Выздоравливал. И, возможно, строил планы, как избавиться от неудобной свидетельницы тихим и элегантным образом.

Она подняла сорочку, скомкала ее и сунула на самое дно своего сундука, под все платья. Спрятала.

Спрятать можно, но забыть нельзя. Потому, что теперь, помимо страха перед дворцом, перед Анеттой, перед будущим, у нее был страх перед ним. Перед человеком, который прислал ей выстиранное свидетельство их общей, темной ночи. И этот страх был самым острым. Потому, что он был смешан с чем-то еще – с памятью о тепле его кожи под ее пальцами, о его сломанном голосе, зовущем мать в бреду, о его силе, когда он прикрыл ее от стрел.

Она была в клетке. И самый опасный зверь находился рядом, в этих же мраморных стенах.

Глава 10: Воспоминания

Дворец был городом в городе, высеченным из ослепительно белого мрамора и позолоты. Попав сюда впервые, Мегана с жадностью впитывала каждый блик. Это был символ всего, к чему она тогда стремилась – власти, красоты, вечности. Дворец дышал историей и силой, и она хотела этой силой обладать.

Гигантский комплекс раскинулся на холме, его остроконечные шпили, купола и аркады казались выточенными из облаков и солнечного света. Главный фасад с колоннадой в три этажа подавлял своим масштабом и совершенством. Внутри – бесконечные анфилады залов с паркетом, в котором, как в темных озерах, отражались расписные потолки. Галереи, увешанные портретами предков правящей династии, чьи надменные взгляды следили за каждым шагом проходящих мимо. Сад с экзотическими цветами, библиотека, чьи стеллажи терялись в глубинах зала, и внутренние дворики с фонтанами, где тишину нарушал лишь шепот воды…

Теперь этот сияющий монстр был для Меганы неинтересен и ненавистен. Он казался искусно сделанной ловушкой. Она уже знала, что золото это всего лишь позолота, под которой скрывается обычный грубый камень, а старинные гобелены все потрачены молью...

Мрамор дворца казался ей холодным как гробовая плита, а бесконечные коридоры – лабиринтами, ведущими к погибели. Каждый сверкающий зал напоминал ей о будущих сценах предательства, каждый портрет – о мертвецах, которые никого не спасли. Это было предсказание кошмара, и она с отвращением ощущала его вокруг себя.

Короля Альберта они видели лишь издалека – на официальных приемах, прогулках в парке или мельком в конце зала. Высокий, когда-то могучий, теперь чуть ссутулившийся мужчина с седой бородой и усталым, отрешенным взглядом. Он казался призраком, заточенным в собственном величии. Ходили слухи о его слабом здоровье и растущем безразличии к делам государства.

Королева Терезия выглядела полной противоположностью мужу. Если король был тенью, то королева – ярким, ядовитым цветком. Высокая, с безупречной осанкой, она носила невероятно сложные платья и тяжелые драгоценности, которые, казалось, не отягощали, а лишь подчеркивали ее природную надменность. Ее лицо, сохранившее острые, холодные черты красоты, почти всегда было сковано выражением легкого, брезгливого недовольства, будто воздух вокруг нее постоянно был недостаточно свеж или люди – недостаточно почтительны.

Когда девушки сопровождали Изабеллу в покои королевы, Терезия оценивала их взглядом, холодным как кинжал. Ее внимание всегда задерживалось на Анетте – ее родственнице. Взгляд смягчался на долю секунды, в уголке тонко поджатых губ могла дрогнуть тень чего-то, отдаленно напоминающего одобрение.

Если же пути принцессы и ее компаньонок пересекались на прогулке, девушки, как и все, должны были остановиться и совершить глубокий, почтительный реверанс. Королева проходила мимо, не замедляя шага, не удостаивая их ни взглядом, ни кивком. Ее шелестящие шелка и шлейф тяжелого, цветочного аромата были единственными знаками ее внимания.

В тот раз королева не взлюбила Мегану с первой же встречи. В дерзкой, слишком живой провинциалке с умными глазами она, возможно, учуяла родственную, но потому особенно опасную силу – силу выскочки, которая не знает своего места. Мегана же, в свою очередь, никогда не питала к королеве симпатии. Она видела в ней высокомерную, озлобленную женщину, чье недовольство миром проистекало из вечной внутренней пустоты. Их взаимная антипатия была нескрываемой и абсолютно искренней.

На этот раз Мегана была тиха, как мышь, и внимания королевы не привлекла. Что хорошо.

Все во дворце, от последнего пажа до самих компаньонок, знали: финальное решение о том, кто станет женой Эдмона, будет приниматься не только принцем. Королева будет голосовать своим влиянием, интригами и напором. И ее голос был направлен в одну сторону – в сторону Анетты. Это знание висело в воздухе, делая каждую улыбку Анетты чуть увереннее, а каждое достижение других девушек – чуть безнадежнее. Королева была весомой фигурой на этой шахматной доске.

Первое время девушки не видели того, ради кого их собрали во дворце – принца Эдмона. Но говорили и мечтали только о нем. Они наделяли его всевозможными превосходными качествами, и уже были в него влюблены. Все, кроме Меганы, которая знала Эдмона слишком хорошо, и уже не находила его даже слегка привлекательным. И Анетты, которая утверждала, что знакома с Эдмоном с детства, и снисходительно улыбалась восторженным мечтам компаньонок.

Он появился в их жизни тихо, без помпы. Просто однажды во время послеобеденной прогулки по розовому саду к группе девушек, окруживших Изабеллу, подошел молодой человек в скромном, но безупречно сшитом камзоле небесно-голубого цвета. Высокий, стройный, с мягкими, почти девичьими чертами лица и пшеничными волосами, уложенными в аккуратную волну.

Его глаза, цвета весеннего неба, смотрели на мир с легкой, меланхоличной задумчивостью.

– Сестра! – произнес он, и голос его был тихим, мелодичным – Не помешаю?

Это был наследный принц. Будущий король. И его появление вызвало среди девушек почти мистическое возбуждение. Все выпрямились, улыбки стали ярче, взгляды – томнее. Все, кроме Меганы. Она, наоборот, сделала шаг назад, в тень кипариса.

Эдмон был вежлив со всеми, задавал общие вопросы, шутил мягко и ненавязчиво. И его взгляд, постоянно возвращался к Мегане. К той, что стояла в стороне, смотря на розы, а не на него.

Ее такое внимание только раздражало. А вот Марианна...Как и в прошлый раз, она сразу же влюбилась в принца, и грезила только о нем.

Через несколько дней пришло личное приглашение от принцессы Изабеллы – на утренний чай в ее личные покои. Мегана, предчувствуя недоброе, хотела отказаться, сославшись на головную боль, но служанка передала: "Принцесса настаивает. Только для вас".

Изабелла встретила ее в солнечной, залитой светом гостиной с видом на фонтан. И она была не одна. За маленьким столиком, уставленным изящными пирожными и фарфоровым чайным сервизом, сидел Эдмон.

– Мегана!

Изабелла взяла ее за руки.

– Брат хочет поблагодарить за спасение Клауда лично. И просто пообщаться в неформальной обстановке.

Мегана сделала реверанс, и села на указанный стул, чувствуя, как под маской спокойствия закипает гнев. Гнев на судьбу, и на принца, который не желает оставить ее в покое и в новой жизни.

Чай был ароматным, пирожные – воздушными. Изабелла болтала о пустяках. А Эдмон молча наблюдал. Его взгляд был не таким пронзительным, как у брата. Он был изучающим. Заинтересованным.

– Барышня Мегана! – произнес он тихим голосом – Слышал о вашем поместье. Говорит, виды там восхитительные. Вы, наверное, скучаете по тем просторам?

– Да, ваше высочество! – ответила она, глядя в свою чашку – Поместье скромное, но там спокойно.

– Спокойствие – большая редкость! – заметил Эдмон, и в его голосе прозвучала грусть – Особенно здесь. Вы, должно быть, человек сильный, раз смогли сохранить его в себе даже после после того, что произошло в лесу.

– Мне просто повезло, ваше высочество. Благодаря принцу Клауду.

– Благодаря вам обоим! – мягко поправил он – Брат рассказывал, что вы проявили недюжинное мужество.

Рассказывал? Что именно он рассказал? Мегана чувствовала, как по спине бегут мурашки.

Она старалась отвечать односложно, сухо, не поддерживая разговор. Делала вид, что смущена, что не знает, о чем говорить с принцем. Она изображала ту самую провинциальную робость, которую так презирала в других.

Но Эдмон, казалось, видел сквозь эту маску. И то, что он видел, его интересовало еще больше. Он задавал вопросы о ее учебе, о книгах, которые она читает. И когда она, нехотя, упомянула исторический трактат, который как раз проходили на уроках, его глаза загорелись.

– А вы согласны с тезисом автора о том, что сила правителя – в умении делегировать, а не в личной доблести? – спросил он, и в его вопросе не было проверки, было искреннее любопытство.

Мегана замерла. В прошлой жизни она бы с жаром вступила в дискуссию, блеснув эрудицией и острым умом. Сейчас же она натянуто улыбнулась.

– Я не думала об этом, ваше высочество. Ученым мужам виднее.

Его взгляд померк, в нем мелькнуло разочарование. Но не отказ. Скорее, понимание, что дверь перед ним нарочно закрывают.

После того чаепития все изменилось. Эдмон начал оказывать ей знаки внимания. Небольшие, но красноречивые. Он стал часто приходить к принцессе, когда там была Мегана, и стал часто " случайно" встречаться ей на прогулке в саду. Мегана пыталась его не замечать, игнорировать, насколько это было возможно по отношению к наследному принцу. Но чем больше она его отталкивала, тем более настойчив он был.

Однажды Эдмон пригласил ее на конную прогулку по дворцовому парку. Мегана отреагировала с наигранным, почти комическим ужасом.

– Ваше высочество, это такая честь… но я боюсь лошадей! – сказала она, широко раскрыв глаза, изображая панику – И не умею ездить верхом. Совсем.

Она видела, как Изабелла удивленно моргнула – ведь во время их бесед Мегана обмолвилась о любви к верховой езде.

Видела, как тонкие брови Эдмона поползли вверх. Он не поверил. Но не стал настаивать.

– Жаль! – сказал он – Тогда, может, просто прогулка в саду?

От прогулки она тоже сумела уклониться, сославшись на обязанности перед госпожой Клариссой.

Внимание принца к одной из девушек не осталось незамеченным. Марианна стала замкнутой и грустной, и в ее глазах читалась боль. Мегана видела это и чувствовала себя последней дрянью. Но что она могла сделать? Не говорить же: "Сестра, я никогда не отвечу взаимностью Эдмону, потому что в прошлой жизни он был моим слабым мужем, из-за которого я стала королевой и погибла."

Она не знала, как избавиться от ухаживаний Эдмона, которые ее напрягали.

И ночью долго не могла уснуть, размышляя и вспоминая.

Часть вторая. Эдмон

...Триумф Меганы был полным, оглушительным, и пустым.

Она стояла на балконе королевских покоев, глядя на столицу, раскинувшуюся у ее ног, сжимая в руках кубок с вином, которое даже не пригубила. Вечерний ветер трепал тяжелые складки ее бархатного платья.

Она вдыхала воздух, пахнущий камнем, влажным после уборки, и властью. Чистой, ничем не разбавленной властью.

Король Эдмон, ее муж, был далеко. В своем приморском замке, куда он сбежал после их последней ссоры. После того как она отправила его милую, глупенькую Марианну в монастырь. Не просто отослала – упекла в самую суровую обитель на севере, заточила в каменный мешок под предлогом "духовного очищения". Назло. Назло ему, и его тихому, упрекающему взгляду.

"Триумф", – шептали ее губы, но сердце молчало.

Оно молчало уже давно. С того самого момента, когда она поняла, что корона, за которую она так отчаянно боролась, – это не сверкающая награда, а тяжелый, холодный обруч, сжимающий виски и душу.

И что власть всегда сопровождает одиночество. Абсолютное, холодное, и пустое. Теперь, без Марианны, у нее не было ни одного близкого человека. Даже Эрик был для королевы не близок.

Все началось так хорошо! Она хотела вырваться из сонного поместья, из-под каблука Олены, из предопределенной судьбы провинциальной дворянки. И вырвалась, вмиг вознесясь на вершину власти.

Когда принц Эдмон, тихий, болезненный, голубоглазый, проявил к ней интерес, она увидела шанс. Но его мать, королева Терезия, надменная и непреклонная, видела в невесте только Анетту – свою родственницу, свою марионетку. И слабовольный принц колебался.

Мегана могла бы отступить. Но ее жадное до власти, самовлюбленное нутро возмутилось. "Почему не я?"

Она была умнее, сильнее, ярче этой бесцветной Анетты!

И тогда она совершила первый осознанно-грязный поступок. Расчетливое, холодное соблазнение.

Она заманила Эдмона в ловушку из полумрака, шепота и ласк, а потом предстала жертвой, чуть не шантажируя его честью. Он женился. Из чувства долга, и из любви. Да, в начале он любил ее. Искренне, нежно, как умел.

И она сначала отвечала ему взаимностью. Не любила, нет, но была хорошей женой. Носила ему в постель горячее молоко с медом, когда он кашлял ночами. Слушала его тихие рассуждения о музыке и звездах. Но его слабость, его инфантильная неспособность принимать решения, его желание спрятаться от мира в своих покоях – все это начало душить ее, деятельную, огненную. А вокруг уже шипели змеи – сторонники королевы-матери, которые видели в ней выскочку, угрозу. Пришлось бороться. Интриговать, подкупать, угрожать. На это уходили все силы. На Эдмона их уже не оставалось.

Он видел. Он не был дураком. Видел, как она манипулирует придворными, как устраняет неугодных. Как убивает чужими руками... Она пыталась объяснить: "Я просто выживаю! Если не я, то меня! Таковы законы дворца!» Но в его глазах читался лишь ужас и разочарование. Он отдалился, и замкнулся в себе.

Потом погибла Терезия. Мегана вздохнула с облегчением – главное препятствие пало. Но Эдмон, всегда нуждавшийся в материнской любви, которую та давала скупо и условно, впал в меланхолию. Он не знал, что Мегана причастна к ее смерти. Он обвинял ее в другом – в холодности, в плохом отношении, "из-за которого мама страдала". Стена между ними стала каменной.

Помирились они лишь тогда, когда умер старый король, и Эдмон, бледный от ужаса, надел корону. Он не хотел ее. Боялся. Не умел. Дворцовые клики, как грифы, рвали его на части, а он метался между ними, не в силах сказать твердое "да" или "нет".

"Мегана, пожалуйста! – умолял он ее, хватая за руки – Иди ты! Скажи им. Реши. Я не могу"

И она пошла. Сначала вместо него на советы. Потом – на тайные переговоры. Потом – стала подписывать указы. Фактически правила страной. А король… король сидел в саду, рисовал акварели, сочинял грустные мелодии и часто уезжал к морю, где, казалось, забывал и о короне, и о жене, и обо всех бедах.

Она старалась править хорошо. Умно. Справедливо. Но враги никуда не делись. Старые, новые. И старая привычка устранять угрозы взяла верх. "Вот избавлюсь от последних, – думала она, – и займусь, наконец, страной как следует".

Но враги не заканчивались, на смену старым приходили новые...Алчные сторонники наглели, и становись противниками. Коварные противники заключали с нею временные союзы...И конца этому кругу интриг и предательств не было...

А потом вернулся Эрик.

Высокий, загорелый, пахнущий порохом и победой. Генерал. Он ворвался в ее кабинет, не скрывая ярости.

"Ты не дождалась!"

Она смотрела на него, на этого красивого, простодушного зверя, который когда-то был ее любовником и послушным миньоном.

"Ты не мог дать мне того, чего я хочу, Эрик. А он дал. Ты же знал. Я всегда хотела быть королевой».

Он замер, пораженный ее цинизмом. Но она видела в его глазах не только обиду. Видела голод. Власти. Близости к трону. К ней.

Она не стала его отталкивать. Она знала, как им управлять. Просто подошла, обвила его шею руками и поцеловала. Грубо, без нежности.

Сделку скрепили поцелуем. Он снова стал ее любовником. И ее мечом. А за ним и его сильная армия.

А Эдмон… Эдмон нашел утешение в объятиях Анетты. Возвращенной ко двору, полной сладкой мести. Мегане было бы все равно – ее сердце давно окаменело. Но Анетта, умная и мстительная, стала нашептывать королю. И Эдмон, чтобы досадить жене, чтобы почувствовать себя хоть немного королем, стал вмешиваться. Отменять ее указы. Выпускать из тюрем ее врагов. Это пошатнуло с таким трудом выстроенный Меганой авторитет. Пошатнуло ее власть.

Была война, грандиозная закулисная битва двух искусных и безжалостных интриганок. Не за сердце короля, а за власть. И Мегана выиграла ее. Анетта погибла.

Эдмон горевал недолго. И вскоре его взгляд, полный тоски, и желания сделать ей больно, отомстить, упал на Марианну. На сестру жены.

Это была последняя капля. Последняя черта, которую он перешел. Она могла отослать Марианну в поместье, или выдать замуж, но в ней вскипела черная, ядовитая злоба. Назло. Чтобы наверняка. Монастырь. Забвение. Вечное заточение.

Эдмон сломался окончательно. Он не кричал, не проклинал. Он просто посмотрел на нее взглядом чужака, собрал несколько свитков с нотами и уехал. Навсегда.

И вот она – единоличная королева. Триумф. Момент, к которому она, казалось, шла всю жизнь.

Но триумф длился недолго. Как хрустальный кубок, упавший на камень. Принц Клауд, тот самый мрачный Отшельник, ее любовь и ее проклятие, поднял восстание. Его армия, выпестованная вдали от столицы, оказалась стальным кулаком. Ее собственные войска, с развращенным ее любовью и изнеженным ее шелковыми простынями командиром, тоже изнеженные и избалованные особым положением, бездельем и развратом, были разбиты.

В отчаянии она написала Эдмону. Умоляла вернуться. Как символ, как законного короля. И он вернулся из своего морского убежища. Не ради жены, а ради страны, которую все еще любил. Он едва не переломил ход войны, его имя еще что-то значило для людей. Но его убили. Подло, на улице столицы, когда он пытался пробраться ко дворцу. Повесили на фонарном столбе, как вора.

У нее остались только Эрик, и его армия, уже потрепанная. Они сражались в последней, отчаянной битве на площади перед дворцом. И проиграли.

Клауд стоял перед ней в малой гостиной. Победоносный. Смертоносный. Он не стал ее убивать. Он, такой благородный, дал ей кинжал. Предложил выбор.

И она сделала свой. Последний в той жизни. Она поцеловала его, передавая яд с губ, и чувствуя, как его рука, в последнем спазме, направляет клинок и в ее грудь.

Они умерли вместе. Королева и Узурпатор. Две половинки одного проклятия.

А потом, за три года до смерти, она открыла глаза в своей девичьей комнате, со стрекотаньем сороки за окном, и с ужасом в сердце, помня вкус того последнего поцелуя, и тяжесть короны, которая не принесла ничего, кроме пепла.

Она добилась всего, чего хотела. И потеряла все, что имела. Любовь мужа растоптала, сестру погубила, страну довела до края. Ее триумф оказался пиром во время чумы, где она была и хозяйкой, и главным блюдом. И когда пламя восстания поглотило дворец, она поняла: она не была жертвой судьбы. Она была ее главным архитектором. И каждый камень в этом здании своего падения она заложила сама – гордостью, жаждой власти и неумением любить по-настоящему. Смерть стала не наказанием, а закономерным финалом. И самым страшным наказанием был шанс все пережить заново – с памятью о каждом своем падении, о каждой капле пролитой по ее вине крови, о каждом потерянном из-за нее человеке.

Теперь все было по другому и... так же. В той жизни не было ранения Клауда и их совместных часов в пещере. А в остальном – все, как и тогда. Дворец, принцесса, внимание Эдмона...

А еще была Анетта. В начале ее отношение к сестрам Файрис было снисходительно-пренебрежительным, но теперь, ввиду явного вниманияЭдмона, в ее ледяных глазах загорелся холодный, яростный огонь. Она видела интерес принца. Интерес, который обходил стороной ее, идеальную, безупречную Анетту, и устремлялся к какой-то бледной, неловкой провинциалке, которая даже лошадей боится!

Интриги стали злее, тоньше. Однажды за обедом у принцессы, на котором присутствовал и наследный принц, Элоиза, главная сплетница в коалиции Анетты, громко, на всю столовую, сказала:

– Странно, что барышня Мегана боится лошадей. А мне служанка из их крыла рассказывала: Мегана была в своем поместье настоящей амазонкой, и скакала без седла. А служанке это Марианна поведала. Кто-то из сестер Файрис врет!

Все замолчали. Мегана увидела, как Эдмон перевел на нее взгляд – заинтересованный, вопрошающий.

– Это было давно! – сказала она, отодвигая тарелку – С тех пор многое изменилось.

Но удар был нанесен. Теперь она выглядела лгуньей, зачем-то скрывающей свои умения.

В тот вечер, вернувшись в свою комнату, Мегана в ярости швырнула в стену книгу, присланную Эдмоном, которая упала на пол с глухим стуком.

Она стояла посреди комнаты, дрожа от бессилия. Она пыталась все сделать правильно! Быть серой, никому не интересной. Но только снова привлекала внимание самого опасного для нее человека во дворце (после Клауда). И посеяла зерна ревности и ненависти в сердцах тех, кто мог стать ее союзниками или, по крайней мере, не врагами.

Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение – бледное, с темными кругами под глазами, с губами, плотно сжатыми в тонкую, недовольную линию. Маска глупости и неловкости осыпалась, и под ней проглядывало другое – усталость, страх, и та самая, неистребимая сила, которую она так отчаянно пыталась скрыть.

" Почему? Почему именно я? – подумала она об Эдмоне – Почему опять я?»

Ответа не было. Было лишь тяжелое, гнетущее предчувствие, что ее попытки спрятаться только подливают масла в огонь. И что скоро этот огонь может выжечь все ее хрупкие планы дотла. А где-то в тени, за всем этим, наблюдал другой принц. Черноволосый, с пронзительным взглядом. И его молчание было страшнее любых знаков внимания его брата.