Текст книги "Хулиганка для нага (СИ)"

Автор книги: Алиша Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

– Кто здесь шумит? Кто нарушает покой? Кто...Из-за стеллажа выплыл (другого слова не подберу) наг. Старый. Очень старый. До скрипучести. Чешуя у него была тёмно-серая, с серебристыми прожилками, как у рыбы, которая сто лет пролежала во льду, и вся в мелких царапинах. На спине, там, где у людей лопатки, чешуя стёрлась почти до кожи, видно, любил прислоняться к стеллажам. На носу очки в тяжёлой оправе. Хвост волочился за ним еле-еле, с явным усилием, оставляя за собой ровную полосу.Наг остановился, увидел меня и его глаза (мутные, с вертикальными зрачками, которые, кажется, уже плохо фокусировались) полезли на лоб. Он замер. Я замерла. Ну тоже, на всякий случай. В цирке говорят: если не знаешь, что делать, делай вид, что так и задумано. Я задумала замереть. Очень убедительно.– Ты... ты... – он ткнул пальцем с длинным, чуть пожелтевшим когтем. Палец дрожал, и вместе с ним подрагивал кончик хвоста, выписывая на полу нервные загогулины. – Ты кто такая?

– Мия.Я улыбнулась и даже слегка присела в книксене, чисто автоматически, от нервов. Ноги в сандалиях сами собой сделали «плие». Потому что когда на тебя пялится полуторатысячелетний змей с выпученными глазами, хочется или провалиться сквозь землю, или изобразить вежливость. Я выбрала второе.– Ног... две... – бормотал он, загибая пальцы. – Руки две... Хвоста нет... Глаза круглые, зрачок круглый... Не может быть... Не может быть...Он подплыл ближе, я инстинктивно отступила на полшага, но упёрлась спиной в стеллаж. Корешки книг впились в лопатки, запах старой кожи и пыли стал резче.

– Может, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я вообще-то в библиотеку пришла. Книжки почитать. Про порталы, возвращение домой, всё такое. Император разрешил.

При упоминании императора старикашка дёрнулся, будто его током ударило.

– Император? Разрешил? Тебе?

– Ага.

Он прищурился. Медленно так, изучающе, будто пытался разглядеть на моём лице следы лжи. И видимо, что-то всё-таки нашёл, потому что в следующую секунду он как заорал:– Врёшь! Император не пускает посторонних в библиотеку. Здесь хранятся тайны тысячелетий! Древние знания! Секреты мироздания! Карты порталов! Ритуалы перехода! А ты... ты... женщина! И потому тебе в библиотеку нельзя!Последние слова он выплюнул с таким презрением, будто я пришла не книги читать, а нагадить на древние фолианты. Я даже опешила. Руки сами собой упёрлись в бока.

– Чего-чего? Женщинам нельзя? Это ещё почему?– Потому что! – отрезал он таким тоном, будто это всё объясняло. Даже хвост его взметнулся и застыл вопросительным знаком, подчёркивая важность момента. – Женщины теряют голову от знаний! У них от этого хвосты отваливаются!

Я моргнула. Раз. Два. И тут до меня дошло.

– У меня нет хвоста, – сказала я и для убедительности повернулась к нему спиной, демонстрируя абсолютно гладкую поясницу.Он посмотрел на мою поясницу и скривился так, будто я призналась в смертном грехе.

– Но голова-то на месте! – рявкнул он, и хвост его дёрнулся, сбивая книгу с соседнего стеллажа. – Значит, терять есть чему!

– Логика у вас, конечно, – пробормотала я, но он уже завёлся, замахал руками (и хвостом заодно).

– Вон! Вон отсюда! Я позову стражу! Я...

– Да не шумите вы, – перебила я, примирительно поднимая ладони. – В библиотеке должна быть тишина, а у вас тут, между прочим, акустика, каждое слово эхом бьёт. Весь дворец сбежится.

Старик после моих слов аж задохнулся от возмущения. Рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Только рыбы обычно молчат, а этот ещё и хрипел, и хвост его нервно дёргался, смахивая пыль с пола, вокруг нас уже образовалось чистое пятно.– Ты... ты... нахалка! – наконец выдавил он, грудь его тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина. – Я полторы тысячи лет храню эту библиотеку! Полторы тысячи! Меня боялись императоры! Меня уважали мудрецы! А ты...

– Керрот, – раздался низкий, спокойный голос за моей спиной. – Оставь нас.Керрот дёрнулся так, будто его хвост прищемили дверью. Очки снова съехали на кончик носа, рот открылся и закрылся, не издав ни звука. Он бросил на меня последний взгляд: смесь ужаса, обиды и недоумения («ты правда знакома с императором?»), и буквально испарился за ближайшим стеллажом.

Я осталась одна.

Ну, не совсем одна.

Я физически чувствовала его взгляд, между лопаток защипало, по позвоночнику пробежал табун мурашек, и все они, кажется, строевым шагом направились вниз, к пояснице, которая вдруг стала невероятно чувствительной даже под тканью платья. Я даже дышать старалась тише, чтобы не выдать, что вообще живая. Глупо, конечно. Он и так знает.

– Ты так и будешь стоять ко мне спиной? – спросил император.

Голос низкий, спокойный, но в этом спокойствии столько власти, что колени слабеют. Не от страха. От другого. От того, что я даже назвать боюсь. От него.Обернулась.

Сайхан стоял в проходе между стеллажами, и библиотечный свет, зеленоватый, как вода в сумерках, обтекал его фигуру, делая её почти нереальной. Белые волосы чуть серебрились на висках, глаза сегодня были цвета балтийского льда, прозрачно-серые, с тёмной глубиной зрачков. Одет просто тёмная рубашка, распахнутая у ворота, никаких императорских регалий, никакой позолоты. Но хвост... хвост был при параде. Чешуя переливалась белым золотом с желтыми искрами, и кончик его лениво подрагивал, выписывая в воздухе невидимые узоры. Он улыбнулся. Медленно. Опасно.

– Я думал, ты отсыпаешься.

– Отсыпаться я буду дома. – выдавила я и сама удивилась, как дерзко это прозвучало.– Ты обещал показать библиотеку.Хвост его дёрнулся. Резко, как от удара током. Раз, потом второй и замер.– Обещал.Он чуть склонил голову, глядя на меня из-под ресниц. Взгляд задержался на мне, на секунду дольше, чем нужно, и, не дожидаясь ответа, Сайхан плавно повернулся, кивнув куда-то вглубь зала.

– Идём.

Путь к запретным полкам

Хвост скользнул по полу, сметая пыль, и Сайхан двинулся вперёд, даже не проверив, иду ли я. Наглость, конечно, космическая. Но я зашагала следом, потому что, во-первых, библиотеку надо осваивать, а во-вторых, спорить с ним себе дороже.Стеллажи здесь были высоченные, под самый потолок, и между ними вились узкие лестницы, которые, кажется, росли прямо из стен. Книги в кожаных переплётах, свитки в футлярах, какие-то шкатулки с непонятными символами. И пыль. Много пыли. Золотистой, тяжёлой, она медленно кружилась в воздухе, оседала на плечи, волосы, ресницы. Я чихнула. Тихо, в кулак. Но он всё равно услышал, хвост дёрнулся, будто смеётся.

– Тут можно заблудиться, – вырвалось у меня.

– Можно, – не оборачиваясь, ответил Сайхан. – Некоторые мудрецы специально прятались здесь, чтобы их не нашли. Говорят, один до сих пор бродит где-то между шестым и седьмым стеллажами. Питается пылью и мудростью.

– А ты проверял?

– Я предпочитаю не бродить, а знать, где что лежит, – он остановился у массивного стеллажа, провёл пальцем по корешкам.– Это экономит время.

– И добавляет очков к важности, – буркнула я себе под нос.

– Что?

– Ничего. Красиво тут.Он хмыкнул, то ли поверил, то ли сделал вид, но хвост дёрнулся, явно расслышал.

– Ты первая, кто говорит «красиво», а не «сколько же тут пыли».

– Пыли тоже много, – честно сказала я. – Но красиво, как в музее, где всё можно трогать, но боязно.

– Трогай, – разрешил он. – Здесь всё можно трогать. Кроме одного стеллажа в дальнем конце.

– А что там?

– Ядовитые книги.

– Книги? Ядовитые?

– Некоторые знания опасны просто при прикосновении. Их прячут подальше, – он снова двинулся вперёд. – Тебе туда рано.

– А когда будет не рано?

– Когда перестанешь задавать столько вопросов.

– Это вряд ли, – вздохнула я.

Мы прошли ещё немного, я насчитала семь стеллажей, три лестницы и одну высохшую мышь в углу (надеюсь, высохшую, а не спящую), дальше зал расширился. Мы вышли на небольшую круглую площадку, залитую светом, в потолке было огромное окно, и солнечные лучи падали вниз золотыми колоннами. В центре площадки стояло кресло. Огромное, тёмное, с высокой спинкой, резными подлокотниками и грудой подушек рядом. Подушки были разбросаны как попал, было видно, тут кто-то уже нежился.

– Располагайся, – кивнул Сайхан на кресло.

Я уставилась на него. Потом на подушки. Потом снова на него.

– А ты?

– А что я?

– Ты куда сядешь?

Он медленно обвёл взглядом пространство, приподнял бровь. Хвост его лениво качнулся.

– Вообще-то это моё кресло, – сказал он с подчёркнутым терпением. – Я собирался сидеть в нём. Но если ты настаиваешь на том, чтобы занять его целиком...

– Нет! – перебила я. – Я не настаиваю! Я просто... – ткнула пальцем в кресло, потом в подушки, потом куда-то в сторону. – А куда мне тогда?

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Я даже заёрзала под этим взглядом, хотя стояла на месте. Потом уголки его губ дрогнули.

– Мия, – сказал он. – В этом кресле легко поместятся двое. Если, конечно, один из них не будет брыкаться и пытаться сбежать при каждом удобном случае.

– Ты... предлагаешь мне сесть с тобой в одно кресло?

– Я предлагаю тебе сесть. Куда выбирай сама. Подушки на полу для тех, кто любит помедитировать. Кресло для тех, кто предпочитает комфорт. И компанию.Опустился в кресло, откинулся на спинку, хвост устроился рядом. С этой своей убийственной ухмылкой, которая говорила: «Ну давай, я посмотрю, что ты выберешь».Замерла, прикидывая варианты:

Сесть на подушки, то есть на пол, как провинившаяся школьница. Он сверху, я снизу. Унизительно. Плюс пыль, и вообще через пять минут затечёт шея смотреть на него снизу вверх. Либо сесть в одно кресло с ним, где наши бока будут соприкасаться, а его хвост обвивать подлокотник, и, возможно, мою ногу заодно, чисто случайно. Я буду чувствовать каждое его движение, дыхание, взгляд.

– А варианта принести второе кресло у вас тут не предусмотрено? – спросила я на всякий случай.

– Предусмотрено, – кивнул он. – Второе кресло в крыле, где живут советники. Я могу послать за ним, – он сделал паузу, давая мне осознать. – Это займёт часа два. Ты подождёшь?

Зараза. Знал ведь, что я не соглашусь два часа тут торчать, пока какой-нибудь сонный стражник тащит кресло через весь дворец. Или не знал? Очень похоже на блеф, но проверять не хотелось. Выдохнула, подошла к креслу и плюхнулась на свободную половину. Подушки подо мной вздохнули, пух, наверное, или что там у них.Кресло было огромным. Правда. В нём реально можно было сидеть вдвоём, не касаясь друг друга, если сильно постараться. Я старалась. Вжалась в подлокотник, выпрямила спину, сложила руки на коленях, ну прямо примерная девочка на выданье. Но даже так я чувствовала его. Не тепло, у нагов, кажется, температура ниже человеческой, но что-то другое. Волна присутствия, что ли.

Я покосилась на его хвост, тот лежал на подушках с невинным видом, но кончик чуть подрагивал в такт его дыханию? Или просто так? Я готова была поклясться, что он знает, что я на него смотрю, и специально дразнится. Сайхан даже бровью не повёл. Просто протянул руку к столику рядом, взял свиток, развернул и положил так, чтобы нам обоим было видно.От него пахло сандалом и ещё чем-то, может, этими древними книгами, может, просто им самим. Запах оседал на языке, сладковатый, чуть горьковатый, пряный.

– Я отобрал для тебя легенды, – сказал он. – Древние тексты, где люди миф. Посмотрим, что из этого может пригодиться.

Я покосилась на свиток, там были какие-то рисунки, символы, витиеватые надписи на змеином. Буквы извивались, как живые.

– А ты переведёшь? – уточнила я.

– Затем я здесь и сижу.

Он подвинулся чуть ближе, скрипнула подушка. Я вжалась в подлокотник.

– Ты всегда так... напряжённо сидишь в креслах? – осведомился он, не поднимая глаз от свитка.

– Я сижу нормально.

– Ты сидишь так, будто собираешься стартовать на край света при первой возможности.

– А вдруг придётся?

Он поднял глаза. Один уголок губ дрогнул.

– Мия, если бы я хотел тебя съесть, я бы не стал ждать, пока ты уютно устроишься в кресле.

– А чего бы ты тогда ждал?

– Когда ты перестанешь быть такой забавной.В голове пронеслось минимум пять вариантов ответа. Я даже губы приоткрыла, чтобы запустить первый попавшийся в сторону «а ты когда перестанешь быть таким самоуверенным», но он уже отвернулся к свитку. Просто взял и отвернулся. А я осталась с этим дурацким «а ты» на языке, которое теперь некуда девать, только проглатывать обратно вместе с гордостью.Осторожно, стараясь не дышать, покосилась на его профиль. Белые волосы, чёткая линия челюсти, длинные ресницы, у мужиков вообще бывают такие длинные ресницы? и губы, чуть приоткрытые, когда он читал про себя.

Красивый. Змей.

И ведь знает же, что красивый. Пользуется. Как оружием массового поражения. Сидит тут в своей распахнутой рубашке, читает древние свитки, ресницами хлопает.

Я уставилась в свиток перед собой, делая вид, что меня жутко интересуют древние каракули. Но краем сознания всё ещё прокручивала те пять вариантов, которые опоздали родиться. Может, ещё не всё потеряно? Вдруг он ещё спросит что-нибудь? Или поднимет глаза? Или этот его хвост снова куда-нибудь полезет? Тогда я буду во всеоружии. Выдам ему. Всё выдам. И «самоуверенного», и «ничего не понимаешь», и ещё сверху добавлю. Я даже дыхание задержала на всякий случай, чтобы быть готовой стартануть в любую секунду.– Там написано про рыб.Спокойный, невозмутимый голос императора выдернул меня из мыслей.

– На той части, которую ты так старательно изучаешь, – пояснил он. – Про рыб. Которые светятся в темноте и меняют пол, если захотят. Очень познавательно, но к людям отношения не имеет.Я почувствовала, как краска заливает шею, предательская, горячая, совершенно неуместная. В ушах зашумело, будто внутри включился крошечный вентилятор. Рыбы! Я пялилась на рыб!Медленно, с чувством собственного достоинства (которое только что растоптали и прошлись по нему хвостом), подняла на него взгляд.

Он смотрел на меня. В упор. И улыбался. Вот же...

– Я просто... привыкала к шрифту, – выдавила я.

– К шрифту?– Ну да. У вас тут буквы как змеи, всё время извиваются.Прямо как твой хвост, когда ты доволен, мелькнуло в голове, я прикусила язык и слава всему, вслух ляпнула другое.– Глаза разбегаются.

– А, – он кивнул с самым серьёзным видом. – Понимаю. Тяжело читать, когда буквы не хотят стоять смирно. У нас это считается признаком хорошего стиля.

– У вас многое считается признаком хорошего стиля, – буркнула я. – Например, сидеть в кресле с посторонними и читать им лекции про рыб.– Во-первых, ты не посторонняя. Ты моя гостья.Голос его при этом понизился на полтона, стал гуще, и в ту же секунду кончик его хвоста скользнул по моей лодыжке. Чешуя слегка коснулась открытой кожи над сандалией. Я дёрнулась, но хвост уже уполз обратно, устроился на подушках с невинным видом, будто ничего и не было.– А во-вторых, это была не лекция про рыб. Это был намёк, что если ты хочешь найти дорогу домой, тебе стоит смотреть на свиток, а не на меня.Я аж задохнулась от возмущения. Ах ты ж... змеюка подколодный. Чешуйчатая морда императорская. Ползучее величество. Самовлюблённый удав. Не смотрела я на тебя! Ну... ладно, смотрела. Ну... если только чуть-чуть. Самую малость. Чисто случайно. Краем глаза. Ладно, прицельно. Но это ничего не значит!– Я не на тебя смотрела, – соврала я, ни моргнув и глазом. – Я... задумалась.

– О чём?

– О рыбах.Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Хвост лениво качнулся, сметая пыль с подлокотника. Пылинки закружились в золотистом свете, падающем сверху, и на секунду мне показалось, что я вижу, как они танцуют.

– Ты врёшь, – констатировал он с явным удовольствием.

– Я никогда не вру.

– Ты врёшь постоянно. И делаешь это так очаровательно, что я даже не хочу тебя останавливать.– Очаровательно? – я фыркнула в свиток. – Ладно, читай давай. Про людей. А не про рыб.

Он хмыкнул, но послушно перевернул свиток и ткнул пальцем в другой кусок текста.

– Вот здесь. Легенда о первом человеке, который якобы упал с неба и разбился. Наги собирали его по кусочкам три дня, но так и не смогли собрать обратно, слишком хрупкий был материал.

– Оптимистично, – прокомментировала я. – А кто-нибудь из людей вообще выживал в ваших легендах?– Выживал, – он перевернул ещё один свиток, пергамент тихо шелестел,– Вот, например, история о женщине, которую наг полюбил так сильно, что превратил в нагиню, чтобы она могла жить с ним вечно.

– Превратил? – переспросила я. – Это возможно?

– В легендах да. В реальности... – он пожал плечом, и хвост его дёрнулся, будто эта тема была ему неприятна. – Никто из ныне живущих не видел такого своими глазами. Люди для нас миф, легенда, сказка, которую рассказывают детям на ночь. Если это и случалось, то тысячи лет назад.

– А как именно это происходит в легендах?

– По-разному, – он усмехнулся. – Где-то пишут, что нужно провести сложный ритуал в полнолуние. Где-то что достаточно просто искренне полюбить. Древние любили приукрашивать.

– То есть точного рецепта нет?

– Если бы был, – он посмотрел на меня с лёгкой насмешкой. – Об этом знали бы все. Такое не скроешь.

– А ты бы хотел? Ну, иметь такую возможность?

Сайхан задумался. По-настоящему задумался, я видела, как ушли куда-то вглубь его глаза, пальцы, всё ещё сжимающие свиток, чуть разжались.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Превращать кого-то против воли жестоко. А по доброй воле... кто согласится менять свою природу ради другого?

Он замолчал. И в этой тишине я вдруг осознала, как близко мы сидим. Моё плечо в миллиметре от его. Тепло от его тела, касалось моей руки, и от этого по коже бежали мурашки, которые я никак не могла остановить. Хвост его вдруг чуть шевельнулся, всего на пару сантиметров. Приблизился к моей ноге. Замер. Предупреждение? Обещание? Я не знала. Но сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, быстро-быстро.

Его запах заполнил лёгкие, и я поймала себя на том, что дышу чаще, чем надо, и глубже, словно пытаюсь впитать его в себя. Он смотрел на меня в упор. В глазах бездна. И в этой бездне я вдруг увидела что-то, отчего захотелось отвести взгляд. И одновременно шагнуть вперёд. Прямо в эту бездну. С головой.

– Наверное, никто, – сказала я тихо, почти шёпотом.Голос сорвался, охрип, и я поняла, что если сейчас он скажет хоть слово, то я сломаюсь. Я не знала, что это значит «сломаюсь». Но чувствовала: ещё полсекунды, и случится что-то, что нельзя будет отыграть назад.

– Вот именно.Он снова развернул свиток, движение было спокойным, почти ленивым, но я заметила, как дрогнули его пальцы, удерживая пергамент. И как хвост прежде чем успокоиться, на долю секунды коснулся моей лодыжки.

– Поэтому это и остаётся красивой легендой.Секунду он смотрит куда-то в сторону, будто провожает взглядом легенду, которую только что похоронил. Потом возвращается в реальность, ведёт пальцем по пергаменту.– Вот, – говорит он, останавливая палец на рисунке. – Смотри.

Я наклоняюсь ближе, забыв о дистанции. На свитке спираль, закрученная в три витка, с мелкими завитками на концах, будто змея, кусающая собственный хвост, но не совсем. Вокруг какие-то символы, письмена, от которых у меня глаза начинают разбегаться уже через секунду.– Это символ перехода.Голос Сайхана рядом, низкий, вкрадчивый, он звучит прямо у моего уха, хотя он не приближался. Или приблизился? Я не слышала движения.– В древних текстах он везде встречается. Говорят, если найти настоящий артефакт с такой спиралью, можно открыть дорогу между мирами.

– Между мирами? – переспрашиваю я, и сердце пропускает удар. – То есть... домой?– Возможно...Хвост его дёргается, будто ему самому эта тема неприятна. Или он не хочет давать мне ложную надежду, а знает больше, чем говорит.., да что угодно, я уже ничего не понимаю в этом змеином лабиринте.—.... если верить легендам.Я всматриваюсь в символ, пытаюсь запечатлеть в памяти каждую линию и завиток. Глаза начинают болеть от напряжения, но я не могу оторваться. Спираль как спираль, ничего особенного, но теперь это моя надежда. Мой билет домой.

– Запомни, – говорит Сайхан. – Он может выглядеть по-разному, но основа всегда одна. Три витка, расходящиеся от центра. И мелкие завитки на концах, как змеиные хвосты.

– Змеиные хвосты, – повторяю я, – Три витка. Завитки.

– Умница, – в его голосе улыбка, я чувствую её, хотя не вижу лица.

Сидим молча. Я смотрю на свиток, но вижу уже не символы, а его пальцы, лежащие на пергаменте. Близко. Слишком близко. Если я пошевелюсь, коснусь его. Если он пошевелится...

– Я хочу сама посмотреть, – вскакиваю раньше, чем успеваю подумать. – Там же ещё есть свитки? С этим символом? Можно я...– Можно, – он откидывается в кресле, наблюдая за мной с этой своей убийственной полуулыбкой.Хвост лениво скользит по подушкам, освобождая мне дорогу, но в этом движении столько превосходства, что хочется или треснуть его чем-нибудь тяжёлым, или... или не трескать, совсем не трескать.– Библиотека в твоём распоряжении. Ищи.

Иду между стеллажами, верчу головой, пытаясь найти хоть что-то похожее. Корешки, корешки, свитки в футлярах, какие-то шкатулки с непонятными значками. В голове каша. Символ, три витка, завитки, змеиные хвосты. Я шепчу это под нос, как мантру, чтобы не забыть. Глаза разбегаются. Здесь этого добра тонны. Как вообще можно что-то найти в этом хаосе?Останавливаюсь, зажмуриваюсь, тру виски пальцами. Вдох-выдох. Спокойно, Мия. Ты в цирке работала, ты умеешь собираться. Просто представь, что это не библиотека, а реквизиторская, и тебе надо найти конкретную ленточку для номера. Методом тыка, сканирования, и своим фирминым: глаза боятся, а руки делают.

– Не там смотришь, – доносится сзади ленивый голос.Сердце ухает в пятки и тут же возвращается обратно, разогнанное, тяжёлое. Я думала, он остался в кресле, что у меня есть минута, чтобы прийти в себя. Наивная.Оборачиваюсь. Сайхан стоит в проходе между стеллажами, опираясь плечом на корешки. Глаза его блестят в полумраке, вертикальные зрачки чуть расширены, и я не могу понять, то ли ему просто весело, то ли он тоже... нет, бред. Он император, у него империя, наложницы, дела государственные, а я так ...– А где надо? – бурчу я.

– Выше, – он кивает куда-то вверх. – Древние свитки, те, что с настоящими символами, хранятся на верхних ярусах. Чтобы всякие... любопытные... не достали случайно.

– Всякие любопытные это я? – уточняю, хотя ответ знаю заранее.

– Это ты сама сказала, – в голосе улыбка, я её слышу, и ненавижу себя за то, что мне эта улыбка нравится.

Задираю голову. Там, на самом верху, почти под потолком, виднеется ряд свитков. Кожаные футляры, тёмные, с золотым тиснением. И на одном из них... сердце пропускает удар. Спираль. Та самая. Три витка. Завитки на концах.– Там! – выдыхаю я и подпрыгиваю на месте, пытаясь дотянуться.Руки взлетают вверх, пальцы растопырены, я тянусь изо всех сил, становлюсь на цыпочки, сандалии скользят по гладкому каменному полу, но бесполезно. Слишком высоко. Оглядываюсь в поисках стремянки. Ничего. Ни стула, ни табуретки, ни хвоста, на который можно было бы... стоп. Сайхан стоит в двух шагах, скрестив руки на груди. И улыбается. Вот же...– А ты не хочешь... ну...Жар приливает к лицу, шее, ключицам, заливает всё краской стыда. Ну почему, почему я не могу просто сказать: Помоги мне, пожалуйста? Почему это звучит как признание в чём-то постыдном?– .... помочь?– Я думал, ты справишься сама.

– Свиток высоко, – цежу я сквозь зубы. – Я не достаю.– Я вижу.Сайхан не двигается, просто стоит и смотрит, как я мечусь между гордостью и желанием добраться до этого чёртового свитка.

– И ты будешь просто стоять и смотреть?

– А что ты предлагаешь?Я открываю рот. Закрываю. Он издевается. Он просто издевается, гад ползучий. И что самое бесячее, у него это так красиво получается, что я готова аплодировать. Если бы не была так занята, пытаясь не лопнуть от злости и смущения одновременно.

– Ладно, – выдыхаю я. – Сайхан, будь добр, помоги мне, пожалуйста, достать тот свиток.

– Другое дело.Он скользит ближе. Поднимает руку, но даже в полном росте не дотягивается, свиток слишком высоко. Тогда опускает руку и поворачивается ко мне.– Не бойся, – говорит он и хвост обвивает мою талию.Мягко. Почти невесомо. Сначала просто касание, прохладная гладкая чешуя прижимается к ткани платья, потом он затягивает петлю, фиксирует, берёт в плен, и тянет вверх. Земля уходит из-под ног. Я взлетаю.Хвост держит надёжно, как самая лучшая страховка, которая у меня когда-либо была. Только страховка обычно холодная и железная, а это живое, тёплое (или прохладное?), и от этого прикосновения по всему телу разбегаются мурашки, волна за волной, от талии вверх к груди, вниз к ногам, которые болтаются в воздухе.Свиток приближается. Уже можно дотянуться рукой. Ещё чуть-чуть... Пальцы смыкаются на прохладной коже футляра. Мой. Я держу его. Билет домой у меня в руках.

– Есть!Прижимаю футляр к самому сердцу, которое, кажется, сейчас выпрыгнет и ускачет по стеллажам. Твёрдый, увесистый, настоящий, не мираж. А потом меня чуть подбрасывает вверх, ещё на полметра, и я замираю. Мы лицом к лицу. Он смотрит прямо на меня в упор.Хвост держит на весу, я чувствую вибрацию мышц под чешуёй. Как он чуть покачивается, убаюкивая, как напрягается, когда он поправляет хватку. Это неправильно, слишком интимное. Между нами больше нет воздуха, только искры, которые сыплются от каждого взгляда.

А внизу пустота. Вокруг стеллажи, уходящие в полумрак, тысячи книг, которые молчат и смотрят. Золотая пыль танцует в лучах света, как в замедленной съёмке. Я сжимаю футляр так, что костяшки белеют. Вторая рука висит вдоль тела, пальцы подрагивают. Я не знаю, куда её деть. Уцепиться за него? За хвост? За его плечи?

Его рука поднимается и касается моего лица. Пальцы скользят по щеке, заправляют за ухо выбившуюся розовую прядь. Задерживаются там, на изгибе шеи, чуть ниже мочки. Кожа горит под его прикосновением, хотя пальцы у него прохладные, или мне снова кажется? Я уже ничего не понимаю. В ушах шумит кровь, перед глазами плывёт, и только его лицо, чёткое, хищное, остаётся в фокусе.– Ты дрожишь, – замечает он.Голос низкий, хрипловатый, прямо у моего уха, хотя губы его не шевелятся. Или шевелятся? Я не вижу, я смотрю в его глаза, и там, в вертикальных зрачках, расширенных так, что радужки почти не видно, я читаю что-то, от чего внутри всё переворачивается и замирает. Это не триумф. Не насмешка. Голод? Нежность? Что-то древнее, что было в мире ещё до того, как люди научились говорить. Что-то, чему я пока боюсь дать имя.

Второй рукой он касается моей руки, которая прижимает футляр к груди. Большим пальцем гладит костяшки. Кожа там натянута, пальцы онемели от хватки, но под его прикосновением чувствительность возвращается. Я перестаю дышать. Совсем. Воздух застыл в лёгких, и я не могу сделать вдох, потому что если вдохну, то вдохну его, а мне нельзя, совершенно нельзя. А вокруг ни звука. Даже пыль перестала кружиться, и книги..., книги затаили дыхание.

– Сайхан... – шепчу я, и сама не знаю, что хочу сказать.Шепчу его имя, как молитву, проклятие, приглашение. Прошу ли отпустить? Или не отпускать никогда? Хвост чуть сжимается, напоминание, что я в его власти. Чешуя скользит по талии, смещая платье, и я чувствую прохладу на голой коже.Он смотрит на мои губы.

Я вижу, как его взгляд скользит по лицу вниз, задерживается там, где я кусаю нижнюю губу, потому что не знаю, что делать с дыханием, сердцем, с этим телом, которое предательски тянется к нему. Его ладонь касается моего затылка, пальцы зарываются в волосы, сжимают пряди, оттягивают голову назад, открывая шею. Я чувствую его дыхание на коже частое, горячее, совсем не змеиное.Он целует меня в шею. Нежно. Сначала просто касание губами, там, где пульс бьётся чаще всего, будто спрашивает разрешения, боится, что я исчезну, растворюсь в пыли, если надавить сильнее. Но я не исчезаю. Я выгибаюсь в его хвосте, подставляясь ещё больше.Его губы скользят выше, оставляя за собой влажную, горячую дорожку, и кожа под ними расцветает мурашками, задерживается у подбородка, на секунду, на вдох, на один удар сердца, и я чувствую его дыхание совсем близко, на границе, где моё становится его. Следом уголок губ. Самое краешком, едва ощутимо. Мир сужается до этой точки, перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.Его язык скользит по моей нижней губе, пробуя, требуя, губы приоткрываются сами, впуская его. Он тут же углубляет поцелуй, жадно, словно ждал этого момента тысячу лет... или двадцать. А может всю свою бесконечную жизнь нага. Цепляюсь свободной рукой в его рубашку, притягиваю ближе, хотя ближе уже некуда. Между нами только ткань моя, его, и этот футляр, который я всё ещё сжимаю в руках, как последнюю связь с реальностью.Вкус его, мята, сандал, и что-то терпкое, от чего кружится голова. Или это от нехватки воздуха? Я не знаю. Мне плевать. Я тону в нём, в его запахе, руках, хвосте, который чуть покачивает меня, будто говорит: «Я держу тебя, не бойся».

Поцелуй становится глубже, жарче. Сайхан кусает мою губу, легонько, едва касаясь клыками, и по телу простреливает током, от губ до самых кончиков пальцев ног, которые поджимаются в сандалиях. Я стону в его рот, и чувствую, как он улыбается. Улыбается, зараза, прямо в поцелуй. И мне всё равно. Всё равно, что он император, что вокруг библиотека, а я вишу в воздухе, обвитая хвостом. Это самый прекрасный плен в моей жизни.

Отпускаю его рубашку, тянусь выше, к лицу, пальцами касаюсь скул, спускаюсь к шее, чувствуя, как бьётся его пульс под кожей. Часто. Сильно. Совсем не по-змеиному. Хвост подо мной сжимается крепче, прижимает меня к нему ещё ближе, если это вообще возможно. Чешуя скользит по голой коже там, где платье задралось, я тянусь к нему, углубляя поцелуй, язык встречается с его языком, и это уже не нежность, это голод. Мы оба голодны, по-разному, но сейчас этот голод совпадает. И это прекрасно.– Мия...

Открываю рот, чтобы сказать что-то важное, то что нельзя говорить. Слова, о которых потом буду жалеть, уже рвутся наружу , если не скажу, задохнусь.

– Я...Позади скрипнули петли. Хвост Сайхана сжался вокруг моей талии жёстко, по-хозяйски, задвигая меня в сторону. Дверь открылась.

Советник против поцелуя

Эхо заметалось между стеллажами, взбудоражило пыль, заставило книги вздрогнуть на полках. Я вздрагиваю тоже – всем телом, дёргаюсь в хвосте, и Сайхан рефлекторно прижимает меня крепче, не давая упасть. Но поцелуй оборван. Магия рассыпалась вдребезги.

– Ваше величество, простите за вторжение, но советники...Сайхан замирает. Хвост на моей талии не просто дёргается, он инстинктивно сжимается, обвивая меня ещё на пол-оборота. Чешуя скользит по платью с тихим шелестом, я чувствую каждую чешуйку через тонкую ткань – прохладные, гладкие, живые. Собственнический жест. Защитный. Мы оба смотрим на дверь.