Текст книги "Хулиганка для нага (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 10: Там, где тает шёлк

Глава 10: Там, где тает шёлк

Я шла по коридору, сжимая кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони. Не от злости. Вернее, не только от неё. От пустоты. Той самой, что осталась в руках вместо свёртка, который я должна была принести императору.

Пустые руки. Пустая ваза. Пустая голова, в которой сейчас метались мысли, как стая испуганных птиц. Коридор давил – высокие своды тонули в густом, зеленоватом полумраке, по стенам струились золотые прожилки, пульсирующие медленно, в такт дыханию дворца.

Кто?Стук каблуков по каменным плитам отдавался в висках. Я шла и перебирала вчерашний вечер, кадр за кадром, как пересматривают запись неудачного трюка, чтобы понять, в какой момент всё пошло не так.

Девчонки уходят. Лили чмокает меня в щёку, пахнет лимонадом и пирожным. Тайра оглядывается на дверь – нервно, как всегда, кончик её серого хвоста мелко подрагивает. Я закрываю за ними створку, прислоняюсь спиной, выдыхаю.

Свиток валяется на полу. Там, куда я его швырнула в порыве злости после того, как Тайра перевела мне рецепт яичницы. Швырнула и забыла. Вернее, не забыла, просто не хотела к нему прикасаться. Он лежал у ножки стола, свёрнутый, пыльный, жалкий, как моя надежда вернуться домой.

Я подхожу к нему уже в ночной сорочке, босая. Наклоняюсь. Подбираю. Держу в руках, разглядывая дурацкую спираль. Внутри – пустота и усталость. Ни злости, ни надежды. Только желание лечь и забыться.

Иду к нише у окна. Босые ноги бесшумно ступают по ковру. Достаю вазу с сухоцветами. Сухие лепестки шуршат под пальцами, пахнут пылью и чем-то сладким. Засовываю свиток на самое дно, присыпаю сверху трухой. Задвигаю вазу обратно в нишу. Проверяю, не видно ли края. Всё чисто.

Ложусь в кровать. Простыни прохладные, скользкие. Закрываю глаза.

Можно было оставить его на столе. Пусть бы Мирра выбросила с утра вместе с лепестками. Но я спрятала. Потому что даже рецепт яичницы – это хоть что-то. Улика. Ниточка. Доказательство. А доказательства не бросают на видном месте. Особенно в мире, где у стен есть уши, а у служанок – чужие приказы.

А потом было утро. Башня. Ир'шан. Волосы за правду. Фонтан. Губы. Хвост. Принеси свиток.

И пустая ваза.

Я тряхнула головой, прогоняя лишнее. Сейчас не до губ и не до хвоста. Сейчас нужно понять, кому выгодно, чтобы свиток исчез именно сегодня, когда я впервые за всё время собралась показать его Сайхану?

Тайра?

Я поморщилась, потому что имя подруги отозвалось под рёбрами тупой болью, как будто кто-то надавил пальцем на свежий синяк. Не хотелось думать на неё. Совсем не хотелось. Она была первой, кто отнёсся ко мне по-человечески в этом серпентарии. Сидела со мной в кустах, пока я была в одном белье, дрожащая, злая, мокрая.

Но.

Она знала про свиток. Знала, где я его прячу. Вот только зачем ей красть свиток, который она сама же мне перевела? А если она знала, что там не яичница... если она намеренно дала мне ложный перевод... тогда всё встаёт на свои места. Я собиралась показать оригинал Сайхану и оригинал исчезает. Чтобы скрыть подмену.

Я закусила губу. Слишком сложно. Тайра не тянет на гениального стратега. Она загнанная мышь, которая двадцать лет пряталась по углам. Такие не плетут многоходовки. Но у неё есть тайный покровитель. Тот, о ком она шептала, оглядываясь на дверь. И вот он – да. Он мог.

А если не Тайра? Лили? Мирра? Я фыркнула под нос, воздух щекотнул ноздри. Смешно. Абсурдно. Зачем им свиток? Лили он нужен, как рыбе зонтик. Мирра вообще шарахается от своей тени. Но… я в этом мире уже ни в чём не была уверена. Вдруг им приказали? Вдруг Лили не такая дурочка, какой кажется? Вдруг Мирра служит не мне, а кому-то ещё, кто щёлкнул пальцами и велел залезть в вазу?

Кстати, о приказах.

Сайхан ушёл раньше меня. Сказал «у тебя час» и ушёл. Мог приказать? Технически да. Он император. Но… это бред какой-то. Мелковато. Даже если там правда была яичница – в чём я уже не уверена, – даже тогда. Не его уровень. Он бы просто подошёл, взял меня за подбородок своим коронным жестом и сказал что-нибудь вроде: «Даже у яичницы есть свой путь. И не тебе решать, когда она будет готова». И оставил бы свиток у себя. И я бы стояла, хлопала глазами и думала: это он сейчас про завтрак или про судьбу?

Нет. Красть из вазы – это не его стиль. Слишком… по-человечески.

Наверное.

Я потёрла виски, надавила на пульсирующие точки. Голова гудела, как пустой котёл, в который бросили камень. Тайра и её покровитель – вот кто. Больше некому. Или Сайхан, если я совсем его не знаю. Или Лили, если весь мир сошёл с ума.

Коридор закончился высокой аркой, за которой плескался солнечный свет. Я на секунду зажмурилась, выходя из полумрака, и почувствовала, как по лицу скользнуло тепло – сначала лоб, потом щёки, потом губы. Ресницы дрогнули, привыкая к яркости, и мир вокруг расцвёл новыми красками. Ветер пах пылью, нагретым камнем и чем-то сладким, то ли цветами, то ли пряностями с далёкого рынка.Сайхан стоял, опираясь плечом о каменную колонну, и вся его поза дышала той особенной, змеиной небрежностью, за которой прячется абсолютный контроль.Тёмно-синий кафтан с серебряной вышивкой по вороту облегал плечи, подчёркивая каждую линию – широкие плечи, узкие бёдра, длинный хвост, лениво обвивший базу колонны и уходящий в тень, где солнечные зайчики не могли до него добраться.Чешуя в солнечном свете отливала янтарём – тёмным, с медовыми прожилками, и каждая чешуйка вспыхивала при малейшем движении, будто под кожей у него горел живой огонь. Я невольно проследила взглядом за переливами, от кончика, что чуть подрагивал в пыли, до того места, где хвост переходил в торс, где чешуя истончалась, уступая место гладкой коже.Ветер тронул край его кафтана, и ткань колыхнулась, открывая на мгновение полоску живота – мускулистого, с тёмной дорожкой, убегающей вниз. Я тут же отвела взгляд, но поздно: щёки уже вспыхнули. Сайхан смотрел на меня с той самой полуулыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание: уголок губ приподнят, в глазах ни намёка на улыбку. Изучает. И явно заметил, куда я смотрела.

– Ты опоздала, – сказал он вместо приветствия, голос прозвучал низко, с ленцой.

– У меня украли свиток, – бросила я, подходя ближе. Каблуки застучали по каменным плитам, отбивая резкий, рваный ритм в такт моему сердцу. – По-моему, это уважительная причина.

Он приподнял бровь. Медленно. Лениво. Солнце скользнуло по его скуле, высветив тонкий шрам у виска – старый, выцветший, почти незаметный.

– Украли? – переспросил он. – Неужели кто-то решил приготовить яичницу по-королевски?

Я замерла. Он ещё и шутит. Стоит тут, красивый, как грех, опирается на колонну так, будто весь мир создан для его удобства, и шутит про яичницу, пока у меня внутри всё кипит от злости, страха и обиды.

–Издеваешься? – я скрестила руки на груди и вздёрнула подбородок. Ткань платья натянулась на плечах, серебряная вышивка кольнула запястье. – Может, всё-таки обсудим кражу, а не кулинарные предпочтения твоих предков?

Он улыбнулся, на этот раз по-настоящему, в уголках глаз собрались лёгкие морщинки, и на секунду его лицо перестало быть маской, стало живым, почти тёплым. Хвост за его спиной качнулся, будто одобряя, и чешуя на нём вспыхнула золотыми искрами.

– Ничуть не издеваюсь.Одно текучее движение и вот он уже рядом, так близко, что я слышу, как шуршит его чешуя, касаясь каменных плит. Его хвост обогнул меня по дуге, и я почувствовала, как кончик его мазнул по подолу моего платья, едва задевая ткань.– Просто кажется, у тебя появился ещё один повод начать мне доверять.

– Повод? – я уставилась на него, не понимая. – У меня украли свиток. Единственную зацепку. Как это – повод доверять тебе?

– Очень просто, – он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. – Яичницу не крадут, Мия. Ни по-королевски, ни по-крестьянски. Её просто не крадут. А раз украли, значит, в том свитке было что-то посерьёзнее завтрака. И если его забрали до того, как ты показала его мне… – он сделал паузу, и кончик его хвоста легко, почти невесомо скользнул по моей лодыжке, – …значит, кто-то очень не хочет, чтобы мы были заодно.

Я сглотнула. Лодыжка горела, и я изо всех сил старалась не смотреть вниз, хотя каждая клеточка тела кричала: опусти глаза, посмотри, как его чешуя касается твоей кожи.

– И кто же этот «кто-то»? – выдавила я, ненавидя себя за то, как дрожит голос.

– Вот это, – он выпрямился и скользнул назад, одно плавное движение, и между нами снова оказалось расстояние в несколько шагов. – Мы и выясним. Но не сегодня. Сегодня город. И ни слова больше о пропажах.И, не дожидаясь ответа, взял меня за руку. Пальцы сомкнулись на запястье и потянули к повозке.Змей. Наглый, самоуверенный змей. И самое страшное, кажется, он прав. Яичницу не крадут. А значит, там была не яичница. И кто-то, и не обязательно Тайра, может, тот, кто и ей заморочил голову, знал об этом с самого начала. Мысль эта царапнула где-то под рёбрами, оставив горький осадок.

Я уже набрала воздуха, чтобы ответить, но тут из-за повозки донёсся гортанный фырк, низкий, вибрирующий, похожий на раскат далёкого грома. Я выглянула из-за плеча Сайхана и забыла, что хотела сказать. Слова рассыпались, как сухие листья под порывом ветра.

В упряжи стояли два василиска. Здоровенные, с доброго пони каждый, болотно-зелёная чешуя отливала медью на солнце, вдоль хребтов топорщились кожистые гребни. Тот, что слева, уставился на меня вертикальным зрачком – жёлтым, с янтарными крапинками, – и выпустил из ноздрей струйку зеленоватого дыма. Дым поплыл ко мне, пахнул серой и чем-то терпким.Второй василиск переступил с ноги на ногу, и когти его – чёрные, загнутые, как у хищной птицы, – проскрежетали по камню, высекая искры. От них исходил жар, как от печи, и воздух вокруг дрожал, искажая очертания крытого шатра на колёсах, что высился за ними. Внутри угадывались груды подушек и ковры – целый островок прохлады и полумрака, созданный, чтобы укрыться от солнца.

– Они... – выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от василисков.

– Живые, – закончил Сайхан. И, не дав мне опомниться, обхватил за талию.Одно движение – сильное, плавное, – и я уже внутри шатра. Шторы качнулись, отрезая нас от внешнего мира, свет стал приглушённым, пропитанным запахом нагретой ткани и пряных масел. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах. Большие пальцы легли на тазовые косточки, и я замерла, боясь вдохнуть.Где-то внизу живота сладко потянуло,и я мысленно заорала на себя: «Не сейчас! Только не при нём!» Но тело, предатель, уже чуть качнулось вперёд, ближе к его рукам, ища продолжения прикосновения. А он не убирал их, держал ровно на секунду дольше, чем требовалось. Горячие пальцы скользнули по ткани платья, чуть сжали, словно запоминая форму, вес, тепло, и только потом отпустили.Хвост его тем временем уже обвивал груду подушек у моей спины, а сам он устроился рядом, так близко, чтобы я не могла дышать ровно. Его плечо касалось моего, и даже через ткань я чувствовала силу, исходящую от его тела. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я проклинала всё на свете, особенно то, как предательски быстро оно бьётся.

– Удобно? – спросил Сайхан, в голосе звенела ленивая насмешка.

– Вполне, – выдавила я, стараясь не смотреть на его пальцы, которые всё ещё лежали на моём бедре. Вроде бы невзначай. Вроде бы. Но каждый палец ощущался отдельно, пять горячих точек, прожигающих ткань платья.Василиски тронулись. Повозка мягко качнулась, и меня прижало к нему ещё плотнее, всем боком. Он не отодвинулся. Я тоже. Впереди, за колышущимися шторами, шумел город, пахло пылью и пряностями, и я щурилась, пытаясь разглядеть мелькающие дома. А его хвост скользнул по моей щиколотке, легко, почти невесомо, как дуновение.

Я дёрнула ногой, чисто рефлекторно, мышцы сработали быстрее разума, но хвост тут же вернулся, обвил лодыжку плотнее, будто говоря: «Не убегай. Я только начал». Сайхан при этом смотрел строго вперёд, на прядающих ушами василисков, и в его профиле не дрогнул ни один мускул. Только кончик хвоста, мерзавец, выписывал круги на моей коже – медленные, чувственные, дразнящие. Чешуя была прохладной и гладкой, и каждое её движение отдавалось мелкой дрожью где-то в коленях.Никогда раньше мы не были так близко. Не в его покоях, где даже в одиночестве воздух оставался дворцовым – густым, пропитанным невидимым присутствием стражи за дверьми, шёпотом слуг в коридорах. Не в библиотеке, где за каждым стеллажом мерещились чужие шаги, а тишина была обманчивой. Здесь же, за плотными шторами, мир схлопнулся до размеров этих подушек, его дыхания и моего колотящегося сердца. Всё лишнее исчезло. Остался только полумрак, пахнущий кожей и сандалом, его плечо, прижатое к моему, и хвост, который держал меня крепко.

Я оказалась в ловушке – самой сладкой, какую можно вообразить. И, кажется, даже не хотела искать выход.– Ты специально выбрал повозку без окон? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось хуже – с хрипотцой, с дрожью на конце.– А ты как думаешь? – его губы дрогнули в усмешке, и в полумраке шатра блеснули зубы – ровные, белые, с едва заметными, почти прозрачными клыками.

– Думаю, ты любишь, когда жертве некуда бежать.

Его усмешка стала шире, хвост за моей спиной шевельнулся, будто подтверждая мои слова. Пальцы, что до этого просто лежали на моём бедре, вдруг ожили – медленно, невыносимо медленно поползли вверх, к внутренней стороне, туда, где ткань платья становилась тоньше, а кожа чувствительнее. Я перестала дышать. Каждый миллиметр этого движения отдавался электрическим разрядом, пробегающим от бедра в низ живота, сворачиваясь там тугим, горячим узлом.

А потом его ладонь легла между моих ног.

Горячая. Тяжёлая. Требовательная. Даже через тонкую преграду кружева я почувствовала жар. Он не двигался. Просто держал ладонь там, где всё пульсировало, где каждая клеточка кричала, умоляя о большем. Ткань намокла мгновенно, и я знала, что он это чувствует. Знала по тому, как расширились его зрачки, почти поглотив радужку, как сбилось дыхание – впервые не только у меня. Его хвост за моей спиной напрягся, чешуя пошла волной, и я услышала тихий, сухой шорох.

– А ты уверена, – голос Сайхана опустился до шёпота, интимного, обволакивающего. – Что жертва здесь ты?

– Ну не ты же, – выдохнула я, чувствуя, как его палец начинает двигаться. Едва заметно, крошечные круги поверх влажного кружева. Ткань вжималась в самую чувствительную точку, и перед глазами поплыли золотистые точки, мешая сосредоточиться на чём-то, кроме этого сводящего с ума прикосновения.

– Уверена? – повторил он почти ласково.

И сдвинул кружево в сторону.

Его палец скользнул по обнажённой, влажной плоти – горячий, чужой, невыносимо точный. Горло сжало спазмом – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Больше не было преграды. Никакой. Только его кожа на моей, только это скользящее, дразнящее касание, от которого внутри всё сжималось в тугую пружину.Он обвёл чувствительный бугорок – изучающе, будто запоминая каждую мою реакцию, – и с моих губ сорвался сдавленный стон. Ногти царапнули ткань кафтана, оставляя зацепки на серебряной вышивке.– Я… не…Слова рассыпались, потому что он не останавливался. Кругами. С убийственной точностью, от которой ноги сами раздвигались шире, а бёдра качнулись навстречу, умоляя о большем. Я чувствовала, как мышцы на внутренней стороне бёдер напряглись, как по телу пробежала мелкая дрожь – предвестница той самой сладкой судороги, что уже скручивалась внизу живота.

Сайхан наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло кожу. Горячее, прерывистое, с едва уловимой ноткой мяты. Полумрак шатра давил на глаза, в ушах шумела кровь, а где-то снаружи, за плотными шторами, кричали торговцы и звенели колокольчики – чужая, далёкая жизнь, которая сейчас казалась ненастоящей, почти нереальной, как сон.

– Вот видишь... – прошептал он, и в голосе звенела та самая ленивая насмешка, только теперь с хрипотцой, от которой всё внутри переворачивалось, сжималось, пульсировало. – И кто из нас теперь жертва?

Я распахнула глаза. Его лицо было в опасной близости – я видела, как бьётся жилка на его виске, как по скуле скатывается капля пота, медленно, тяжело, словно нехотя. Видела, как подрагивают его ресницы, как приоткрыты губы – сухие, горячие, с лёгким привкусом сандала, который я уже знала наизусть.

– Ты... – выдохнула я, понимая, что проще сдать ему на милость, чем продолжать эту пытку.

– Умница, – шепнул он мне в шею, и его язык прошелся вниз по жилке – горячо, влажно, до дрожи в коленях. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки, как напряглись соски под тканью платья.– А теперь скажи это ещё раз. Громче.

– Ты...

Его хвост обвил мою талию, притягивая ближе, заставляя приподняться, ровно настолько, чтобы его пальцы вошли в меня до конца. Одним сильным, плавным движением. Глубоко. Заполняя собой.Я вскрикнула, выгибаясь дугой, и мир взорвался. Звёзды, искры, осколки света – всё смешалось в один ослепительный вихрь. Его ладони сжали мои бёдра, вжимая в его грудь, и я почувствовала, как под моими пальцами бешено колотится его сердце, в такт моему собственному.Он начал двигаться – глубоко, размеренно, с той самой змеиной плавностью, которая сводила с ума. Каждый толчок отдавался новой вспышкой удовольствия, растекающейся от низа живота к самым кончикам пальцев.

– Змей! – всхлипнула я, чувствуя, как его чешуя скользит по моей спине, как его дыхание срывается в хриплое рычание.

– Император, – поправил он, не сбавляя ритма.

И поцеловал – жадно, глубоко, забирая мой стон, мой всхлип, моё дыхание. Язык скользнул по моей нижней губе, обвёл контур, чуть прикусил, и снова ворвался внутрь. Вкус – терпкий, пряный, с горчинкой, как тёмный мёд, как то, без чего я уже не помнила себя...Его дыхание смешивалось с моим, становилось нашим общим, рваным, жарким. Одним текучим движением он поменял нас местами, усаживая меня сверху. Я охнула, чувствуя, как он на мгновение выскальзывает из меня, оставляя ноющую пустоту и влажный след на внутренней стороне бедра. Шёлк подушек скользнул под коленями, мир качнулся, и я упёрлась ладонями в его грудь, ловя равновесие. Горячие ладони легли на моё бедро и потянули вниз, принуждая опуститься.

На его пальцы.

Два или три, я не поняла, просто почувствовала, как они входят, растягивая, заполняя иначе, чем раньше. Глубже. Острее. Он согнул их внутри, и я вскрикнула, вновь хватаясь за его плечи. Ткань кафтана мешала, и я рванула застёжки, мелкие серебряные крючки посыпались на подушки с тихим, сухим стуком.

Мои ладони легли на его обнажённую грудь. Горячая. Влажная от пота. Под пальцами бугрились старые шрамы – я провела по ним, чувствуя, как он вздрагивает, как перекатываются мышцы под кожей. Его сердце колотилось быстро-быстро, совсем не по-императорски.

– Нетерпеливая, – прошипел Сайхан.

И будто в отместку или потому что собственное терпение лопнуло с тихим звоном – рванул платье вниз. Тонкий шёлк затрещал, сползая с плеч, освобождая грудь, и прохладный воздух коснулся влажной от пота кожи лишь на мгновение, потому что в следующую секунду его горячие губы уже обхватили напряжённый сосок.

Жадно. Горячо. Так, будто он ждал этого с того самого момента, как я упала в его бассейн – розововолосая, чужая, неудобная. Его язык прошёлся по вершинке широко, властно, втягивая её глубже, и я почувствовала, как по телу прокатывается горячая волна – от груди к низу живота, к самым кончикам пальцев, которые сами собой сжались на его плечах.– Двигайся, – приказал он, и от этого низкого, вибрирующего голоса, от этой спокойной, абсолютной уверенности, что я подчинюсь, по телу прошла новая волна жара. Горячая, острая, почти болезненная, как удар хлыстом по оголённым нервам, только изнутри.

Я качнула бёдрами – сначала неуверенно, пробуя, привыкая к ощущению его пальцев внутри. Мышцы отозвались ленивой, тягучей истомой. Потом ещё раз. И ещё. Поймала ритм – тягучий, глубокий, позволяющий чувствовать каждую фалангу, каждый сустав, каждое микроскопическое движение.Собственное дыхание отдавалось в ушах звонким гулом. Сайхан лежал подо мной, растрёпанный, с приоткрытыми губами, с лёгкой испариной на скулах, и любой другой мужчина в такой позе выглядел бы уязвимым. Открытым. Но не Сайхан.Даже сейчас – снизу, с моими ладонями на его груди, с моими бёдрами, сжимающими его запястье, он оставался императором. Власть не уходила из его глаз, что смотрели на меня, не мигая, не растворялась в сбитом дыхании, не исчезала в лёгком румянце, тронувшем скулы. Она просто принимала другую форму – форму приказа, отданного шёпотом, от которого вибрировал воздух.

– Медленнее.

Я подчинилась. Опустилась – плавно, до конца, чувствуя, как его пальцы входят глубже, как сгибаются внутри, заполняя меня до краёв. Поднялась. Медленно. И снова вниз – в тягучий, обволакивающий жар.

Его хвост скользнул вверх по моей спине, оставляя за собой дорожку мурашек, и лёг на грудь. Невесомо. Почти нежно. Кончик хвоста обвёл сосок, тот, что ещё хранил влажный след его губ, и я всхлипнула, чувствуя, как удовольствие от его пальцев внутри смешивается с этим новым, щекочущим, сводящим с ума теплом.Чешуя была гладкой, тёплой, чуть шершавой по краю, каждое её движение отдавалось где-то внизу живота новой вспышкой, новым спазмом, новой порцией жидкого огня.Он смотрел на меня, не отрываясь. Ловил каждую тень, каждую дрожь ресниц, каждый приоткрытый вдох. Я видела, как в его глазах что-то меняется, будто он собирал пазл из моих невольных признаний. Вот лёгкое нетерпение, живущее своей жизнью: губа, закушенная чуть сильнее, чем нужно. Вот бёдра, которые ускорились сами, без команды, – мышцы дрогнули, качнулись вперёд, прося большего. Вот пальцы на ногах, поджавшиеся и вминающиеся в подушки, – инстинкт, древний, как само желание. Он видел всё. Собирал эти крошечные знаки, как жемчужины на нить.Уголок его губ дрогнул в тени улыбки – хищной, довольной.

– Быстрее.

Пальцы внутри чуть согнулись, подстраиваясь под новый темп, а взгляд стал ещё острее – как лезвие, как вспышка молнии в полумраке шатра. Он не говорил ни слова, но я слышала каждое:«Давай. Покажи мне. Я хочу знать, как тебе нравится. Я хочу видеть, как ты горишь» .

Я ускорилась. Уже не думая, не анализируя, просто отдаваясь ритму, который он задавал – хвостом на груди, пальцами внутри, ладонью на бедре. Двигалась быстрее, резче, насаживаясь на его пальцы с каждым движением всё глубже, чувствуя, как внутри закручивается тугая, пульсирующая спираль. Воздух в шатре стал густым, пряным, пропитанным нашими запахами – солью, мускусом, сандалом.

Мои пальцы, до этого впивавшиеся в его плечи, скользнули вниз – туда, где вокруг моей талии снова обвился его хвост. Я провела по тёплой чешуе, чувствуя, как она подрагивает под моей ладонью, как вибрирует в такт моему собственному пульсу.Сайхан вздрогнул всем телом и на секунду сбился с ритма – его дыхание сорвалось в короткое, утробное шипение. Я повторила движение – на этот раз медленнее, кончиками пальцев по краю чешуек, против роста. Гладила, царапала, изучала его так же, как он изучал меня.

– Мия…

В этом выдохе не было ни власти, ни приказа. Только голод. Только имя. Моё имя. Сорвавшееся с губ императора, как молитва.Он смотрел на меня снизу – с потемневшими глазами, в которых плавали золотые искры, с приоткрытыми губами, с влажной от пота грудью. Его сердце бешено колотилось под моими ладонями – тяжёлые, частые удары, отдававшиеся в моих собственных рёбрах. Император. Опасный. Прекрасный. Мой – хотя бы на этот момент, в этом шатре, под этим небом.

Его большой палец ускорился распаляя меня добела. Хвост на моей груди сжался, чешуя впилась в кожу, оставляя розоватые следы – метки, которые будут гореть ещё долго после. И когда он снова согнул пальцы, задевая то самое место...Мир схлопнулся.

Я выгнулась дугой, вскрикнула – громко, не сдерживаясь, – и почувствовала, как внутри всё сжимается в пульсирующих, рваных спазмах. Перед глазами вспыхнули белые искры – целый звездопад под веками, – в ушах зашумело, будто кровь превратилась в океан и ударила в берег черепной коробки.На несколько бесконечных секунд я перестала существовать. Растворилась в этом жаре, в этой пульсации, в нём.

А потом Сайхан перевернул меня.

Одно резкое, хищное движение , и вот я уже на спине, вмятая в подушки, которые взметнулись вокруг нас облаком шёлка. Он нависает сверху – громадный, жаркий, перекрывающий собой весь мир. Глаза – дикие, пьяные, с расширенными до предела зрачками. Его ладони легли на моё лицо, обхватывая щёки, фиксируя, заставляя смотреть только на него.И поцеловал.

Жадно. Глубоко. Так, будто хотел выпить мой крик, мой стон, моё дыхание – всё, что я могла ему дать, и всё, что он брал сам, без спроса. Я застонала прямо в его губы и обхватила ногами торс – там, где кожа истончалась, уступая место чешуе. Он ответил сразу: подался вперёд, вжимаясь в меня основанием хвоста. Плотно. Горячо.И начал двигаться.Короткими, рваными толчками – не внутрь, но так близко. Чешуя царапала нежную кожу, каждая пластинка оставляла свой след, свою огненную дорожку, и от этого острого, пограничного ощущения, застрявшего где-то между болью и удовольствием, я снова застонала. Громко. Протяжно. Выгибаясь навстречу.

Сайхан оторвался от моих губ и уткнулся лбом в мой лоб. Дышал рвано, хрипло, с присвистом, будто загнанный зверь. Трение становилось быстрее, резче, отчаяннее. Я чувствовала его всего – каждую чешуйку, каждый изгиб там, где горячая кожа уступала место змеиной гладкости. Мышцы перекатывались под моими бёдрами, напряжённые, живые, рвущиеся вперёд.

– Моя, – выдохнул он, и я почувствовала это слово кожей. – Моя.

Его тело выгнулось дугой. Из горла вырвался низкий, вибрирующий звук – не стон, не рычание, а что-то древнее, змеиное, утробное. Звук, от которого у меня волосы встали дыбом на затылке, а по позвоночнику пронеслась стая ледяных мурашек.Чешуя под моими бёдрами стала обжигающе горячей, будто под ней на миг вспыхнул живой огонь, и я почувствовала, как по его телу прокатывается волна судорог. От кончика хвоста, который бился о подушки, до плеч, на которых вздулись жилы.Тишина. Густая. Вязкая. Только наше дыхание – его, рваное, и моё, всё ещё сбитое, – сплетались в воздухе, смешивались, становились одним. Я смотрела в его глаза и видела, как плавно возвращается осознание: пелена животного, древнего отступает, зрачки чуть сужаются, вбирая свет, а на место дикости вползает что-то, чему я не знала названия.Медленно, почти невесомо, он коснулся кончиком носа моего носа.

Замер. Вдохнул. Его ресницы дрогнули, почти касаясь моих. Я почувствовала тепло его дыхания на своих губах. Он провёл носом по моей щеке – ласково, изучая каждый миллиметр. Так, как не делал никогда раньше. Вдохнул у виска, и я почувствовала, как его губы чуть приоткрылись, выпуская горячее, влажное дыхание мне на кожу. И выдохнул мне в висок:

– Живая.Его губы скользнули ниже – за ухо, в то место, где кожа тоньше, где билась жилка. Поцеловал. Нежно. Я вздрогнула всем телом, и он замер, будто запоминая мою реакцию. И заглянул в мои глаза.

– Тёплая, – добавил он тихо, и его ладонь легла на мою щёку. – Моя.

Я не ответила. Просто подняла руку и накрыла его ладонь своей. Провела пальцами по костяшкам – по тёплой коже, по едва заметным чешуйкам у запястья, чувствуя, как под ними перекатываются мелкие мышцы. Он замер. Зрачки дрогнули, расширились на миг. Его хвост, всё ещё обвивавший мою лодыжку, чуть сжался – собственнически, ласково, – и затих.

– Завтра Ночь Обновления, – произнёс Сайхан, не отрывая от меня взгляда. – Древний праздник. В этот день молодые наги сбрасывают первую чешую. Символ... нового этапа.

Кончик хвоста дрогнул у моей лодыжки – нервно, почти вопросительно, будто спрашивая: «Ты слушаешь? Ты понимаешь?».

– Я хочу, чтобы завтра ты вышла в свет не как моя гостья. Как Ассари. Серебряная Госпожа.

Я нахмурилась. Слово было чужим, текучим, с шипящими звуками, которые наги так любят.

– Ассари? – переспросила я, язык споткнулся о двойное «с», и вышло не так плавно, как у него, резче, с человеческой угловатостью, которую я, наверное, никогда не смогу сгладить. – Что это значит?

Он чуть повернул голову, и его губы коснулись моего лба – легко, почти невесомо. По коже пробежал знакомый жар, тёплой волной скатился вниз, туда, где ещё пульсировало эхо недавней близости.

– Это значит, – его голос стал ниже. – Что ты больше не чужая в этом мире. Что у тебя будут земли. Защита. Имя, которое нельзя отнять. Всё, что пожелаешь, – пауза, в которой я услышала, как дрогнуло его дыхание. – Только останься.Мои пальцы замерли на его запястье. Перестали гладить. Просто лежали – тёплые, неподвижные, чужие собственному телу. Я опускаю взгляд и смотрю на наши руки: моя, с розовыми ногтями и тонкими пальцами циркачки, и его, с едва заметными шрамами на костяшках, с кожей, которая у основания пальцев чуть грубеет, уступая место чешуе. Со стороны это, наверное, выглядит красиво. Как картинка из легенды: император и его избранница.Ассари. Необычное слово. Чужое. Я пробую его на вкус, беззвучно шевеля губами, и язык спотыкается о шипящие. Как платье с чужого плеча – вроде и сидит хорошо, и ткань дорогая, а дышать тесно.

Сайхан ждёт ответа. Я чувствую это по тому, как замер его хвост у моей лодыжки – ни движения, ни дрожи, будто боится спугнуть. И по тому, как он смотрит на меня – без привычной ленивой усмешки, серьёзно, почти напряжённо. Император, который не привык ждать, – ждёт. И от этого ожидания воздух в шатре становится гуще.

Я набираю воздуха. Грудь поднимается, и я чувствую, как кожа скользит по его коже – горячая, влажная, всё ещё помнящая каждое прикосновение его губ. Прохладный воздух из щели в шторах касается моего плеча, и по телу пробегает дрожь.

– Земли, титул, защита, имя, которое нельзя отнять, – медленно произношу я. – Всё, что пожелаю. Всё это звучит… щедро, Сайхан. По-императорски.

Он чуть склоняет голову к плечу, и в его глазах мелькает что-то – не усмешка, но тень её. Зрачки сужаются на долю секунды, выдавая интерес. Ждёт продолжения. Знает, что оно будет.

– Но в качестве кого? – я смотрю ему прямо в глаза и не отвожу взгляда, хотя внутри всё дрожит, как натянутый под куполом канат. – В качестве кого я останусь? Гостьи? Наложницы? Диковинки, которую ты выводишь в свет на праздники? Ассари – красивое слово, но кто я тебе, Сайхан? Серебряная Госпожа – это статус. А я хочу знать, кем я буду для тебя. Не для двора. Не для империи. Для тебя.